Поводок висел на крючке в прихожей, рядом с ключами. Красный, кожаный, потёртый по краям. Ольга купила его пять лет назад, когда Дина была ещё щенком и грызла всё подряд, включая тапки, ножки стула и угол дивана.
Ольга стояла в прихожей и смотрела на пустой крючок. Поводок на месте. А собаки нет.
– Я утром вышел мусор выбросить, – сказал Геннадий из кухни. Голос ровный, будто рассказывает про погоду. – Дверь не закрыл, потому что ненадолго ведь. А она выскочила. Я за ней побежал, но она уже за угол.
Ольга не ответила. Она стояла и трогала поводок, проводила пальцем по пряжке, которую отполировали до блеска пять лет ежедневных прогулок.
– Оль, ты слышишь? Я говорю, она сама убежала.
– Слышу.
Она повесила сумку, сняла куртку. Руки двигались, а голова была пустой.
Дина появилась у них, когда дочка Настя пошла в первый класс. Настя просила собаку два года, рисовала её в тетрадках, вырезала картинки из журналов и клеила на холодильник. Геннадий был против. Говорил: шерсть, запах, вечные проблемы. А Ольга взяла и привезла щенка с рынка в субботу, пока муж смотрел футбол. Поставила картонную коробку с рыжим скулящим комочком прямо перед телевизором.
Геннадий тогда сказал: «Ты с ума сошла». И не разговаривал с ней три дня. Потом привык. Но не полюбил. Дину кормила Ольга. Гуляла с Диной Ольга. Водила к ветеринару Ольга. А Геннадий терпел. И терпение это с годами не становилось терпимостью, а затвердевало, как цемент.
Сейчас Насте четырнадцать, и она в лагере до конца месяца. А Дина пропала за три дня до переезда в новую квартиру.
Квартиру они купили в январе. Двухкомнатная, на восьмом этаже, без балкона. Без балкона. Ольга тогда ещё подумала: а Дина? Раньше Дина любила лежать у открытой балконной двери и смотреть на улицу, положив морду на лапы. В новой квартире балкона не было, но Ольга решила, что справятся. Будут гулять дольше.
Геннадий на балкон внимания не обратил. Он обратил внимание на другое.
– Слушай, – сказал он ещё в феврале, когда они подписывали документы. – Может, Дину куда-то пристроим? Новая квартира, ремонт, паркет. Она же всё подерёт.
– Нет, – ответила Ольга.
– Ну подумай хотя бы.
– Нет.
Разговор закончился. Но Ольга заметила, как Геннадий посмотрел на собаку, когда вернулся домой.
И вот теперь поводок висит на крючке. А Дины нет.
Ольга начала искать в тот же вечер. Вышла во двор, обошла соседние улицы, заглянула за мусорные баки, в подвалы, на детскую площадку. Звала тихо сначала, потом громче. Дина не отзывалась. Дина вообще была тихой собакой. Не лаяла на чужих, не рвалась с поводка, не выла. Просто шла рядом и иногда тыкалась мокрым носом в ладонь.
Когда Ольга вернулась, Геннадий сидел на кухне, ел ужин.
– Нашла?
– Нет.
– Может, завтра объявления развесить?
– Я уже написала. Распечатаю утром.
Он кивнул и продолжил есть. Ольга села напротив, но к тарелке не притронулась. Она смотрела на его руки, которые спокойно держали вилку, на его лицо, на котором не было ничего. Ни тревоги, ни вины, ни сочувствия. Спокойное лицо человека, который поужинал вовремя.
Когда Настя в шесть лет потерялась в торговом центре на десять минут, у Геннадия тряслись руки. А собака пропала, и вилка не дрогнула.
На следующий день Ольга развесила объявления по всему району. Фотография Дины, номер телефона, «нашедшему вознаграждение». Она выбрала снимок, где Дина сидит на кухне и смотрит в камеру, чуть склонив голову набок, как будто слушает. У Дины были такие глаза, карие, с рыжим ободком вокруг зрачка, что люди на улице останавливались и говорили: «Какая умная собака». Не красивая. Умная. Потому что глаза были именно такие.
Ольга позвонила в ветклинику, где Дина была прописана. Позвонила в приют. Написала во все местные группы в интернете. «Пропала собака, рыжая, среднего размера, отзывается на кличку Дина, характер спокойный, не агрессивная».
