— Вера, ну вы же понимаете, что такой ребёнок не мог получиться от нашего рода.
Вера стояла у плиты и переворачивала котлету. Котлета шипела. Вера молчала. Примерно семь секунд она молчала, потому что именно столько времени ей требовалось, чтобы не сказать то, что она на самом деле думала.
— Наш род, Лидия Павловна, это вы, Борис Иванович и Кирилл. Трое человек. Это не род, это семья.
Свекровь поставила сумку на табурет с видом человека, который только что произнёс нечто историческое и теперь ждёт аплодисментов. Лидия Павловна Сурикова, пятьдесят семь лет, бывший преподаватель черчения в техникуме, а по собственному убеждению, потомственная петербургская интеллигенция в третьем поколении. Доказательств этому никто никогда не видел, кроме пожелтевшей фотографии какого-то мужчины в пенсне, которую она держала в рамке на серванте. Мужчина в пенсне мог быть кем угодно.
— Я говорю о генетике, — произнесла Лидия Павловна, расстёгивая пальто. — О природе вещей. Кирилл светлый, голубоглазый. Борис Иванович светлый. Я в молодости была почти рыжая. А ваш Митенька…
— Наш Митенька, — поправила Вера.
— Наш Митенька смуглый, темноглазый и черноволосый, — закончила свекровь, как будто зачитывала обвинительное заключение. — Вы не находите это странным?
Вера нашла. Она находила это странным с того самого момента, как акушерка положила ей на грудь маленький тёплый свёрток, и Вера посмотрела на сына, а потом на Кирилла, который стоял рядом с букетом хризантем и улыбался так широко, что, казалось, уши у него сейчас сползут за затылок. Кирилл был счастлив. Кирилл совершенно не замечал никакого противоречия. Вера решила, что природа иногда делает фокусы, и оставила этот вопрос в той части головы, где хранятся вещи, о которых лучше не думать в роддоме.
— Митя похож на моего дедушку, — сказала Вера. — По маминой линии. Он тоже был смуглый.
Это была правда. Дедушка Николай Степанович действительно был очень смуглым, темноволосым человеком, любившим огород и молчание. Но Лидия Павловна посмотрела на Веру с таким выражением, с каким опытный следователь смотрит на свидетеля, который только что сказал что-то подозрительно удобное.
— Разумеется, — сказала она. — Разумеется, дедушка.
Котлета подгорела.
Это был не первый такой разговор. И не второй. Если считать с самого начала, то есть с того августа, когда Кирилл привёл Веру знакомиться с родителями, подобных разговоров набралось бы на отдельный сборник. Вера тогда работала лаборантом в городской ветеринарной клинике, жила с родителями в двушке на Ленинском проспекте, и Лидия Павловна при первой же встрече спросила, не думает ли Вера получить второе высшее образование. Это был не вопрос. Это было предложение, от которого не отказываются.
Кирилл тогда сказал: «Мама просто интересуется», и Вера ему почти поверила. Кирилл Суриков, двадцать девять лет, инженер-конструктор в проектном бюро, светлоглазый, светловолосый, очень добрый и очень удобный для всех вокруг человек. Он умел соглашаться так мягко, что человек напротив не сразу понимал, что его только что убедили в чём-то совершенно ненужном. С матерью этот метод не работал в обратную сторону. С матерью Кирилл просто соглашался.
Они поженились через восемь месяцев после знакомства. Свадьба была скромная, Лидия Павловна назвала её «камерной» и произнесла тост про то, что настоящее торжество духа не требует внешних атрибутов. Родители Веры, оба инженеры на пенсии, переглянулись и молча выпили шампанское. Папа потом сказал: «Интересная женщина». Мама не сказала ничего, но лицо у неё было говорящее.
Первые три года брака Вера запомнила не событиями, а ощущениями. Ощущение, что дверной звонок в их квартире звонит всегда некстати. Лидия Павловна приходила без предупреждения, потому что «в приличных семьях не звонят заранее своим». Она приносила с собой мнение о том, как надо расставить мебель, как правильно варить борщ (Вера варила неправильно), почему ламинат в прихожей — признак дурного вкуса, и когда уже наконец Кирилл получит повышение, потому что его коллега Женя уже стал начальником отдела, а Кирилл, судя по всему, не торопится.
