— Вон из моей квартиры! — голос Клавдии Степановны звенел так, что хрустальная люстра над обеденным столом мелко задрожала. — И чтобы духу твоего здесь не было, Настасья!
Настя стояла у порога гостиной и держала в руках тарелку с недоеденным пирогом, который принесла к чаю. Она не положила тарелку. Просто держала.
— Клавдия Степановна, — сказала она ровно, — я вас не понимаю.
— Зато я тебя понимаю отлично! — Клавдия Степановна шагнула вперёд. Ей было пятьдесят восемь лет, и она умела занимать пространство так, как умеют только люди, привыкшие считать это пространство своим. На ней был домашний костюм из тонкой шерсти, жемчужные серьги, аккуратно уложенные волосы. Она выглядела так, словно принимала гостей, а не выгоняла из дому сноху. — Деревня есть деревня. Откуда ты приехала, туда и возвращайся.
— Мама. — Илья вошёл из коридора. Ему было тридцать два, и он был похож на отца: высокий, тёмноволосый, с тихим голосом, за которым что-то всегда стояло. — Остановись.
— Не смей меня останавливать в моём доме!
— Это папина квартира, — сказал Илья. — Ты это знаешь.
Клавдия Степановна побледнела.
— Как ты смеешь. Как ты вообще смеешь произносить такое при этой… при ней.
Настя поставила тарелку на край комода. Аккуратно, без звука. Потом подняла голову.
— Илья, — сказала она спокойно, — я пойду собираться.
— Никуда ты не пойдёшь, — начал он.
— Пойду, — повторила она. — Мне здесь давно нечего делать.
Клавдия Степановна торжествующе выпрямилась. Именно это выражение её лица, это еле заметное поджатие губ, этот взгляд, в котором было больше победы, чем гнева, Илья запомнил. Он смотрел на мать так, словно видел её впервые и не знал, нравится ли ему то, что видит.
— Я еду с тобой, — сказал он Насте.
В комнате стало очень тихо. Только люстра ещё слегка покачивалась, бросая на паркет мелкие, дрожащие блики.
Через сорок минут они вышли с двумя чемоданами. Клавдия Степановна стояла в прихожей. Она ничего не сказала. Она была уверена, что завтра Илья вернётся. Что через неделю вернётся точно. Что без её квартиры, без её связей, без той жизни, которую она ему выстраивала двадцать лет, он долго не продержится.
Она закрыла за ними дверь и прошла в гостиную. Взяла тарелку с недоеденным пирогом и выбросила в мусорное ведро. Потом села в кресло и стала ждать.
Прошло две недели. Потом месяц.
Илья не звонил.
Снял квартиру в другом районе. Настя устроилась работать в небольшой частной клинике, она была медсестрой и умела работать хорошо. Илья занимался проектами в строительстве, у него была голова на цифры и на людей. Они жили скромно, но ровно. По вечерам Настя варила суп, и это был её суп, а не чужая кухня, где всё расставлено так, как расставила другая женщина.
Григорий Павлович, отец Ильи, звонил сам. Тайком. Говорил коротко: «Как вы там?» Илья отвечал: «Нормально, папа». Григорий Павлович помолчит, потом скажет: «Ну и хорошо», и повесит трубку. Ему было шестьдесят один. Он работал всю жизнь, выстроил небольшой, но крепкий бизнес в области поставок медицинского оборудования, и всю жизнь рядом с ним была Клавдия Степановна, которая считала, что бизнес идёт хорошо именно благодаря ей.
В марте Григория Павловича не стало.
Сердце. Врачи сказали, что сердце давно было в плохом состоянии, что стресс, что нужно было раньше обследоваться. Но все, кто его знал, понимали: он просто устал. Слишком долго он жил между молчаливым сыном и громкой женой, между тем, что есть, и тем, что должно было бы быть.
Илья узнал по телефону. От знакомого отца.
Памятный обед был в той самой квартире. Пришли родственники, коллеги Григория Павловича, несколько старых друзей. Настя пришла тоже. Она надела тёмно-синее платье и держалась тихо, у окна. Клавдия Степановна увидела её сразу.