Телефон молчал.
Геннадий тем временем паковал вещи. Спокойно, коробка за коробкой. Книги, посуда, зимняя одежда. Ольга заметила, что он уже убрал Динину лежанку.
– Зачем ты её свернул?
– Что?
– Лежанку. Динину лежанку. Зачем убрал?
– Я вещи собираю. Всё собираю.
– Она вернётся. Положи обратно.
Он положил. Но Ольга видела, как он это сделал. Небрежно, в угол, как ненужную тряпку.
На второй день позвонила соседка снизу, Тамара Васильевна.
– Олечка, я объявление твоё видела. Какой ужас. А когда она пропала?
– Вчера утром. Геннадий дверь открыл, и она выбежала.
– Странно. Я вчера утром во дворе была, бельё развешивала. Никакой собаки не видела. А я бы заметила, Дину-то вашу все знают.
Ольга замерла с трубкой в руке.
– Во сколько вы во дворе были?
– С восьми до половины девятого. Точно помню, потому что сериал в девять начинается, я торопилась.
Ольга повесила трубку и посмотрела на мужа. Он заклеивал коробку скотчем, наматывая слой за слоем, аккуратно, как человек, который привык заклеивать вещи надёжно.
– Гена, – сказала она.
Он поднял голову.
– Тамара Васильевна была во дворе с восьми. Она Дину не видела.
Он помолчал. Потом сказал:
– Оль, я не знаю, куда она побежала. Я выскочил за ней, но не догнал. Что ты от меня хочешь?
Она не ответила. Повернулась и ушла в спальню. Села на кровать. Рядом, в углу, лежала Динина лежанка, брошенная кое-как. Ольга подняла её, расправила, поставила на место. Возле батареи. Где Дина любила лежать.
На третий день, за сутки до переезда, Ольга нашла.
Не собаку. Кое-что другое.
Она убирала в прихожей, снимала с вешалки куртки, чтобы сложить в сумку, и из кармана Геннадиевой ветровки выпал чек. Бензиновый, с автозаправки. Дата – позавчера, то самое утро, когда Дина «убежала». Время – семь сорок три. Заправка на Комсомольской, это в другом конце города, по дороге на выезд к деревням.
Ольга держала этот чек двумя пальцами, как держат чужое письмо, которое нельзя было читать, но которое уже прочитано.
Семь сорок три. Геннадий сказал, что вынес мусор в восемь. Но в семь сорок три он был на заправке. На другом конце города.
Ольга убрала чек в карман халата. Прошла на кухню. Налила воды в чайник. Включила. Выключила. Снова включила. Руки не слушались, как чужие, и она сжала край стола, чтобы они перестали дрожать.
Потом позвонила Маргарите, подруге, которая знала всех в их городке.
– Рита, у Гены есть знакомые в деревне? Куда он мог поехать рано утром?
– Гена? В деревню? Ну, у него Петрович есть, помнишь? Который на рыбалку его возил. Он в Малинках живёт. А что случилось?
– Ничего. Спасибо.
Малинки. Сорок минут от города. По той самой дороге, где заправка на Комсомольской.
Ольга села за стол и долго сидела, глядя на Динину миску, которая стояла на полу пустая и чистая. Она помыла её вчера вечером. По привычке. Как будто Дина вернётся и нужно будет насыпать корм.
Геннадий пришёл с работы в семь. Снял ботинки, прошёл на кухню. Ольга сидела за столом. Перед ней лежал чек.
– Что это? – спросил он, хотя видел.
– Это чек с заправки. Позавчера, семь сорок три. Комсомольская.
Он не ответил сразу. Взял чек, посмотрел, положил обратно.
– Ну и что?
– Ты сказал, что вынес мусор в восемь. А в семь сорок три ты заправлялся на другом конце города. Куда ты ездил, Гена?
Тишина. Та самая, от которой хочется открыть окно, чтобы впустить хоть какой-то звук.
– Я отвёз её к Петровичу, – сказал он наконец. Не сразу, но и не после долгого молчания. Так, будто решал, стоит ли продолжать, и решил, что проще сказать.
– Кого?
– Дину. Я отвёз Дину к Петровичу в Малинки. У него двор, забор, будка. Ей там хорошо будет.
Ольга смотрела на него. Просто смотрела, не мигая, не двигаясь, и в кухне было так тихо, что слышно было, как капает кран.
