— Ты вообще понимаешь, что я ухожу? Не на неделю, не к маме. Насовсем.
Татьяна стояла у кухонного стола и смотрела, как Павел снимает со стены плазменный телевизор. Большой, импортный, фирмы «Далквист», который они покупали вместе три года назад. Она тогда отказалась от новой шубы, чтобы хватило денег. Он об этом, судя по всему, не помнил.
— Паша, это наш телевизор.
— Я за него платил.
— Мы вместе платили.
Он не ответил. Снял аккуратно, положил на старое одеяло, завернул. Одеяло тоже забрал. Татьяна смотрела на это и не могла понять, что именно её больнее задевает. То, что уходит муж, или то, что он так спокойно и деловито разбирает жизнь на части, как будто опись имущества составляет.
— Паша. Маша спрашивает, когда папа придёт. Что мне ей говорить?
Он остановился на секунду. Потом снова взялся за шнур.
— Скажи правду. Что папа устал жить чужой жизнью.
— Чужой? — Татьяна почувствовала, как в горле стало горячо. — Двенадцать лет это была чужая жизнь?
— Татьян, не начинай. Ты всё равно не поймёшь.
— Объясни. Я попробую.
Он вздохнул с таким видом, будто она просила его решить уравнение, которое ей явно не по силам.
— Ты потухла. Понимаешь? Я прихожу домой, а тут больница. Запах лекарств, усталое лицо, разговоры про Машины анализы. Я так жить не могу.
— Маша болеет. Это не я придумала.
— Я не говорю, что придумала. Я говорю, что я задыхаюсь. Мне тридцать восемь лет, у меня карьера, у меня силы есть. А ты… ты уже как будто бабушка.
Татьяна сглотнула. Ей было тридцать шесть. Она сама иногда смотрела в зеркало и думала, что выглядит старше. Но слышать это от него было совсем другое.
— Ты из-за Кристины уходишь.
Он не стал отрицать. Это было почти честно с его стороны.
— Кристина здесь ни при чём. Это я решил.
— Паша. Ей двадцать пять лет. Она работает у тебя в офисе секретарём. Она при чём, просто скажи мне.
— Она живая. Понимаешь? Звонкая. С ней хочется жить, а не доживать.
Татьяна взяла со стола чашку. Просто чтобы держать что-то в руках. Чашка была тёплая, он утром пил кофе из кофемашины, которую тоже, судя по всему, собирался забрать. Машина уже стояла на полу рядом с пакетами.
— Значит, я довожу тебя до доживания.
— Я не виноват, что так получилось.
— Ты не виноват. Ты просто забираешь телевизор, кофемашину и… — она посмотрела на кресло, с которого он снял покрывало. Красивое, бордовое, они привезли его с моря. — И покрывало.
— Оно моё.
— Оно с нашего медового месяца.
— Татьян. — Он посмотрел на неё почти с жалостью. — Не усложняй. Я тебе оставляю квартиру. Это уже хорошо.
Квартира была однокомнатная, съёмная, и они за неё платили вместе. Но она промолчала. Потому что поняла вдруг очень ясно: говорить больше не о чем. Этот мужчина уже ушёл. Физически он ещё стоял в прихожей и натягивал куртку, но по-настоящему его здесь не было уже давно.
Он ушёл в пятницу вечером. Маша была у подруги. Татьяна не стала её звонить и говорить сразу. Она дождалась, пока хлопнет дверь, постояла у окна, посмотрела, как он грузит вещи в такси. Потом достала из шкафа старый плед, закуталась и легла на диван. Не плакала. Просто лежала и смотрела в потолок, где раньше был телевизор, а теперь осталось только светлое прямоугольное пятно на обоях.
Маша вернулась в субботу утром. Татьяна к тому времени уже умылась, сварила овсяную кашу и приготовила себя к разговору.
— Мам, а где телевизор?
— Папа забрал.
Маша помолчала. Она была умная девочка, двенадцать лет, и многое понимала без лишних слов.