— Ты посмотрите, — сказала она громко, обращаясь не к кому-то конкретно, а ко всему залу. — Она пришла. Она, которая разрушила нашу семью и свела в могилу… — она запнулась на слове, которое внезапно стало невыносимым, и переправила его на другое: — довела мужа до этого.
В зале стало тихо. Кто-то опустил голову. Кто-то начал переглядываться.
Настя не шелохнулась. Она смотрела в окно.
Илья положил ложку на край тарелки. Потом встал.
— Мама, — сказал он тихо. Не «остановись». Не «хватит». Просто: — Мама.
Клавдия Степановна смотрела на него с вызовом. Она ждала, что он испугается, что замолчит, как молчал отец.
— Это последний раз, когда я тебя слышу, — сказал Илья. — Последний.
Он взял Настю за руку. Они вышли вместе. В прихожей Настя остановилась и посмотрела назад, на закрытую дверь комнаты, откуда слышались голоса.
— Тебе жаль? — спросил Илья.
— Жаль, что так получилось, — ответила Настя. — Но не её.
Они вышли на улицу. Был март, и снег уже таял, превращаясь в серую кашу у бордюров. Илья поймал машину.
Анна Николаевна позвонила через три месяца.
Это была бабушка Ильи со стороны отца, мать Григория Павловича. Ей было восемьдесят два года. Она жила отдельно, в однокомнатной квартире на севере Москвы, и всегда знала больше, чем говорила. Она позвонила и сказала только одно:
— Илья, приедь. Есть разговор.
Он приехал один. Настя осталась дома.
Анна Николаевна открыла ему дверь сама. Она была маленькая, сухая, с прямой спиной и внимательными глазами. На столе стоял чай и блюдце с сушками. Она всегда угощала сушками, сколько Илья себя помнил.
— Садись, — сказала она. — Я расскажу тебе про Мишу.
Михаил был старшим братом Ильи. Когда Илья был ещё совсем маленьким, Миша ушёл из жизни. Ему было двадцать три года. Официальная версия, которую Клавдия Степановна произносила редко и всегда коротко, была такой: несчастный случай. Илья вырос, не зная больше ничего.
Анна Николаевна взяла чашку двумя руками.
— У Миши была девушка, — сказала она. — Катя. Хорошая девочка. Из простой семьи, как и твоя Настя. Клавдия тогда ещё не была такой, какой стала потом. Она была такой же, только моложе. Она начала работать над Катей методично. То скажет что-то при людях, то откажет ей в чём-то явно. Один раз при всех назвала её… Ну, не суть, как назвала. Суть в том, что Катя не выдержала. Она решила, что она недостаточно хороша. Что она тянет Мишу вниз. Она написала ему письмо. И ушла из жизни сама.
Илья сидел неподвижно.
— Миша нашёл её, — продолжала Анна Николаевна. — Он нашёл её и потом три месяца не выходил из комнаты. А потом и сам… — она поставила чашку. — Твоя мать никогда не говорила этого вслух. Но она знала. И твой отец знал.
За окном гудел город. Где-то далеко проехал трамвай.
— Почему ты мне говоришь это сейчас? — спросил Илья.
— Потому что я скоро уйду, — сказала Анна Николаевна просто. — И я не хочу уходить, не сказав. Ты должен знать, с чем живёт она. И ты должен знать, чего стоит твоя Настя. То, что она осталась собой рядом с такой женщиной, это не малость.
Илья уехал поздно вечером. Он не сказал Насте ни слова. Только сел рядом с ней на диване и взял её за руку. Настя не спросила ничего. Она просто не убрала руку.
Анна Николаевна ушла из жизни в октябре того же года. Тихо, во сне. Соседка обнаружила утром. Она оставила завещание, написанное аккуратным, старческим почерком: всё наследство, включая квартиру и небольшие сбережения, переходило Илье.
Клавдия Степановна узнала об этом от нотариуса. Она позвонила Илье. Он не ответил. Она позвонила ещё раз. Он не ответил снова.