– Ты отвёз мою собаку. Без моего согласия. И сказал, что она убежала.
– Нашу собаку. И я не хотел тебя расстраивать.
– Ты не хотел меня расстраивать, – повторила она.
– Оль, пойми. Новая квартира. Паркет. Восьмой этаж, без балкона. Куда с ней там? Ей на участке лучше. Бегает, воздух свежий. А у нас что? Три прогулки по асфальту и шерсть на диване.
– Пять лет она жила с нами. Она спала у Насти в ногах, когда та болела. Она ждала меня у двери каждый вечер.
Геннадий вздохнул.
– Вот именно. Пять лет я терпел.
Ольга встала. Подошла к раковине, открыла воду и закрыла. Потом повернулась.
– Ты не собаку увёз, Гена. Ты решил за меня. Без меня. И соврал. И ждал, что я поплачу и перестану. Как всегда.
– Оля…
– Я еду в Малинки. Сейчас.
– Сейчас? Восемь вечера. Куда ты поедешь на ночь глядя?
– За своей собакой.
Она сняла поводок с крючка. Красный, кожаный, потёртый по краям. Надела куртку, взяла ключи от машины и вышла, не закрыв за собой дверь.
Геннадий остался стоять в кухне.
Дорога до Малинок заняла больше часа, потому что Ольга дважды свернула не туда. Навигатор терял сигнал за городом, а указателей не было. Когда она нашла дом Петровича, было уже темно.
Петрович, мужик лет шестидесяти, в резиновых сапогах и телогрейке, открыл калитку и уставился на неё.
– Вы кто?
– Я жена Геннадия. За собакой.
Он посмотрел на неё, потом на поводок в её руке, потом куда-то в темноту двора.
– А. Понятно. Гена сказал, что вы вместе решили. Что собаке тут лучше будет.
– Гена соврал.
Петрович помолчал, почесал затылок.
– Ну, она в сарае. Не ест второй день. Скулит. Я думал, привыкнет.
Ольга прошла через двор. Сарай пах сеном и сыростью. В углу, на старом одеяле, лежала Дина. Свернулась, положив морду на лапы. Не спала. Просто лежала и смотрела в стену.
Ольга присела. Позвала тихо.
– Дина. Динка. Я тут.
Собака подняла голову. Секунду смотрела, не двигаясь, будто не верила. Потом вскочила, бросилась к Ольге и ткнулась мордой в колени, в живот, в руки, везде сразу, и заскулила так, как не скулила никогда. Не громко, не жалобно. Тоненько, на одной ноте, как человек, который не плачет, а просто выдыхает то, что держал два дня.
Ольга обняла её, прижалась лицом к рыжей шерсти и сидела так, пока Дина не перестала дрожать.
– Поехали домой, – сказала она.
Пристегнула поводок. Красный, кожаный. Дина шла рядом, прижимаясь к ноге, и не отходила ни на шаг.
Петрович стоял у калитки, смотрел вслед.
– Вы ее берегите
, – сказал он. – Она ж умная. Всё понимает.
Ольга кивнула и уехала.
Домой она вернулась к полуночи. Геннадий не спал. Сидел в кухне, при свете, и даже телевизор не включил. Когда Ольга вошла с Диной, он посмотрел на них обоих и ничего не сказал.
Ольга молча сняла с Дины поводок. Повесила на крючок. Налила воды в миску. Дина пила долго, жадно, расплёскивая. Потом пошла к лежанке, покрутилась и легла. У батареи. Где всегда.
– Оль, – сказал Геннадий.
Она обернулась.
– Я виноват.
Это было не «прости», не «я не подумал», не «давай обсудим». Просто «я виноват». Два слова, которые он раньше не произносил ни разу за семнадцать лет. Ольга посмотрела на него. Потом на Дину, которая уже закрыла глаза и дышала ровно. Потом снова на мужа.
– Она едет с нами, – сказала Ольга. – В новую квартиру. На восьмой этаж, без балкона, на паркет. Со мной. Это не обсуждается.
Он кивнул.
Утром, в день переезда, грузчики таскали коробки, а Дина сидела в прихожей и смотрела. Ольга вынесла вещи последней. Лежанку, миску, пакет с кормом. И поводок. Сняла его с крючка, подержала секунду в руке и убрала в сумку.
И В новой квартире она повесит его рядом с ключами. Как было всегда
