Дождь в тот день зарядил с самого утра, мелкий, нудный, будто кто-то на небе сидел и сеял через сито. Галина Петровна вышла из поликлиники в половине третьего, раскрыла зонт и сразу пожалела, что не поехала на машине. Но муж забрал её с утра по своим делам, а в городе парковаться было негде, вот и пришлось идти пешком через парк.
Парк в их районном городке был небольшой и запущенный. Аллеи в трещинах, лавочки в облупленной краске, посреди стоял фонтан без воды, на дне которого второй год росла берёзка. Галина Петровна шагала, глядя под ноги, чтобы не угодить в лужу, и думала о своём. Давление опять скакало, на работе шла инвентаризация, а до дня рождения сына оставалась всего неделя, и надо было что-то придумать с подарком.
Она не то, чтобы услышала, а скорее почувствовала писк. Тоненький, жалобный, как у мокрого цыплёнка. Остановилась. Писк повторился из-под куста сирени возле дальней лавочки.
– Господи, только этого мне не хватало, – сказала Галина Петровна вслух и пошла дальше.
Она прошла шагов десять, и писк пошёл за ней, как нитка за иголкой. Это было уже невыносимо. Она обернулась. Из-под веток выбралось нечто грязное, мокрое, на кривых лапах. Оно проползло на брюхе по луже, поднялось, отряхнулось всем телом так, что чуть не завалилось на бок, и уставилось на неё. Глаза у него были как две мокрые смородины.
– Нет, – строго сказала Галина Петровна. – Даже не смотри на меня так.
Щенок сел. Лапы у него непомерно большие, словно ему их выдали на вырост, по какой-то ошибке. Шерсть слиплась сосульками. Он дрожал, и от этой дрожи тряслась вся его маленькая жалкая фигурка.
– Ну и чей же ты такой красивый? – спросила она, уже понимая, что проиграла.
Щенок вильнул хвостом. Хвост у него тонкий, как проволочка, с белым кончиком, и вилял он не из стороны в сторону, а кругами, как пропеллер.
В этот самый миг на аллее показался её сын Дима. Он возвращался из школы, портфель съехал на одно плечо, шапка торчала из кармана. Увидев мать, а рядом с ней существо, он остолбенел, потом взвизгнул так, что с ближайшей ветки сорвалась ворона:
– Мам! Мамочка! Это кто?! Это нам?!
– Это не нам. Это никому. Это чужая собака, – быстро заговорила Галина Петровна. – У него наверняка есть хозяин, он потерялся, вот сейчас придут и заберут.
Но Дима уже сидел на корточках в луже, прямо в школьных брюках, и щенок, захлёбываясь от счастья, лез ему на колени, лизал в нос, в подбородок, в ухо и пищал от восторга.
Они прождали полчаса. Никто не пришёл. Галина Петровна ходила по аллее, спрашивала у редких прохожих, не терял ли кто собаку. Бабка с авоськой сказала, что вчера видела, как из «Жигулей» кого-то выставили у ворот парка, но кого и когда, не разглядела, потому что без очков. Мужчина с сигаретой пожал плечами. Девочка с коляской покачала головой.
– Мам, ну он же замёрзнет, – тихо сказал Дима. Он уже снял куртку, завернул в неё щенка и держал на руках, как ребёнка. Из куртки торчала одна мордочка с мокрым носом.
Галина Петровна вздохнула так глубоко, что зонт качнулся.
– Только до вечера, – сказала она. – Только обсохнет, поест, и завтра мы ему найдём хозяев. Слышишь? Не наш он. Папа собак не переносит.
– Слышу, – быстро согласился Дима, и по тому, как он это сказал, было ясно, что ничего он не слышит.
Дома муж Галины Петровны, Анатолий, увидел на пороге эту компанию и молча ушёл в комнату, закрыв дверь так аккуратно, как закрывают её люди, у которых внутри уже всё сказано, только вслух говорить не хочется. Щенок за вечер описал три ковра, сгрыз тапочку, опрокинул кадку с цветком и заснул на Диминой подушке, раскинув лапы и посапывая, как маленький трактор.
Утром Анатолий вышел на кухню, посмотрел на свою растерзанную тапочку, на лужу возле холодильника, на сына, который спал, обняв это чудо, и сказал жене тихо, но твёрдо:
– Галя. В квартире он жить не будет. Хоть режь.
– Я знаю, – ответила она. И сама удивилась, как легко прозвучал её голос. – Я отвезу его к маме.