— Он насовсем ушёл?
— Да, Машенька.
— Из-за той тёти?
Татьяна не стала врать.
— Да.
Маша кивнула. Не заплакала, не закричала. Села за стол, взяла ложку. Потом тихо сказала:
— Каша горячая.
— Подуй.
И они ели кашу молча, и Татьяна держалась изо всех сил, потому что плакать при дочери она себе запретила раз и навсегда.
Алименты Павел назначил через суд, и сумма вышла такая, что Татьяна несколько минут смотрела на бумагу и не понимала, это шутка или нет. Он показал справку о доходах, где значилась сумма, от которой любой бухгалтер упал бы в обморок. Юрист потом объяснил Татьяне, что Павел, по всей видимости, получает основной доход в конверте, а по документам у него почти ничего нет. Доказать это можно, но сложно, долго и дорого. Денег на дорогого адвоката у Татьяны не было. Она взяла что дали.
На ту сумму можно было купить в месяц примерно две упаковки Машиных таблеток и пачку гречки.
Сама Татьяна работала в дискаунтере «Магнолия» на кассе. Смены были по двенадцать часов, иногда с ночными, ноги к вечеру гудели так, что она шла домой и думала только об одном: лечь. Маша оставалась одна, делала уроки, грела себе суп. Она ни разу не пожаловалась. Это было самое тяжёлое.
Иногда Татьяна слышала краем уха, как коллеги обсуждают Павла. Оказывается, он работал на автобазе «Ветер» менеджером по логистике, и там все знали, что он разошёлся с женой и теперь живёт с молодой. Говорили, что Кристина красивая, весёлая, ходит в дорогих сапогах. Татьяна слушала это и думала: ну и хорошо. Пусть ходит в дорогих сапогах. Только бы Маше на таблетки хватало.
Не хватало. Почти никогда.
Зимой Маша заболела снова. Не тяжело, но температура держалась четыре дня, и Татьяна взяла больничный. Это означало меньше денег в этот месяц. Она сидела на кухне ночью, считала на телефоне: аренда, таблетки, еда, коммуналка. Выходило минус семьсот рублей. Она смотрела на эту цифру долго. Потом встала, налила воды из-под крана и выпила. Легла спать.
Павел в это время, как потом выяснилось, брал на работе отгулы, говоря, что дочь снова в больнице. Коллеги сочувствовали. Кто-то из женщин в бухгалтерии скидывался для него на лекарства. Он принимал. Маша при этом болела дома, и никакой больницы не было.
Татьяна узнала об этом позже. Намного позже. И поняла, что иногда человек открывается тебе полностью только тогда, когда уже уходит.
Февраль в том году выдался такой, что люди на улице переставали быть людьми и становились просто фигурами в пальто, которые борются с ветром. Вьюга началась в пять вечера и к восьми разошлась так, что автобусы встали. Татьяна вышла после смены и сразу поняла: не дойдёт. До дома было сорок минут пешком в нормальную погоду. Сейчас это был бы час, а то и больше. Она стояла под козырьком магазина, натянув шарф на нос, и думала, что делать.
Рядом остановился большой тёмный джип, марки «Форвард». Окно опустилось.
— Вы откуда?
Мужчина был лет пятидесяти, может, чуть старше. Крупный, с усталым, но спокойным лицом. Голос негромкий.
— С улицы Речной, — сказала Татьяна и сразу почувствовала себя нелепо, потому что это звучало как жалоба.
— Садитесь. Мне по пути.
— Я вас не знаю.
— Андрей Иванович. Дальше познакомимся.
Она секунду подумала. Вьюга толкнула её в спину, как будто подсказывала. Она села.
В машине было тепло, пахло кожей и чем-то немного хвойным. Играла тихая музыка, инструментальная. Татьяна сразу расслабила плечи, чего не делала, кажется, несколько месяцев.
— Работаете в «Магнолии»? — спросил он, выезжая на дорогу.
— Да. На кассе.