Борис Иванович приходил вместе с женой и немедленно занимал кресло у телевизора. Ему было шестьдесят лет, он работал когда-то технологом на заводе, теперь был на пенсии, и главным его занятием стало чтение газеты с таким видом, будто в газете содержится информация, недоступная остальным. Борис Иванович почти не разговаривал. Иногда он говорил «да» или «нет», иногда просил чаю, иногда уходил покурить на балкон, хотя официально бросил курить три года назад. Вера его не боялась. Вера его практически не замечала, и это, как потом выяснилось, было её единственной ошибкой.
Митя родился в феврале, в самые сильные морозы. Кирилл плакал в коридоре роддома, и акушерка потом рассказала Вере, что папаша там совсем расклеился, хороший знак. Вера лежала и смотрела в потолок, и думала, что теперь всё будет иначе. Она не знала, в какую сторону иначе, но была уверена, что в какую-то.
Ребёнок был маленький, тёплый и тёмный, как спелая слива. Тёмные глаза смотрели серьёзно. Тёмные волосы лежали аккуратно. Кирилл смотрел на сына с таким выражением, что у Веры щипало в носу. Лидия Павловна приехала на следующий день, посмотрела на внука поверх очков и сказала:
— Интересный мальчик. Очень… южный.
Вера тогда не придала этому значения. У неё была температура тридцать семь и два, грудное молоко никак не хотело вырабатываться в нужном количестве, и слово «южный» прошло мимо, как автобус не той маршрутки.
Но Лидия Павловна не забыла.
Следующие восемь месяцев она методично и негромко, так, чтобы слышал только Кирилл, вела разговоры о генетике, о природе, о том, что в их роду никогда не было темноволосых, и о том, что дедушка Веры, которого никто из них лично не знал, это, конечно, замечательная версия. Кирилл слушал и молчал. Потом молчал дома. Потом начал смотреть на Митю как-то чуть иначе, с лёгкой запинкой перед тем, как взять его на руки.
Вера это видела. Вера всё это видела очень хорошо.
В ноябре, когда Мите исполнилось восемь месяцев, Кирилл пришёл домой раньше обычного, сел на кухне и долго смотрел в чашку с чаем. Вера кормила Митю в комнате. Она слышала, как Кирилл вздыхает. Один раз, второй, третий.
— Кирилл, — позвала она. — Либо скажи, либо перестань вздыхать. Митя засыпает.
Кирилл пришёл в дверь и встал, опираясь о косяк. Голубые глаза смотрели виновато, как у лабрадора, который разбил вазу.
— Мама считает, что нам нужно сделать тест. На отцовство.
Вера не сразу ответила. Она переложила Митю в кроватку, поправила одеяло, выпрямилась и посмотрела на мужа.
— Твоя мама так считает.
— Ну… да. Она говорит, что это просто для спокойствия. Что мы сдадим, убедимся, и всё.
— Чьё спокойствие, Кирилл?
Он снова стал смотреть мимо. Это была его любимая позиция в сложных разговорах: смотреть примерно в сторону окна, как будто за окном происходит что-то очень интересное. За окном был ноябрь и припаркованные машины.
— Мам беспокоит, что Митя не похож…
— Митя похож на моего дедушку, — сказала Вера ровно. — Я тебе уже объясняла. И твоей маме объясняла. Гены — это не арифметика, Кирилл.
— Я понимаю.
— Не уверена.
Он потёр лоб. Потом посмотрел на неё.
— Верочка, ну если нам нечего скрывать, то зачем отказываться? Сдадим тест, и мама успокоится, и всё.
Это было самое неудачное, что он мог сказать. Вера потом много раз прокручивала этот момент и думала: если бы он сказал «я хочу быть уверен», она бы обиделась, но поняла. Если бы он сказал «я тоже сомневаюсь», ей было бы больно, но честно. Но он сказал «мама успокоится», и это было про другое. Это было про то, что в их семье уже три года было так: мама расстраивается, мама сомневается, мама считает, и значит, все остальные подстраиваются.
— Хорошо, — сказала Вера.
Кирилл заметно выдохнул.
— Только у меня есть условия.
Выдох остановился на полпути.
— Условия?