***
Деревня Кобра стояла на пригорке над медленной речкой, в сорока километрах от города. Домов в ней осталось двадцать три, из них жилых одиннадцать, остальные смотрели на мир заколоченными окнами, как старики, которые давно всё поняли и ни о чём не спрашивают. В самом конце улицы, там, где дорога упиралась в лес, стоял дом Лидии Петровны, с резными наличниками, голубой калиткой и огромной яблоней у крыльца, которую посадил ещё её свёкор в год Победы.
Лидия Петровна встретила дочь на крыльце, в калошах и в платке. Руки она держала под фартуком, как всегда, когда не знала, радоваться или тревожиться.
– Галя, ты чего это без звонка? – спросила она. – Случилось чего?
– Мам, да ничего не случилось. Вот, привезла тебе гостя.
Дима вылез из машины, неся перед собой куртку с бугорком. Бугорок зашевелился, и из ворота выглянула мордочка.
Лидия Петровна посмотрела на мордочку долгим взглядом.
– Это что? – спросила она.
– Это собака, бабушка! – выпалил Дима. – Мы его в парке нашли! Он потерялся, а мама говорит, что дома нельзя, а у тебя двор большой, а мы будем приезжать каждые выходные, мы ему и миску купили, и корм, ты не думай, нам ничего не надо, только чтобы он тут пожил, пока мы…
– Пока вы чего? – спросила баба Лида.
Дима осёкся и посмотрел на мать.
– Пока найдём ему хозяев, – сказала Галина Петровна, глядя куда-то в сторону. – Мам, ну ты понимаешь. Анатолий…
– Понимаю, – сказала Лидия Петровна. – Анатолий твой, он человек аккуратный. Ему собака в доме, что мне колорадский жук в огороде.
Она протянула руки и взяла щенка. Тот сразу ткнулся носом ей в ладонь, понюхал, чихнул и деловито принялся лизать запястье, где пахло луком и мылом.
– Тощий-то какой, – сказала баба Лида, и голос её стал мягким. – Ребра как у воробья. И лапы кривые. Ой, батюшки, а ухо-то у него! Одно туда, другое сюда.
– Он необычный, – гордо сказал Дима.
– Он страшный, – честно сказала баба Лида. – Но ничего. Страшные, они долго живут.
И понесла щенка в дом.
Весь вечер за столом говорили о том о сём, и Галина Петровна всё не решалась спросить, где же Николай. Старший брат жил в соседнем селе, в семи километрах, и по всем законам родства должен был заглядывать к матери не реже двух раз в неделю. Заглядывал он, как узнала Галина, ровно два раза в неделю, по вторникам и субботам, привозил хлеб и дрова, чинил что нужно, пил чай и уходил. Сестра с ним не разговаривала вот уже три года. Он с ней тоже. Мать в эту тему не лезла, только вздыхала и крестилась.
В субботу, как по часам, к воротам подкатил старенький «УАЗ», и из него вылез Николай, крупный, медлительный, с лицом, будто вырубленным топором. Он был в отцовской куртке, потёртой, брезентовой, с вытертыми локтями. Он носил её с тех самых пор, как схоронили отца, и никто в семье не решался об этом заговаривать.
Увидев у калитки машину сестры, Николай остановился. Постоял. Потом достал из багажника мешок картошки, поставил на землю и тихо, ни к кому не обращаясь, сказал:
– Так-так.
– Коля, здравствуй, – сказала Галина Петровна и покраснела так густо, что стало заметно даже в сумерках.
– Здравствуй, – сказал Николай. Постоял ещё немного и добавил: – Мать где?
– В доме.
Он прошёл мимо неё, как проходят мимо столба. Но на крыльце остановился, потому что оттуда, из сеней, навстречу ему вылетело что-то мелкое, пёстрое и счастливое. Оно налетело на ногу, вцепилось зубами в штанину и повисло, болтая лапами.
– Это ещё что? – Николай наклонился. – Это откуда?
– Из парка, – сказал Дима, выглядывая из-за косяка.
– Блохастый, поди, – мрачно сказал Николай, но штанину у щенка отнимать не стал. Постоял, потом отцепил его осторожно двумя пальцами, как отцепляют репей. Щенок немедленно вцепился в рукав. Николай посмотрел на него сверху вниз и, как показалось Диме, чуть-чуть, одним уголком рта, усмехнулся.
– Барбос, – сказал он. – Чисто барбос. Никакой породы.
– Он будет жить у бабушки, – сказал Дима.
– Ну, пускай живёт, – сказал Николай и посмотрел на мать. – Мать, ты согласна?
– Сама не знаю, – призналась Лидия Петровна. – Навязали. Говорят, до хозяев.