— Давно?
— Полтора года.
Он кивнул. Они помолчали. Потом он спросил:
— Вы Татьяна?
Она удивилась.
— Да. А вы меня знаете?
— Немного. Я владелец автобазы «Ветер». У вас там работает бывший муж. Работал, точнее. — Он помолчал. — Мне про вас рассказывали.
Татьяна почувствовала укол где-то под рёбрами. Значит, она и там тема для разговоров. Брошенная жена с больным ребёнком.
— Что рассказывали?
— Что вы одна с дочерью. Что Павел ушёл к другой. — Он произнёс это без интонации, просто как факт. — И что он берёт отгулы, говоря, что дочь в больнице. Хотя дочь, насколько я понимаю, дома.
Татьяна помолчала.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я смотрю на то, что происходит на моём предприятии. Это моя работа.
Она не знала, что отвечать. Ей было неловко. Ей всегда было неловко, когда речь заходила о Павле, потому что чужой позор почему-то жжёт так же, как свой.
— Маша болеет? — спросил он. Просто, без лишнего.
— У неё хроническая история с почками. Ничего страшного, просто требует внимания и таблеток. Дорогих таблеток.
— Понятно.
Он привёз её до подъезда. Она поблагодарила, вышла. Обернулась. Он смотрел, как она заходит в дверь. Не с интересом даже, а как-то внимательно. Как смотрят люди, которые привыкли замечать детали.
Через неделю ей позвонили из отдела кадров «Магнолии» и предложили перейти на должность товароведа. Тот же магазин, но смены не по двенадцать часов, и зарплата на треть больше. Татьяна спросила, почему именно её. Кадровичка сказала, что поступила рекомендация.
Татьяна догадалась от кого. Но спрашивать не стала.
На новом месте она выдыхала постепенно. Стала приходить домой в семь, а не в десять. Успевала проверить Машины уроки, поговорить, поужинать вместе. Маша начала рассказывать ей про школу. Раньше не рассказывала, наверное, видела, что мама еле живая, и жалела. Теперь говорила. Про подруг, про учительницу по литературе, которая читает им Чехова вслух и плачет в конце, про мальчика из параллельного класса, который написал ей записку.
— И что ты ответила? — спросила Татьяна.
— Ничего. Порвала.
— Почему?
— Потому что он неинтересный.
Татьяна засмеялась. Впервые за долгое время засмеялась по-настоящему, не через силу.
В марте Андрей Иванович позвонил сам. Она не сохраняла его номер, не ждала. Просто увидела незнакомые цифры и ответила.
— Татьяна. Это Андрей Иванович. Как устроились на новом месте?
— Хорошо. Спасибо вам.
— Не за что. — Пауза. — Есть один вопрос. Дочери вашей когда-нибудь предлагали санаторное лечение?
— Нам не по карману.
— Есть место в Кисловодске. Детский санаторий, хороший. Путёвка на три недели в апреле. Я могу организовать.
Татьяна помолчала. В ней боролись два желания одновременно: сказать да немедленно, потому что Маше это было бы хорошо, и сказать нет, потому что она не умела принимать что-то от чужих людей без того, чтобы не чувствовать себя должной.
— Зачем вы это делаете? — спросила она прямо.
— Потому что могу, — сказал он так же прямо.
— Это не ответ.
— Хорошо. Потому что вижу, что вы справляетесь одна, и ребёнку нужно лечение, которое вы пока не можете себе позволить. Это ответ?
Она подумала ещё секунду.
— Маша не любит незнакомых мест.
— Привыкнет. Там горы.
— Она никогда не видела гор.
— Тем более.
Маша уехала в апреле. Три недели. Татьяна провожала её на вокзале и держалась, а потом шла по перрону и думала, что вот это, наверное, и есть счастье в самом простом виде: твой ребёнок едет лечиться туда, где ему будет хорошо, и у тебя есть силы стоять прямо и не рыдать в рукав.