— Да. Если тест подтвердит отцовство, а он подтвердит, твоя мать встаёт на колени и извиняется. При нас обоих. Не по телефону, не запиской, не через тебя. Лично, при мне, вслух.
Кирилл открыл рот.
— И больше, — продолжала Вера, — никогда не приходит к нам без приглашения. Никогда. Позвонила, спросила, мы сказали «приходи» — тогда да. Без этого — нет.
— Вера, она же мать…
— Она мать, которая три года намекает, что я изменяла мужу. Это не мелочь, Кирилл.
Он помолчал. За окном проехала машина с включёнными фарами.
— И второе условие, — сказала Вера. — Тест делаем расширенный. На всех пятерых. На меня, на тебя, на Митю, на Лидию Павловну и на Бориса Ивановича.
Кирилл посмотрел на неё с искренним непониманием.
— Зачем на родителей?
— Просто так, — сказала Вера. — Для полноты картины. Раз уж мы занялись семейной генетикой.
Она сама не могла объяснить, что именно ею двигало в тот момент. Не подозрение. Не план. Скорее что-то вроде чутья, того самого, которое иногда говорит человеку: потяни вот за эту нитку. Просто потяни. Посмотри, что будет.
Кирилл согласился. Он соглашался почти на всё, если дать ему достаточно времени и не повышать голос.
Лидия Павловна услышала про условия по телефону и некоторое время молчала в трубку так, что Вера слышала её дыхание. Потом сказала, что условие про извинения это, конечно, унизительно, но она человек достаточно широких взглядов, чтобы выполнить любое требование, которое будет немедленно опровергнуто реальностью. Про расширенный тест она сказала «ну и прекрасно» с таким видом, будто это её идея.
Лабораторию выбирала лично Лидия Павловна. Она потратила на это два дня, изучила сайты, позвонила в несколько мест и остановилась на «ГеноТесте», потому что там был самый дорогой пакет и слово «профессиональный» встречалось на главной странице шесть раз. Она объяснила Кириллу, что экономить на таких вещах нельзя, и Кирилл оплатил тест. Вера наблюдала за всем этим с тем особым спокойствием, которое бывает у людей, когда они уже приняли решение и теперь просто ждут.
Мазки брали в субботу. Все пятеро приехали в лабораторию на Садовой улице: светлый коридор, пластиковые стулья, девочка на ресепшене с гладко забранными волосами. Лидия Павловна вошла первой, как человек, пришедший получать награду. Борис Иванович шёл последним и смотрел под ноги. Вера держала Митю на руках. Митя грыз уголок пелёнки и был совершенно невозмутим.
Процедура заняла пятнадцать минут на всех. Потом девочка на ресепшене объяснила, что результаты будут готовы через три недели, потому что расширенный пакет требует дополнительного времени.
Три недели. Двадцать один день.
Вера потом думала, что эти три недели были, пожалуй, самыми тихими за все три года их брака. Не тихими в смысле спокойными, а тихими в смысле звонков не было, прихода без предупреждения не было, и даже Лидия Павловна, судя по всему, считала неуместным давить на невестку в период ожидания результатов. Это было похоже на перемирие перед финальной битвой, когда обе стороны знают, что сражение неизбежно, и пока просто точат своё.
Кирилл в эти три недели был как вода, которую подогрели, но не довели до кипения. Он приходил домой, ужинал, играл с Митей, мыл посуду, ложился спать. По утрам пил кофе и смотрел в телефон. Один раз сказал: «Всё будет хорошо». Вера ответила: «Я знаю». Это был, пожалуй, самый честный их разговор за эти три недели.
Она не злилась на него. Злость требует энергии, а Вера берегла энергию. Она кормила Митю, ходила в магазин, два раза съездила к родителям. Мама спросила, всё ли в порядке. Вера сказала: «Разберёмся». Мама налила ей чаю с малиной и не стала задавать больше вопросов. За это Вера любила маму отдельной, тихой любовью.
Папа сказал из-за газеты: «Этот Кирилл нормальный парень. Просто у него мать».
Вера согласилась, что именно так.
Результаты пришли в пятницу, в половине второго дня. Вере написали на электронную почту, что пакет готов и она может забрать его лично или получить в электронном виде. Вера ответила, что получит лично, и написала всем участникам, что в субботу в двенадцать все собираются у неё дома.