– Какие там хозяева, – сказал Николай и зашёл в дом.
***
Имя щенку придумали не сразу. Дима предлагал «Рекс», «Граф», «Чубайс» и даже «Спайдермен», но баба Лида морщилась и говорила, что это не имена, а какая-то ругань.
Назвали его Прошкой, и вот как это вышло. На третий день Лидия Петровна утром обнаружила, что щенок переколдобил её хозяйство вверх дном. Из кладовки были вытащены три валенка, из огорода принесён один кабачок с отгрызенным боком, а на крыльце лежала вся обувь, какая только была в доме, аккуратно выложенная в ряд, как на витрине. Сам виновник сидел посреди этого безобразия и смотрел на хозяйку с таким видом, словно ждал награды.
– Ах ты, прохиндей, – сказала Лидия Петровна, всплеснув руками. – Ах ты, проходимец! Ты что же это, всю деревню обворовал?
Щенок вильнул хвостом.
– Прошка, – сказала она. – Чистый Прошка. У нас в деревне до войны Прошка был, пастух, так тот тоже всё куда ни попадя тащил. Ты, видать, его перерождение.
Так и прилипло. Прошка. Он откликался сразу и охотно, наклонял голову набок и смотрел так, словно хотел сказать: «А я что? Я ничего. Я хороший».
Хорошим он, конечно, не был, но был до того живым и смешным, что на него невозможно было сердиться дольше минуты.
Он боялся гусей. Гуси у соседки Клавдии Семёновны были огромные, злые и важные, ходили по дороге, как генералы на параде, и шипели на каждого, кто попадался на пути. Прошка, увидев их в первый раз, сначала решил, что это какие-то огромные белые цыплята, подбежал знакомиться и получил в нос. Взвизгнул, подскочил на метр, скатился в канаву и просидел там до вечера, пока баба Лида не вытащила его, перемазанного глиной, как булку в сметане.
После этого он гусей обходил за три двора, прижав уши, а при их виде начинал дрожать каждой шерстинкой. Клавдия Семёновна, глядя на это, хохотала над забором и кричала:
– Лидка, твой-то храбрец! Генерала гусиного испугался!
– Он не испугался, он уважает, – отвечала баба Лида. – Старших надо уважать.
Ещё он обожал баню. То есть не саму баню, а то, что в бане. Вернее, то, что за баней, потому что там лежала куча старых веников, и Прошка принимался возиться в ней с таким усердием, что вылезал оттуда весь в листьях, берёзовых прутиках и паутине и был похож на лесного чудика.
Но самое удивительное открылось на второй неделе. Баба Лида, как все пожилые люди, вечно теряла очки. Они у неё были старенькие, в тонкой железной оправе, и обитали, где угодно: то на подоконнике, то в кармане фартука, то в хлебнице, то в банке с гречкой. Лидия Петровна металась по дому, причитая, заглядывала под диван и под кровать, потом садилась на табурет и говорила в пространство:
– Всё. Помру, так и не найду.
В тот день Прошка, который весь час сидел рядом и смотрел на неё внимательно, неожиданно встал, потрусил в комнату, нырнул под комод и вылез оттуда с очками в зубах. Очки были слегка погрызены с одной стороны, но целы.
– Батюшки, – сказала Лидия Петровна и села. – Это как же?
Она взяла очки, оглядела. Прошка сидел, виляя хвостом, и ждал.
– Ну, молодец, – сказала она. – Только ты не думай, что я тебя за это хвалить буду. Дужки-то погрызены.
Но хвалить пришлось. Потому что на следующий день он нашёл её ключи от сарая, потерянные ещё в прошлом апреле. Потом платок, потом ложку, потом Димин телефон, который укатился под веранду и там затерялся. Прошка находил всё. Он словно родился с каким-то особым нюхом, не собачьим даже, а каким-то почти человеческим: безошибочно чуял, что и где лежит не на месте, и тащил это хозяйке, гордо выставив грудь.
– У тебя, Лидка, в доме не собака, а сыщик, – говорила Клавдия Семёновна. – Ты его в милицию сдавай. Будет преступников искать.
– Каких тут преступников, – отвечала баба Лида. – Тут одни гуси.
Но про себя она уже и сама видела, что щенок необыкновенный. Он не просто бегал и шалил, он будто к чему-то прислушивался, к чему-то, чего другие не слышали. Иногда он замирал посреди двора, поднимал голову, ловил носом ветер и стоял так минуту, две, а потом вдруг срывался с места и мчался куда-то, и баба Лида, провожая его взглядом, тихо говорила:
– Ишь ты. Куда тебя понесло?