Маша звонила каждый вечер. Говорила про горы, про других детей, про то, что там кормят четыре раза в день и на завтрак дают мёд. Голос у неё был живой, заинтересованный. Татьяна слушала и думала: вот оно. Вот каким он должен быть.
Андрей Иванович приехал в магазин один раз, среди недели, в рабочий день. Зашёл ненадолго, купил что-то, спросил у Татьяны, как дочь. Она ответила. Он кивнул. Ушёл. Ничего особенного. Но вечером, когда она об этом вспоминала, у неё было ощущение, что что-то сдвинулось. Не внутри него. Внутри неё.
Она поняла вдруг, что уже давно не думает о Павле. Не как о муже, не как о человеке, которого любила, не как о предателе. Просто не думает. Он стал частью прошлого, как старый диван, который выбросила и перестала вспоминать.
Но Павел вспомнил о себе сам.
В конце мая пришёл конверт. Обычный, белый, с маркой. Внутри была открытка. Красивая, плотная бумага, золотые буквы. «Павел и Кристина приглашают вас разделить радость нашего торжества». Дата, адрес ресторана. И внизу, от руки, его почерком: «Таня, забегай, посмотришь, как отдыхают успешные люди».
Татьяна прочитала это дважды. Потом сложила обратно в конверт. Положила на стол. Встала, налила себе чай. Выпила. Снова прочитала.
В ней поднялось что-то горячее и плотное, не слёзы. Что-то другое. Злость, наверное, но не обычная, а холодная злость, та, которая не требует криков и не проходит от чашки чая.
«Успешные люди». Он, значит, успешный. А она смотреть будет.
Она позвонила Андрею Ивановичу.
— Мне нужно вам кое-что рассказать.
Они встретились в кафе рядом с магазином. Она положила перед ним открытку. Он прочитал. Сложил. Помолчал.
— Дата когда?
— Следующая суббота.
— Хорошо, — сказал он.
— Что хорошо?
— Мы поедем.
Татьяна посмотрела на него.
— Зачем? Я не хочу туда. Я хочу просто… — она не договорила. Она на самом деле не знала, чего хочет. Чтобы он знал, что ли. Что она не одна. Что она не та, которая забегает смотреть, как гуляют успешные люди.
— Мы не будем заходить внутрь, — сказал он спокойно. — Просто подъедем к загсу. Этого достаточно.
— И что это даст?
Он посмотрел на неё так, как смотрят люди, которые знают больше, чем говорят.
— Всё что нужно.
В ту субботу она проснулась рано. Маша была дома, уже вернулась из санатория, порозовевшая, с новым выражением лица, более спокойным. Татьяна попросила её побыть у соседки, объяснила, что ненадолго. Маша покосилась, но не спросила лишнего.
В половине двенадцатого приехал Андрей Иванович. Но сначала, за два дня до этого, он позвонил и сказал: «Нужно будет одеться соответственно. Я пришлю».
Она отказалась в первый раз. Он не стал спорить. Позвонил на следующий день и сказал снова. Она подумала и согласилась.
Курьер привёз коробку. В коробке было платье. Тёмно-синее, такого насыщенного оттенка, что в зависимости от света оно казалось то глубоко синим, то почти фиолетовым. Бархат, мягкий и тяжёлый, ложился ровно, без единой складки не там, где надо. Она надела его и встала перед зеркалом в ванной, потому что большого зеркала в квартире не было.
В зеркале стояла женщина. Не усталая кассирша, не брошенная жена, не мама с больным ребёнком. Женщина с прямой спиной и хорошим платьем. Татьяна смотрела на неё и не сразу узнавала себя.
Маша заглянула в ванную и остановилась.
— Мам. Ты красивая.
— Ты думаешь?
— Очень. — Маша помолчала. — Куда ты?
— По делу.
— С тем дядей?
— Да.
— Он хороший?
— Хороший, Машенька.
Маша кивнула серьёзно, будто это решало что-то важное. Потом сказала:
— Иди. Я у Любови Николаевны посижу.