Лидия Павловна ответила немедленно: «Буду». Борис Иванович не ответил ничего, потому что электронной почтой не пользовался, и Кирилл передал ему устно. Кирилл написал Вере: «Ты уверена, что хочешь делать это дома?». Вера написала: «Да».
В субботу утром она съездила в лабораторию одна. Митю оставила с Кириллом. Взяла конверт, вышла на улицу, постояла на ступеньках. Ноябрь к тому времени перешёл в декабрь, и было уже совсем холодно, и дыхание было видно в воздухе. Вера держала конверт двумя руками, как держат что-то хрупкое, хотя это был просто плотный белый конверт с логотипом «ГеноТеста» в углу.
Она не открывала его на улице. Это было бы неправильно.
К двенадцати все собрались. Лидия Павловна пришла в своём парадном сером костюме, который она надевала на важные мероприятия. Борис Иванович был в свитере и выглядел, как обычно, так, будто его попросили подержать чужой пакет и он не знает, куда его поставить. Кирилл заварил кофе. Митя спал в кроватке.
Вера достала конверт.
— Это расширенный пакет, — сказала она. — Здесь результаты для всех пятерых. Основной тест на отцовство и дополнительный анализ родственных связей.
— Давайте уже, — сказала Лидия Павловна. Голос у неё был собранный, как перед экзаменом, который она точно сдаст.
Вера вскрыла конверт. Документов было несколько листов. Она прочитала первый.
— Основной результат. Анализ ДНК подтверждает биологическое отцовство Кирилла Борисовича Сурикова в отношении Дмитрия Кирилловича Сурикова с вероятностью девяносто девять целых девяносто девять сотых процента.
В комнате стало очень тихо.
Кирилл медленно выдохнул. Потом быстро встал и шагнул к Вере.
— Вера, я…
— Подожди, — сказала она. — Это ещё не всё.
Лидия Павловна уже открыла рот, уже набирала воздух для той речи, которую она, очевидно, готовила три недели. Про то, что она всё равно беспокоилась как мать, и что результат, конечно, хорошо, и что Вера должна понять её правильно, и что, может быть, теперь они наконец смогут двигаться дальше.
— Подождите, Лидия Павловна, — сказала Вера. — Здесь ещё второй лист.
Она взяла второй лист. Прочитала. Потом ещё раз, уже медленнее. Потом подняла глаза на Бориса Ивановича.
Борис Иванович смотрел на неё. Первый раз за всё это время он смотрел на неё очень внимательно, и лицо у него было не пустое, как обычно, а какое-то особенное: человек, который шёл по мосту и вдруг услышал под ногами треск.
— Расширенный анализ родственных связей, — сказала Вера. — Результаты для Сурикова Бориса Ивановича. В базе данных лаборатории, при проведении расширенного родственного скрининга, выявлено частичное совпадение ДНК с образцом, зарегистрированным как добровольный донорский профиль. Совпадение соответствует биологической связи типа «родитель-ребёнок». Биологический ребёнок Сурикова Бориса Ивановича. Пол: женский. Возраст при регистрации профиля: двадцать восемь лет.
Она положила листок на стол.
Лидия Павловна смотрела на бумагу. Потом на Бориса Ивановича. Потом снова на бумагу. Потом у неё очень медленно, как у куклы, у которой заканчивается завод, начало меняться выражение лица.
— Боря, — сказала она.
Борис Иванович смотрел в стол.
— Борис Иванович, — сказала она снова, и голос у неё был уже другой: не тот командный, хорошо поставленный голос преподавателя черчения и знатной петербургской дамы, а другой, тонкий и неудобный, как плохо подогнанная дверь. — Боря, это что такое?
— Лида, — сказал он.
— Что «Лида»?
— Лида, это было очень давно.
В комнате продолжала стоять та же тишина, только теперь она была другой по составу. Кирилл стоял у окна и смотрел на отца с выражением человека, который привык к тому, что отец является частью интерьера, и вдруг выясняет, что интерьер жил своей жизнью всё это время.
— Давно, — повторила Лидия Павловна. Она произнесла это слово очень ровно, как произносят слово, которое нужно как-то переварить перед тем, как реагировать. — Ей двадцать восемь лет. Двадцать восемь. Кириллу двадцать девять. Ты что, одновременно…
— Лида, прошу тебя.