А он возвращался через четверть часа, довольный, с высунутым языком, и клал к её ногам то старую варежку, то ржавый гвоздь, то обломок трубки, оставшейся от мужа.
Эту трубку Лидия Петровна взяла в руки и долго не выпускала. Петра Захаровича не было на свете уже три года. Трубка пахла давним табаком и чем-то ещё, неуловимым, тем самым, чем пахнет человек, которого любишь и которого нет.
– Ну, ну, – сказала она щенку. – Молодец. Только больше таких подарков не носи, ладно? А то я совсем расклеюсь.
***
Каждое воскресенье Галина с Димой приезжали к матери. Каждый вторник и субботу заезжал Николай. Так и повелось, что с сентября в доме стало двое гостей, которые никогда не пересекались.
Выходило это не само собой, а как-то по негласной договорённости. Галина приезжала утром и уезжала до обеда. Николай являлся к четырём. Если случалось, что кто-то из них опаздывал или торопился, они сталкивались во дворе, молча кивали друг другу и расходились. Лидия Петровна наблюдала за этой странной вежливой войной с каменным лицом, а вечерами, оставшись одна, вздыхала и разговаривала с Прошкой:
– Вот ведь, горюшко. Родные же. А как два барана.
Прошка слушал, склонив голову набок, с таким серьёзным выражением, что баба Лида даже иногда ловила себя на мысли, что он всё понимает.
А началось-то всё, как это водится, с пустяка. Три года назад, в октябре, умер Пётр Захарович. Умер тихо, во сне, на своей кровати. Всю жизнь он проработал трактористом, потом комбайнёром, потом сторожем при ферме, и даже на пенсии не сидел без дела: то крышу чинил, то лодку конопатил, то улья ставил. Был он человеком молчаливым, но добрым, как хлеб.
Когда он умер, Николай, который жил рядом и все последние годы за отцом ходил, ночевал у него, возил по врачам, ставил уколы, оказался единственным, кто был рядом в ту ночь. Галина приехала только к утру, потому что ей позвонили в шесть, а до деревни три часа тряслись по размытой дороге.
На поминках, когда все уже выпили, а выплакаться по-настоящему никто не успел, Галина, измученная дорогой и горем, вдруг сказала, глядя в стол:
– Ты бы хоть позвонил вовремя. Я бы успела попрощаться.
Николай, который всю ночь просидел у остывающего отца, а потом три часа возился с похоронами, вскинулся:
– Я тебе звонил. В три ночи. Ты не взяла.
– Я спала!
– А я не спал! Я вот этими руками его…
Он не договорил, махнул рукой, и в это мгновение Галина, сама не зная зачем, добавила то, что до самой смерти хотела бы взять обратно:
– Тебе-то хорошо. Ты тут при доме, при хозяйстве. Тебе всё достанется.
Тишина в горнице стала такой, что было слышно, как тикают ходики. Николай побелел. Потом встал, медленно, как встают очень уставшие люди, и сказал тихо:
– Барыня городская. Приехала на готовенькое.
И вышел.
С тех пор прошло три года. Сергей, средний брат, живший в Калуге, пытался их мирить, звонил обоим, приезжал, уговаривал, но каждый раз натыкался на одно и то же: сестра говорила «пусть он первый извинится», а брат только мрачно молчал и смотрел на огонь.
Никакого наследства, конечно, ни у кого и в мыслях не было, ну что там делить, дом да огород. Дело было совсем не в нём. Просто в ту ночь, у остывающего отца, в них обоих что-то сломалось, и ни один не знал, как это починить. Каждый ждал, что другой сделает первый шаг, и чем дольше ждали, тем тяжелее становилось этот шаг делать.
Лидия Петровна всё это видела и знала. Она ничего не говорила, потому что понимала: слова тут не помогут. Только готовила, убирала и ждала, как умеют ждать старые женщины, терпеливо и без надежды, но и без отчаяния.
А Прошка тем временем влюбился. Влюбился в Николая.
Началось это как-то незаметно. Сначала он просто встречал его у калитки, как встречал всех. Потом стал встречать за километр, заслышав знакомый рокот «УАЗика» ещё на въезде в деревню. Потом начал ходить за ним по пятам, как привязанный, и если Николай шёл в сарай, Прошка шёл в сарай, если во двор, то во двор, если на огород, то на огород.
– Отстань, – говорил Николай. – Чего ты липнешь, дурак лохматый?
Прошка вилял хвостом и не отставал.