Джип подъехал ровно в двенадцать. Андрей Иванович вышел сам, открыл дверь. Он был в тёмном костюме, без галстука, просто хорошо одет. Посмотрел на неё. Ничего не сказал, только кивнул. Но так, что она почувствовала: всё правильно.
Загс находился в центре. Красивое здание, ступени с цветами. Гостей собралось много, нарядных, шумных. Кристина была в белом, молодом, блестящем. Павел рядом с ней в сером костюме, довольный, чуть покрасневший. Торжество, лепесточки, фотограф.
Джип остановился у тротуара напротив. Андрей Иванович вышел первым, обошёл машину, подал руку Татьяне. Она вышла. Встала рядом с ним. Они не шли к гостям, не кричали, не делали ничего. Просто стояли.
Павел увидел её через минуту. Он как раз повернулся что-то сказать кому-то из гостей и увидел. Лицо его прошло через несколько состояний так быстро, что Татьяна не успела бы их перечислить. Сначала что-то вроде «кто это», потом узнавание, потом что-то совсем другое.
Он не сразу понял, кто стоит рядом с ней. Потом понял. Андрей Иванович был его боссом. Человеком, на которого он работал. Который знал всё, что происходило у него за спиной.
Кристина что-то сказала Павлу, он не ответил. Она потянула его за рукав. Он стоял.
Андрей Иванович сделал несколько шагов вперёд. Не к Павлу, не к гостям. Просто так, как ходят люди, которым незачем торопиться. Потом остановился и сказал, негромко, но внятно, так что слышали те, кто был рядом:
— Павел. Хорошо, что ты здесь. Разговор есть.
Павел медленно подошёл. Голос у него был осторожный.
— Андрей Иванович. Я не ожидал…
— Я тоже не ожидал многого, — сказал Андрей Иванович так же спокойно. — Не ожидал, что ты будешь брать отгулы, говоря, что дочь в больнице, пока дочь сидит дома. Не ожидал, что будешь принимать деньги от сотрудников «на лечение» ребёнка, у которого нет никакого рецидива. Не ожидал, что человек в моей команде будет вести себя таким образом.
Вокруг стало тише. Гости оборачивались.
— Это… это не то, что вы думаете.
— Павел. — Андрей Иванович произнёс это слово как точку. — Ты уволен. С сегодняшнего дня. Документы придут почтой.
Пауза была такая, что слышно было, как где-то на улице едет машина.
Потом Андрей Иванович достал из кармана пиджака конверт. Обычный, плотный. Протянул Павлу.
— Здесь деньги. Это не твои. Это собирала бухгалтерия для «больного ребёнка». Ребёнок здоров и сейчас дома. Передай как хочешь, но лучше верни.
Он повернулся. Татьяна взяла его под руку. Они пошли к машине.
Татьяна не смотрела назад. Она смотрела вперёд. На асфальт, на деревья, уже в первой майской зелени. Она думала, что она чувствует. Торжество? Нет. Облегчение, может быть. И что-то ещё, чему у неё пока не было слова.
Уже в машине она тихо сказала:
— Спасибо.
— Не за что, — сказал он. Помолчал. — Как вы?
— Странно. Хорошо. Не знаю.
— Это нормально.
— Откуда вы знаете?
Он посмотрел на дорогу.
— Я три года назад похоронил жену. После этого долго не знал, что чувствую. Это проходит.
Татьяна не ответила. Она смотрела в окно и думала, что этот человек, которого она не знала полгода назад, сейчас кажется ей более настоящим, чем многие люди, которых она знала всю жизнь.
Кристина поняла всё в ту же субботу. Не сразу, не на ступенях загса. Немного позже, когда они вернулись в ресторан, гости праздновали, шампанское лилось, а Павел сидел с таким лицом, будто ему было физически нехорошо. Он что-то объяснял ей вполголоса. Она слушала, переставала понимать, потом понимала. Безработный. С сегодняшнего дня. Уволен боссом, которого она никогда толком не видела, потому что Павел всегда говорил, что тот далеко и особо в дела не вникает.