— Не проси меня!
Голос у неё сорвался. Лидия Павловна Сурикова, которая всегда говорила именно то, что считала нужным, именно тем голосом, который считала подходящим, в эту минуту говорила без всякого контроля, и это было, пожалуй, первый раз, что Вера видела её по-настоящему.
— Ты всё это время платил деньги? — продолжала она. — Алименты? Всё это время, пока я здесь, пока я думала, что наша семья…
— Лида.
— Молчи! — Она повернулась к Вере. Быстро, резко, как птица. — Вы это знали? Вы специально заказали расширенный тест, потому что знали?
— Я ничего не знала, — сказала Вера. — Я просто решила, что если уж делать тест, то делать честно. Для всех.
Это была правда. Полная правда. Она не знала. У неё было только то чутьё про нитку, и нитка оказалась прикреплена совсем к другому месту.
— Папа, — сказал Кирилл от окна. Голос у него был как у человека, который пытается собрать разбитую чашку и понимает, что некоторых осколков не хватает. — Папа, у меня есть сестра?
Борис Иванович поднял голову. И вот тут, первый раз за весь этот день, за весь этот год, за всё то время, что Вера его знала, лицо у него стало живым. Не виноватым, не испуганным, а живым. Он посмотрел на сына и сказал:
— Да. Есть. Её зовут Катя. Она живёт в Екатеринбурге. У неё есть сын, твой племянник. Ему три года.
Лидия Павловна издала звук, не поддающийся описанию в приличном тексте. Что-то среднее между всхлипом и возгласом, коротко и очень выразительно.
Потом она встала, взяла сумку, надела пальто прямо в комнате, неловко попадая руками в рукава, и вышла. Дверь она не хлопнула. Это было почти хуже, чем если бы хлопнула, потому что тихо закрытая дверь человека в таком состоянии говорила о том, что всё происходящее она обрабатывает где-то глубоко внутри, и что выйдет это наружу потом, и непредсказуемо.
Борис Иванович смотрел на закрытую дверь. Потом посмотрел на Кирилла.
— Прости, — сказал он.
— За что именно? — спросил Кирилл. Не зло, а честно. Ему действительно нужно было понять.
— За то, что не сказал раньше. За то, что тебе пришлось узнать вот так.
— Ты знал, что она здесь?
— Катя? В базе зарегистрировалась два года назад. Я тогда получил уведомление. Она не знала, что я согласился на тест вместе с вами, иначе бы она… Я не думал, что так получится.
— Ты хотел её найти?
Борис Иванович помолчал.
— Я уже нашёл. Мы переписываемся. Уже полгода. Я не знал, как сказать Лиде.
Кирилл сел обратно на стул. Взял свою чашку с кофе, которая давно остыла, и подержал её в руках.
— Иди, пап, — сказал он наконец. — Найди маму. Поговори с ней.
— Кирилл…
— Иди. Нам сейчас нужно побыть.
Борис Иванович оделся молча и вышел. На этот раз тоже тихо.
Вера убрала бумаги в конверт. Кирилл сидел у стола и смотрел на свою чашку. Из кроватки в комнате донёсся звук — Митя зашевелился во сне, издал короткое недовольное «ммм» и затих снова.
— Ему снится что-то, — сказала Вера.
— Угу.
— Кирилл.
— Я слушаю.
— Ты должен сказать мне кое-что.
Он поднял голову. Голубые глаза смотрели на неё, и в них было всё то, что накопилось за три месяца ожидания этого разговора: стыд, облегчение, что-то похожее на растерянность взрослого человека, который только что понял, что несколько месяцев своей жизни думал о жене то, о чём не должен был думать.
— Я был неправ, — сказал он. — Я позволил маме… я позволил себе…
— Да, — сказала Вера.
— Прости меня.
Она посмотрела на него. Кирилл Суриков, двадцать девять лет, светлый и голубоглазый, очень добрый, очень удобный для всех вокруг. Отец Мити. Её муж уже четвёртый год. Человек, который три месяца назад смотрел на собственного сына с лёгкой запинкой, потому что мама сказала, что что-то здесь не так.
— Я подумаю, — сказала она.
Это тоже была правда. Не злость, не закрытая дверь, не финальная точка. Просто — подумаю. Потому что прощение, если оно настоящее, это не кнопка, которую нажимают по требованию. Это процесс. Иногда долгий.