Особенно он любил курточку. Ту самую отцовскую, брезентовую. Когда Николай снимал её и вешал на гвоздь в сенях, Прошка тут же приходил, ложился под ней, клал морду на лапы и лежал неподвижно, глядя на брезентовый рукав. Лежал так по часу, по два, и только когда хозяин куртки собирался уходить, вскакивал и бежал провожать.
– Мать, чего он у меня возле куртки прописался? – спросил Николай однажды, пытаясь говорить сердито.
– А пахнет она, – тихо сказала Лидия Петровна. – Отцом пахнет.
Николай замолчал. Посмотрел на куртку, на щенка, потом отвернулся к окну и долго стоял так, глядя на облетающую яблоню.
– Чудной он, – сказал наконец. – Откуда ему знать-то?
– А ты у него спроси, – ответила мать.
Он, конечно, ни у кого не спросил. Но с того вечера перестал называть Прошку «барбосом» и называл по имени. А потом начал привозить ему то мозговую косточку, то кусок колбасы, то какой-то особенный сухарь, и всякий раз при этом ворчал, что балуют тут всех.
***
К октябрю Прошка вытянулся и посерьёзнел. Лапы ему наконец подошли по размеру, ухо, которое висело, неожиданно встало рядом с первым, и только кончик его остался слегка загнутым, как уголок страницы. Шерсть отросла густая, рыжая с подпалинами, белый кончик хвоста сиял, как фонарик. Из тощего замухрышки получился ладный пёс средних размеров, с умными глазами и повадками хитрого деревенского сторожа.
Гусей он по-прежнему обходил стороной, но теперь делал это не из страха, а с каким-то снисходительным достоинством, словно говоря: «Я с вами, ребята, связываться не буду, у меня дела поважнее».
Дела у него и впрямь были. Каждое утро он обходил двор, потом переулок, потом половину деревни, нюхал, проверял, всё ли на местах, и возвращался к завтраку, как на службу. Деревенские его знали и звали «Лидкин сыщик». Клавдия Семёновна даже однажды принесла ему кость, сказав, что за заслуги, потому что он нашёл её пропавшую курицу, которая, как выяснилось, села нестись в зарослях крапивы за баней.
Приближался Покров. Четырнадцатое октября. Лидия Петровна в этот день всегда пекла пироги, как пекла всю жизнь, и звала всех детей, и они приезжали, хоть иногда и с опозданием. В тот год она решилась. Села за стол, взяла телефон, большой, с кнопками, которым пользовалась редко и неохотно, и набрала номер Сергея.
– Серёженька, – сказала она. – Приезжай на Покров. Всех зову. Хватит.
– Мам, да они же… – начал Сергей.
– Знаю, – сказала она. – Приезжай. Помоги мне. Не могу я больше одна на это смотреть.
Сергей помолчал, потом сказал:
– Приеду, мам.
Потом она набрала Галину. Потом Николая. Говорила одинаково: «Приезжай на Покров. Пироги будут. Все будут. Хватит». И каждый из них, помолчав, сказал: «Хорошо, мам».
И вот наступило тринадцатое число, канун праздника. Лидия Петровна с утра затеяла тесто. В печи гудел огонь, в доме стоял тот особенный запах, который бывает только перед большими семейными сборами: запах дрожжей, капусты, лука, мёда и хорошо вытопленного дерева. Прошка бегал по горнице, путался под ногами и получил за это три раза по спине полотенцем, которым баба Лида, впрочем, лупила не больно, а больше для порядка.
К обеду приехал Сергей, высокий, сутуловатый, с мягкой улыбкой и усталыми глазами, в очках с толстыми стёклами. Обнял мать, потрепал за ухом Прошку, сказал:
– Ну, показывай, мам, чего у тебя тут за сыщик.
– Вон, лежит, – ответила Лидия Петровна. – Видишь, какой? Пропавшие вещи ищет.
– Пропавшие вещи, – задумчиво повторил Сергей. – Ну-ну. Нам бы пропавшую семью найти.
Мать только махнула рукой.
Вечером приехала Галина с Димой, привезла торт и бутылку. Николай подъехал уже в сумерках. «УАЗ» его фыркнул у ворот, хлопнула дверца. Он вошёл в дом, снял шапку, поздоровался со всеми, не глядя ни на кого, и сел в углу.
Ужин прошёл натянуто. Говорили о погоде, о ценах, об уроках Димы, о том, как нынче уродилась картошка. Все избегали смотреть друг на друга. Галина разливала чай, и руки у неё слегка дрожали. Николай жевал пирог, будто выполнял тяжёлую работу. Сергей изо всех сил рассказывал какие-то истории про свою Калугу, но шутки его пропадали в воздухе, как камешки, брошенные в вату.