Она хорошо умела считать. Это было, пожалуй, единственное, что Кристина делала по-настоящему хорошо. Она считала быстро и точно. Снятая квартира, которую оплачивал Павел, машина, на которой он её возил. Без работы, с его навыками. Вычислила примерно за пятнадцать минут.
Татьяна об этом не думала. Она ехала домой, к Маше.
Маша ждала у окна. Увидела маму в тёмно-синем платье, выбежала на площадку.
— Мам. Всё хорошо?
— Всё хорошо, Машенька.
— Ты плакала?
— Нет.
— Точно?
— Точно. — Татьяна обняла её. — Всё хорошо. Пошли ужинать.
Андрей Иванович стал заезжать. Не часто, не навязчиво. Раз в неделю, иногда реже. Привозил что-нибудь: продукты, книгу для Маши, один раз привёз маленький торт без повода. Маша поначалу смотрела на него осторожно, как смотрят дети, когда понимают, что взрослые вокруг них что-то решают, а им не говорят. Потом начала разговаривать. Потом стала рассказывать про школу.
В июле он спросил Татьяну:
— Вы хотите переехать?
Они сидели на кухне, Маша была в соседней комнате с книгой.
— Куда?
— У меня есть дом. За городом. Большой, пустой. Давно пустой. — Он помолчал. — Я живу там один. Это нехорошо для дома.
Татьяна посмотрела на него.
— Андрей Иванович.
— Андрей, — сказал он. — Просто Андрей. Мы уже достаточно знакомы.
— Андрей. Вы понимаете, что предлагаете?
— Понимаю.
— Мне тридцать шесть лет, у меня ребёнок. Вам пятьдесят три.
— Пятьдесят два, — поправил он. — Ещё не был пятьдесят три.
— Это важно?
— Нет. — Он чуть улыбнулся. Редкая у него была улыбка, но когда появлялась, что-то менялось в лице. — Не важно.
— Я не знаю, что я чувствую, — сказала Татьяна честно. — Я не привыкла, когда за мной… ухаживают. Я привыкла справляться.
— Это видно, — сказал он. — Но справляться и принимать помощь, это не одно против другого. Это можно делать одновременно.
Она думала об этом долго. Несколько дней. Разговаривала с Машей, осторожно, без прямых вопросов. Маша сама однажды вечером, когда они лежали вдвоём на диване и смотрели что-то по маленькому телевизору, который Татьяна купила в рассрочку, сказала:
— Мам. Этот Андрей Иванович… он хороший.
— Ты уже говорила.
— Просто повторяю. — Маша помолчала. — Пап был другим.
— Разные люди.
— Да. — Ещё пауза. — Мам. Ты боишься?
— Немного.
— Не бойся. Я не боюсь.
Они переехали в августе. Дом был большой, деревянный, с верандой и садом. Маша увидела его и минут пять просто стояла и смотрела. Потом сказала:
— У нас будет сад?
— Будет, — сказал Андрей Иванович.
— Я хочу клубнику.
— Сажай.
В сентябре Маша пошла в новую школу. В октябре Татьяна и Андрей подали заявление. В ноябре расписались. Без пышности, без загса с лепесточками. В простом зале, с двумя свидетелями и потом ужином дома, вчетвером: они двое, Маша и соседка Любовь Николаевна, которая приехала специально и плакала всю дорогу от радости.
Маша на той свадьбе сказала тост. Встала, подняла бокал с соком и сказала:
— За маму. Чтобы она больше никогда не считала деньги ночью.
Любовь Николаевна заплакала ещё громче. Татьяна тоже. Андрей смотрел на них обеих с тем выражением, которое у него было вместо улыбки, когда улыбка была ни к чему.
Через год у них родился сын. Они назвали его Серёжей. Маша первая взяла его на руки в роддоме. Стояла и смотрела на него внимательно, долго, потом подняла глаза на маму и сказала:
— Мам. Он на Андрея Ивановича похож.