Кирилл кивнул. Он понял.
Про условие про извинения Лидии Павловны они в тот день не говорили. Лидии Павловны в комнате не было, а заочные извинения Вере были неинтересны. Она думала об этом потом, и решила, что условие остаётся в силе, и что она подождёт. Может быть, свекровь придёт. Может быть, нет. В конце концов, у Лидии Павловны сейчас были дела поважнее, чем стоять на коленях перед невесткой.
В январе Кирилл поговорил с родителями серьёзно. Этот разговор Вера не слышала, она была с Митей в другой комнате, но когда Кирилл вернулся, лицо у него было усталым и каким-то новым, как у человека, который сделал что-то трудное и знает, что сделал правильно.
— Я сказал им, что они приходят по приглашению. Оба. Всегда. Без исключений.
— Хорошо, — сказала Вера.
— Мама не согласилась. Она сказала, что это оскорбительно.
— Это её право так считать.
— Я сказал, что это наше право так жить.
Вера посмотрела на него.
— Это было трудно?
— Очень, — сказал он честно.
Лидия Павловна после этого разговора не пришла. Неделю, другую, месяц. Она звонила Кириллу, долго и обстоятельно, и Кирилл выходил с телефоном на балкон и возвращался оттуда с таким видом, будто час провёл на холодном ветру, что, собственно, и было правдой.
В феврале Вера услышала, что Лидия Павловна подала на развод.
Это она узнала от самого Кирилла, который узнал от Бориса Ивановича, который сообщил об этом коротко и без подробностей. Развод после тридцати одного года брака. Раздел квартиры, дачи, накоплений. Юристы, суды, долгая некрасивая история, которая выплеснулась в несколько месяцев судебных заседаний. Лидия Павловна, судя по всему, решила, что если уж рушить, то всё сразу и с документами.
Борис Иванович уехал к сестре на время, пока решался вопрос с жильём.
А потом поехал в Екатеринбург.
Это Вера узнала случайно, от Кирилла, который получил от отца короткое сообщение с фотографией: мужчина в свитере и маленький мальчик лет трёх стоят на каком-то бульваре. Мальчик держит деда за руку и смотрит в камеру очень серьёзно. У мальчика тёмные глаза.
Кирилл показал ей фотографию молча.
— Племянник, — сказала Вера.
— Да.
— Симпатичный.
— Да.
Они оба смотрели на фотографию. Митя в этот момент сидел на полу между ними и пытался снять носок. Это занятие занимало его уже минут пять и давалось с очевидным трудом, но он не сдавался.
Потом Кирилл убрал телефон и сказал:
— Ты знаешь, что мне в этом всём странно? Папа. Он тридцать лет был как мебель. А сейчас пишет, что они с Катей ходили в театр. Что внука зовут Алёша. Что Катя печёт очень хорошие пироги. Три сообщения за неделю. Это больше, чем за последние три года.
— Люди иногда просыпаются, — сказала Вера. — Когда деваться уже некуда.
— Это несправедливо.
— Многое несправедливо.
Митя наконец снял носок и немедленно засунул его в рот. Вера молниеносно вытащила. Митя посмотрел на неё с упрёком.
— Лидия Павловна звонила сегодня, — сказал Кирилл.
— Я знаю. Я видела на определителе.
— Я взял трубку.
— И?
— Она спросила, как Митя. Я сказал, что хорошо. Она помолчала. Потом сказала, что, наверное, мы могли бы… что она хотела бы как-нибудь… — Он остановился. — В общем, она не договорила. Сказала, что перезвонит.
Вера убрала с пола носок.
— Перезвонит, значит, перезвонит.
— Ты примешь её?
Вера подумала. Честно подумала, без спешки. Про три года, про приходы без звонка, про «южный ребёнок», про «чужая кровь» и про девяносто девять целых девяносто девять сотых процента.
— Если позвонит заранее, скажет, когда хочет прийти, и мы скажем «да», то приму.
— А условие?
— Условие в силе.
Кирилл помолчал.
— Она не встанет на колени.
— Это её выбор.
Они помолчали оба. В этом молчании было много всего, но оно не было тяжёлым. Скорее как комната, которую давно не проветривали и наконец открыли окно: сквозняк неприятный, но воздух уже другой.