Прошка лежал под столом, между ногами. То между Николаевыми, то между Галиными, то у Диминых. Он, казалось, ходил кругами, пытаясь всех соединить, но у него это не получалось.
А после ужина Николай вдруг встал, надел отцовскую куртку и сказал:
– Я пойду. Схожу в лес, посмотрю сторожку. Там давно не был. После Покрова снег ляжет, потом не пройти.
– Да куда ты на ночь глядя? – всполошилась Лидия Петровна. – Темнеет уже!
– Часа полтора туда, часа полтора обратно, – сказал Николай. – Фонарь возьму. Я там каждую тропу знаю.
Он вышел, и Лидия Петровна вздохнула, глядя ему вслед:
– Упрямый, как отец. Что ему в голову взбредёт, то не вышибешь.
Галина ничего не сказала. Но когда за братом закрылась дверь, она подошла к окну и долго смотрела, как он, большой и сутулый, уходит по тропе к лесу, и как мотается в сумерках лучик его фонаря.
Прошка тоже подошёл к окну. Сел рядом с Галиной. Посмотрел в темноту. Тихонько взвизгнул.
– Что, Проша? – спросила она. – Тоже беспокоишься?
Пёс посмотрел на неё снизу вверх. И в первый раз за всё время Галина увидела в этих глазах не щенячье веселье, а тревогу, настоящую, взрослую, собачью тревогу.
***
Беда в лесу всегда приходит тихо. Николай шёл по знакомой тропе, как ходил сотни раз, и думал о своём. О сестре, о матери, об отце. О том, как всё нелепо вышло. Что надо бы позвонить, надо бы сказать, и что слов-то нужных он никогда не умел найти, и вот так и живёт, обложенный собственным упрямством, как медведь шерстью.
Он дошёл до сторожки, старой, покосившейся, где когда-то отец ночевал во время покоса. Проверил замок, заглянул внутрь, подправил ставню, постоял. Пахло сыростью, мышами и далёким дымом. На гвозде всё ещё висел отцов ватник, так и забытый с тех пор. Николай потрогал рукав. Постоял молча.
Обратно решил идти не по тропе, а напрямик, через овраг, чтобы срезать полчаса. Так они с отцом ходили не раз. Но овраг после осенних дождей был не тот, что летом. Склон, покрытый мокрыми листьями, оказался скользким, как мыло. Николай ступил на него, потерял опору, взмахнул руками, и вот уже летел вниз, цепляясь за ветки, а потом было глухое «хрусть», вспышка боли в ноге, и тишина.
Он лежал на дне оврага, в холодной грязи, и сначала не мог понять, что случилось. Потом попытался встать. Правая нога подвернулась так, что в глазах поплыло. Он стиснул зубы, ощупал голень. Перелом, понял он, или вывих, но встать невозможно. Фонарь упал куда-то в кусты и погас. Телефон, он ощупал карманы, остался в машине, потому что нечего с ним в лес таскаться, связи там всё равно нет.
Николай был человек трезвый. Он понимал, что до утра, возможно, придётся пролежать здесь. Что мать станет волноваться, но искать его кинутся не раньше, чем через несколько часов. Что ночью в октябре температура опускается близко к нулю, и мокрая одежда мало поможет. Он подтянулся, привалился спиной к стволу берёзы, запахнул отцовскую куртку и стал ждать.
А в доме тем временем часы пробили девять. Лидия Петровна уже трижды выходила на крыльцо, вглядываясь в темноту.
– Давно пора вернуться, – сказала она. – Не нравится мне это.
– Мам, он взрослый мужик, – сказал Сергей, но голос его звучал неуверенно. – Может, задержался. Может, в сторожке чаю решил попить.
– Нет, – сказала Лидия Петровна. – Он обещал в девять.
И в этот момент Прошка, который до того лежал у двери, вдруг вскочил. Потянул носом воздух, поднял голову и вдруг издал странный, протяжный звук, не лай и не вой, а что-то среднее, от которого у всех присутствующих по спине побежали мурашки.
– Проша, ты чего? – спросил Дима.
Прошка не ответил. Он метнулся к двери, поскрёб её лапой, потом бросился к Галине, Снова к двери.
– Эй, эй, – Галина удивилась. – Ты что?
Пёс отпустил, отбежал к двери, оглянулся, взвизгнул и снова бросился к ней. В его глазах было что-то такое, что она не смогла бы описать словами. Что-то требующее.
– Он зовёт, – тихо сказал Дима. – Мам, он нас зовёт.