— Ну и хорошо, — сказала Татьяна.
— Очень хорошо, — согласилась Маша серьёзно.
Серёже было чуть больше полугода, когда Павел появился у их дома.
Татьяна узнала об этом не сразу. Она кормила Серёжу на веранде, тепло было ещё, начало сентября. Маша делала уроки внутри. Андрей вернулся с работы раньше обычного, и Татьяна услышала, как он разговаривает у калитки с кем-то. Голос незнакомый, хрипловатый. Потом узнала.
Она вышла на крыльцо. Павел стоял у калитки. Он изменился. Не так, чтобы она его не узнала, но изменился. Похудел неправильно, так, что лицо стало острее и старее. Небритый. Куртка на нём была старая, не его куртка, такую он раньше не носил бы.
Он держал в руке игрушку. Дешёвую пластиковую куклу в целлофане. Татьяна смотрела на неё и думала: он помнит, что Маше двенадцать? Или нет?
— Это для Маши, — сказал он, увидев её. — Я просто хотел… — Он замолчал. Потом снова: — Просто зашёл.
Татьяна ничего не говорила. Она стояла на крыльце с Серёжей на руках. Малыш сопел, тянул пальцы ко рту.
Павел увидел ребёнка. Что-то прошло по его лицу, Татьяна не смогла бы сказать что именно.
— Это… твой?
— Мой, — сказала Татьяна.
Пауза.
— Машу можно увидеть?
Андрей стоял у калитки. Не загораживал вход специально, просто стоял. Но как-то так, что всем было понятно: он здесь.
— Маша занимается, — сказал Андрей. Голос у него был ровный, без злости. — Ей уроки делать надо.
— Я ненадолго. Паш… Павел. Я просто хотел сказать, что… — Он остановился. Снова. Начал по-другому: — Таня. Я хотел попросить прощения. По-человечески. Я понимаю, что поздно. Что я был…
— Павел, — перебил его Андрей. Спокойно, но ясно. — Маша тебя не ждала. Татьяна тебя не приглашала. Если тебе нужно что-то по алиментам или по документам, это через нотариуса.
— Я понимаю. Я просто… Таня, ну скажи хоть слово.
Татьяна смотрела на него. Она думала, что будет чувствовать в такой момент. Несколько лет думала об этом, сначала с болью, потом с чем-то вроде любопытства. Что будет? Злость? Удовлетворение? Холод?
Было что-то похожее на тоску. Не по нему. По тому, что могло бы быть другим. По годам, которые ушли не туда. По Маше, которой нужен был отец, а не эта кукла в целлофане.
— Паша, — сказала она тихо. — Я не злюсь на тебя. Честно.
Он смотрел на неё.
— Кристина ушла, — сказал он. Это прозвучало и как объяснение, и как жалоба, и как вопрос одновременно.
— Я знаю.
— Я думал… не знаю, что я думал.
— Паша. Закодируйся, — сказала она, и слово это она произнесла не жёстко и не добро, просто как совет, единственно разумный в данном случае. — Приведи себя в порядок. Ради себя, не ради нас. Ради себя.
Он кивнул. Кукла в целлофане была у него в руке. Он переложил её из руки в руку.
— Куклу возьмёте?
Андрей посмотрел на Татьяну. Татьяна посмотрела на куклу.
— Оставь у калитки, — сказала она. — Маша решит сама.
— Хорошо. — Павел положил куклу на столбик забора. Постоял ещё секунду. Потом сказал: — Ты хорошо выглядишь, Таня.
Она не ответила. Не потому что было что скрывать. Просто не нашла слов, которые были бы правдой и при этом не причиняли лишнего.
Андрей открыл калитку, вошёл внутрь, закрыл.
— Иди домой, Павел, — сказал он. Без грубости. Просто как факт.