Тяжбы с Лидией Павловной по поводу имущества растянулись на несколько месяцев. Борис Иванович, по словам Кирилла, вёл себя в этих переговорах спокойно и почти безразлично: ему досталась меньшая доля, и он, судя по всему, был согласен. Он звонил Кириллу раз в неделю, рассказывал про Алёшу, про Катю, про то, как они вместе ходят на каток. Голос у него был, по словам Кирилла, другой. Не тот голос человека с газетой в кресле. Голос человека, который вдруг понял, что жизнь ещё не вся.
Это было странно слышать. Но не плохо.
Весной Вера вернулась на работу. Митю устроили к ясельной группе нянечки, которая жила в соседнем доме. Нянечка была женщина пятидесяти пяти лет по имени Галина Николаевна, и она сразу же полюбила Митю так, как любят маленьких смуглых серьёзных детей, которые с первого дня смотрят на тебя так, будто уже всё про тебя поняли.
— Глаза у него умные, — сказала Галина Николаевна Вере при первом знакомстве. — Это дедушкины глаза?
— Дедушкины, — сказала Вера. — По маминой линии.
Галина Николаевна кивнула с видом человека, который сразу так и думал.
В мае пришло короткое письмо. Бумажное, в конверте, написанное от руки. Обратный адрес — Лидия Павловна Сурикова, теперь по другому адресу, в квартире поменьше, которая ей досталась по итогам всех переговоров.
Кирилл прочитал вслух.
«Кирилл, я понимаю, что между нами много всего. Я не прошу тебя это сразу забыть. Я прошу разрешения увидеть Митю. Если Вера позволит, я готова соблюдать любые условия. Позвони, когда сочтёшь нужным. Мама».
Кирилл опустил письмо.
— Что скажешь?
Вера долго смотрела в окно. На улице было уже совсем тепло, и каштан под окном, который всю зиму стоял голым и скучным, вдруг за последнюю неделю накрылся зелёным так стремительно, что казалось невозможным.
— Позвони ей, — сказала Вера наконец.
— Да?
— Да. Скажи, что мы думаем. Что дадим ответ через неделю. И что условие про колени я не снимаю, но я готова обсудить форму.
— Форму?
— Извинения не обязательно должны выглядеть как в кино. Главное, чтобы они были настоящие.
Кирилл смотрел на неё.
— Ты её простила?
Вера покачала головой.
— Нет. Но я не хочу держать всё это вечно. Это тяжело. Устаёшь.
Он кивнул медленно, как кивают, когда слышат что-то, что давно хотели услышать, но не знали, как спросить.
Митя, который до этого сидел на полу с деревянными кубиками, вдруг поднял голову и посмотрел на них обоих. Тёмные глаза, серьёзное лицо. Потом он взял кубик, протянул его Кириллу и сказал очень отчётливо: «Па».
Это было его первое слово. Не «мама», не «дай», не «нет». «Па».
Кирилл взял кубик. Сел прямо на пол рядом с сыном. Посмотрел на него, потом поднял глаза на Веру.
— Он сказал «па», — произнёс он с таким выражением, будто это было что-то, во что трудно поверить, хотя видишь это прямо сейчас, прямо своими глазами.
— Слышу, — сказала Вера.
— Вер.
— Что?
— Ужин ты сегодня готовила или я?
— Я, — сказала она. — Там в холодильнике суп.
— Хорошо, — сказал Кирилл. Он смотрел на Митю, который уже потянулся за следующим кубиком. — Хорошо.
Вера встала, чтобы разогреть суп. За окном шелестел каштан. В коридоре лежала стопка Митиных вещей, которые надо было разобрать ещё в понедельник, но так и не дошли руки. На холодильнике висел рисунок, который Вера нашла в ящике стола, нарисованный ею самой ещё до замужества: просто дом, кривое дерево и солнце с лучами. Она не помнила, когда его нарисовала. Но он висел там уже два года, и она его не снимала.
Суп начал закипать.
— Кирилл, — позвала она. — Митю надо покормить до нас, иначе потом уже не захочет.
— Иду, — отозвался он из комнаты. — Сейчас.
И жизнь продолжалась дальше. Не идеально. Не плохо. Просто дальше.