– Господи, – прошептала Лидия Петровна и схватилась за сердце.
Сергей уже натягивал куртку. Галина, не помня себя, накинула пальто. Дима хватал фонарики из ящика комода. Лидия Петровна попыталась идти с ними, но Сергей остановил её:
– Мам, ты дома. Мы быстро. Ждите. Затопи печь, согрей воды, мало ли.
Они выбежали во двор. Прошка уже стоял у калитки и ждал, нетерпеливо перебирая лапами. Когда они подошли, он рванул вперёд и побежал по тропе к лесу, оглядываясь каждые десять шагов, чтобы убедиться, что они идут следом.
Шли быстро, почти бежали. Лес вставал стеной, чёрный, мокрый, пахнущий прелой листвой и грибами. Луч фонаря метался по стволам, выхватывая то облетевшую берёзу, то еловую лапу, то поваленную сушину. Прошка бежал впереди, светлым пятном белого хвоста указывая дорогу. Иногда он нырял в темноту, и тогда Галина замирала от страха, но через мгновение он возвращался, тяжело дыша, и снова бежал вперёд.
– Там тропа к сторожке, – сказал Сергей, задыхаясь. – Он туда ведёт.
Но у развилки Прошка свернул не на тропу. Он метнулся влево, к лесному оврагу, и остановился на краю, глядя вниз.
– Здесь? – спросил Сергей. – Коля! Коля, ты здесь?!
Тишина. Только ветер шумел в верхушках деревьев.
– Коля! – закричала Галина. И сама не узнала своего голоса, он был хриплым, почти звериным. – Коленька! Откликнись!
И тогда снизу, из чёрной ямы оврага, донёсся слабый голос:
– Галка?
Она замерла. Сердце ударилось о рёбра.
– Коля!
– Галка… ты, что ли?.. Здесь я. Нога у меня…
Сергей уже спускался вниз, цепляясь за корни. Дима светил фонарём. Галина, не раздумывая, поползла следом, оскальзываясь, обдирая ладони, и не чувствуя ничего, кроме одного: он жив, он отозвался, он жив.
Николай сидел, привалившись к берёзе, серый от холода, с белыми губами. Правая нога вывернулась под неестественным углом. Он смотрел на сестру снизу вверх, и в его глазах, привыкших к суровости, стояли слёзы.
– Галка, – сказал он. – Как вы меня нашли?
– Прошка, – сказала она. И заплакала. – Прошка привёл. Он нас прямо звал… Коленька, ну как же ты так…
Она стояла перед ним на коленях в грязи, в новом пальто, и плакала навзрыд, как маленькая, и гладила его по небритой щеке, по рукавам отцовской куртки, по холодным, окоченевшим пальцам. А он, большой, суровый Николай, вдруг привлёк её к себе здоровой рукой и уткнулся лицом в плечо.
– Прости, – сказал он глухо. – Прости меня, Галка. Дурак я. Три года дурак.
– Это я дура, – всхлипывала она. – Я сказала… тогда… Я не то хотела…
– Знаю, – сказал он. – Знаю, что не то.
Сергей тактично отвернулся и вытер глаза рукавом. Дима стоял с фонарём, и луч его слегка дрожал. А Прошка сидел рядом и смотрел на них всех, и хвост его тихо метёлкой ходил по мокрым листьям.
***
Вытаскивали Николая долго. Нога распухла, ступить на неё было нельзя. Сергей сбегал в деревню за соседом Василием, у которого был трактор с прицепом, вернулись они уже втроём, смастерили из двух жердей и куртки носилки. Нести пришлось километра полтора по размокшей тропе, и Николай всю дорогу ворчал, что не покойник, что сам дойдёт, но голос у него был слабый, и все понимали, что он просто храбрится.
В доме их ждали Лидия Петровна и горячая печь. Увидев сына на носилках, она не заплакала и не закричала. Просто встала у порога, прижав ладонь ко рту. Потом тихо сказала:
– Живой.
– Живой, мам, – сказал Николай. – Не бойся. Нога только.
– Нога заживёт, – сказала она. И заплакала. Тихо, без звука, как плачут люди, у которых слёзы наконец прорвались сквозь многолетнюю плотину.
Приехала скорая. Врач, молодой, хмурый, осмотрел ногу и сказал, что перелом, надо в районную больницу. Николая уложили на носилки, Галина забралась следом в машину, хотя ей никто не предлагал, и поехала с братом, держа его за руку всю дорогу. Он смотрел в потолок и впервые за три года не чувствовал себя одиноким.