Павел постоял ещё немного. Серёжа что-то пробурчал у Татьяны на руках, маленький тёплый звук. Павел посмотрел на малыша ещё раз. Потом повернулся и пошёл.
Татьяна смотрела ему вслед. Он шёл по улице, руки в карманах, чуть ссутулившись. Октябрьский вечер был сырой, с неба сыпалась мелкая морось. Фонарей на этой улице было мало, и через несколько шагов его фигура стала просто тёмным силуэтом на фоне мокрого асфальта.
Андрей встал рядом. Взял её за руку, осторожно, не мешая держать Серёжу.
— Всё нормально? — спросил он тихо.
— Да, — сказала Татьяна.
— Маше говорить?
— Пусть сама спросит, если захочет.
Он кивнул. Они стояли так минуту. Серёжа снова буркнул что-то, потянулся ручкой к волосам Татьяны.
— Замёрзла? — спросил Андрей.
— Чуть-чуть.
— Пойдём в дом.
Они зашли внутрь. Маша подняла голову от тетради.
— Кто это был?
— Приходили, — сказала Татьяна. — Всё хорошо.
— Папа?
Татьяна посмотрела на неё. Маша смотрела в ответ прямо, без страха, просто спрашивала.
— Да.
— Чего хотел?
— Попросить прощения. Оставил тебе куклу на заборе.
Маша помолчала. Потом вернулась к тетради.
— Понятно.
— Ты хочешь её взять?
— Нет, — сказала Маша. Подумала и добавила: — Я маленькая была, любила кукол. А сейчас нет. Пусть стоит.
Татьяна поняла, что у Маши сейчас происходит что-то важное, что она сама переживёт и сделает с этим что-то своё. Она не стала лезть. Просто сказала:
— Ты у меня молодец, Машенька.
— Знаю, — ответила Маша без бравады, просто как констатацию.
Серёжа начал требовать ужин громко и без предисловий. Андрей пошёл на кухню, греть. Татьяна осталась стоять у двери в комнату, где Маша снова склонилась над тетрадью.
Она смотрела на дочь и думала, что этот вечер, сырой октябрьский вечер с мелким дождём, с Серёжей на руках, с Машей за уроками, с запахом ужина с кухни, этот вечер, возможно, самый обычный вечер в её жизни. И этого достаточно. Больше чем достаточно.
А Павел шёл в это время по тёмной улице. Баракового района, куда он переехал после того, как Кристина собрала вещи и ушла, прихватив кое-что из того, что было нажито, и несколько вещей, которые были нажиты только им. Он шёл и думал. Не о Кристине. О Татьяне.
Он видел её сегодня с ребёнком на руках, в тёплом свете крыльца, уверенную, спокойную, чужую. Не чужую в смысле холодную, а чужую в том смысле, что она теперь принадлежала другой жизни, в которую у него не было входа.
Он думал о том, что за телевизором, который он тогда снял со стены, был просто телевизор. А за покрывалом с моря было что-то другое. Были их первые годы, когда она смеялась по-другому и он был другим. Это он унёс тоже, вместе с покрывалом, и где-то оставил, и теперь не вернуть.
Он думал о Маше. О том, что дочь не захотела куклу. Что это, может быть, правильно. Что он прогулял её детство, и никакая кукла это не починит.
Он дошёл до своего барака. Деревянная дверь с облупившейся краской. Внутри было холодновато и пахло сыростью. Он включил свет. Маленькая комната, стол, кровать, окно с видом на забор.
Он сел на кровать. Долго сидел.
Потом достал телефон и нашёл номер, который ему однажды дал один знакомый. Группа. Люди, которые хотят начать иначе. Он смотрел на этот номер. Палец завис над экраном.
Позвонить сейчас или завтра. Или на следующей неделе. Или никогда.
Он смотрел на номер, и капли дождя стучали по стеклу, и где-то за стеной кто-то включил телевизор, и оттуда доносился смех студии и чей-то громкий голос.
— Ну, — сказал он себе вслух. Просто так. Без адресата.
И нажал вызов.