В больнице они пробыли до вечера. Нога была сломана в двух местах, но чисто, и врач сказал, что через полтора-два месяца будет как новая.
– Повезло вам, – сказал он. – Если бы не нашли вовремя, к утру было бы совсем плохо. Переохлаждение, плюс нога. Кто вас нашёл?
– Собака, – сказал Николай.
– Хорошая у вас собака, – улыбнулся врач.
– Не моя, – сказал Николай. И подумав, добавил: – Наша.
А дома, в Кобре, Лидия Петровна к вечеру накрыла наконец-то тот самый праздничный стол. Пироги, остывшие вчера, она разогрела заново, поставила самовар, достала из шкафа бутылку смородиновой настойки, которую берегла три года для особого случая. Дима накрывал на стол, Сергей рубил капусту, а Прошка лежал под лавкой и посматривал на всех блестящими глазами.
Когда вечером, уже затемно, подъехало такси, и из него осторожно вышли Галина с Николаем, опирающимся на костыли, Лидия Петровна встретила их на крыльце. Они поднимались по ступенькам медленно, плечом к плечу, и на каждой ступеньке Галина поддерживала брата, а он, ворча, что сам, всё-таки опирался на неё.
Лидия Петровна смотрела на них, и на лице её было такое выражение, будто она увидела чудо, о котором много лет молилась и в которое уже не верила.
– Ну, что стоите? – сказала она наконец. – Заходите. Пироги стынут.
За столом сидели все. Мать, трое детей, внук, и под столом, у ног каждого по очереди, пёс. Говорили, смеялись, плакали, вспоминали отца. Николай рассказал, как они с отцом ходили в ту самую сторожку, как отец учил его определять погоду по муравейникам и как однажды заблудился на этом самом овраге, и вышел только благодаря старой охотничьей лайке.
– Лайка тоже привела? – спросила Галина.
– Да, – сказал Николай. – Вот так же, за штанину тянула. Дед говорил, у собак такое чутьё есть, на беду.
Все посмотрели на пса. Тот лежал, положив морду на лапы, и вид у него был совершенно спокойный, даже слегка скучающий, как у существа, которое сделало своё дело и не понимает, почему вокруг столько шума.
– Подумать только, – сказала Галина. – Подобрали случайно, в парке, под кустом. Мокрый, грязный, никому не нужный. А он нас всех… – она запнулась, подбирая слово, – собрал.
– Не случайно, – сказала Лидия Петровна. – Ничего в жизни случайно не бывает. Вот Пётр мой, царствие ему небесное, всегда так говорил. Говорил: «Лида, всякая встреча не зря. Просто мы не сразу понимаем, зачем».
Она подняла рюмку.
– Ну, за Петра, – сказала она. – И за Прошку. За то, чтобы в доме нашем никогда больше не было тишины такой, как эти три года.
Они выпили. Дима, которому налили компоту, тоже поднял кружку и сказал серьёзно, по-взрослому:
– И за то, чтобы Прошка теперь навсегда у бабушки остался.
– А как же хозяева? – улыбнулась Галина. – Мы же собирались хозяев искать.
– Да какие ещё хозяева, – махнул рукой Николай. – Нашёл он их уже. Давно нашёл.
Лидия Петровна посмотрела на пса, и тот, словно почувствовав её взгляд, поднял голову, встал, подошёл к Николаю, положил голову ему на здоровое колено и тяжело вздохнул, как вздыхают собаки, когда им наконец-то хорошо.
– Эх ты, – сказал Николай и неловко, непривычной рукой, погладил пса между ушами. – Сыщик. Спасатель. Рыжая твоя душа.
А за окном, на старой яблоне, срывался с веток последний лист, и в тёмном стекле отражалась горница, полная людей, свет лампы, красные от печного жара лица, и на полу, в самой середине всего этого тепла, рыжий пёс с загнутым кончиком уха, который несколько месяцев назад был никому не нужным комочком под мокрым кустом.
Весной, когда Николай уже ходил без костыля, а яблоня во дворе стояла вся в белом, Галина с мужем приехали в Кобру в субботу. Анатолий, человек аккуратный, молча вышел из машины, оглядел двор, потом посмотрел на Прошку, который, не узнав его сначала, вдруг подбежал, обнюхал штанину и сел рядом, виляя хвостом. Анатолий постоял, откашлялся и неожиданно для самого себя достал из кармана кусочек колбасы, припасённый, как он потом уверял, «совершенно случайно».
– Ну, здравствуй, герой, – сказал он. – Говорят, ты у нас семью спас.
Прошка съел колбасу, облизнулся и лёг у его ног, как будто, так и было задумано.