Квартиру Анны Николаевны Илья продал через полгода. Они с Настей долго разговаривали о том, что делать дальше. О Москве, которая становилась всё тяжелее. О том, что Настя хочет видеть небо, а не потолок соседей сверху. О том, что есть место, куда она ездила ребёнком с отцом, место на Алтае, где горы стоят так близко, что кажется, их можно потрогать рукой.
Они переехали в апреле. Нашли участок в небольшом посёлке, недалеко от реки. Земля была дешёвая, воздух был другой. Настя первое время каждое утро выходила на крыльцо и просто стояла. Илья смотрел на неё через окно и молчал.
Там, на Алтае, у них родился сын.
Они назвали его Михаилом.
Это было решение Ильи. Он сказал Насте однажды вечером, когда она уже засыпала:
— Если будет мальчик, я хочу назвать его Михаилом.
Настя не сразу ответила. Потом сказала:
— Хорошо.
Больше они это не обсуждали.
Миша родился в феврале, крепким и громким. У него были тёмные волосы и серые глаза, и когда Илья первый раз взял его на руки, он долго смотрел на него и ничего не говорил.
К тому моменту, как Мише исполнилось два года, туристическая база уже стояла. Илья вложил в неё большую часть денег и сделал это без спешки и без хвастовства. Он нашёл партнёра, Сергея, который занимался логистикой и знал, как устроен туристический поток в этих краях. Сергей был из Барнаула, человек без лишних слов, надёжный и прямой. Они быстро договорились.
База называлась просто: «Речная». Несколько деревянных домиков на берегу, баня, просторная столовая, конный двор. Настя взяла на себя кухню и хозяйство. Она оказалась хорошим организатором, что удивило её саму: в Москве она всегда чувствовала себя чуть-чуть лишней, а здесь вдруг обнаружила, что умеет многое.
Гости приезжали с весны по осень. Дело шло ровно, без взлётов и провалов. К четвёртому сезону база вышла на хорошую прибыль, и они начали думать о расширении.
Клавдия Степановне в это время было уже шестьдесят три.
После того как Илья уехал из Москвы, она осталась одна с бизнесом мужа, который перешёл ей по наследству. Партнёры Григория Павловича были людьми терпеливыми, но Клавдия Степановна не умела слушать тех, кого считала ниже себя. А ниже себя она считала почти всех. Она стала принимать решения, не советуясь. Отказала нескольким крупным клиентам, посчитав их «недостаточно серьёзными». Подняла цены в момент, когда рынок этого не выдерживал. Поссорилась с главным бухгалтером, который проработал у них двенадцать лет, и тот ушёл, забрав с собой нескольких ключевых сотрудников.
Через два года бизнес начал разваливаться. Через три года она продала его за четверть начальной стоимости, потому что иначе пришлось бы платить долги из собственного кармана. Квартиру она заложила под кредит, который не смогла вернуть в срок. Потом был суд, и квартиру забрали.
Она переехала к дальней племяннице, которая согласилась на полгода, а через три месяца попросила съехать.
Сергей случайно узнал об этом через общего знакомого. Он позвонил Илье поздним вечером.
— Слушай, — сказал он без предисловий, — ты знаешь, что твоя мать на улице?
Илья помолчал.
— Откуда ты знаешь?
— Валера из Москвы рассказал. Говорит, видел её в какой-то дешёвой гостинице у Курского. Выглядит… не очень.
Снова пауза.
— Ты хочешь, чтобы я что-то сделал? — спросил Илья.
— Я хочу знать, что ты думаешь, — сказал Сергей. — Потому что, если ты скажешь «не моё дело», я пойму. А если скажешь «привези», я привезу.
Илья положил трубку на стол и долго смотрел в окно. За окном уже была осень, первая, ранняя, с жёлтыми лиственницами на том берегу. Потом он встал и пошёл на кухню, где Настя мыла посуду.
Он встал рядом с ней. Не сказал ничего.
Настя выключила воду. Обернулась.
— Что случилось?
— Мать, — сказал он. — Осталась без жилья.
Настя смотрела на него спокойно. Она умела смотреть именно так, без лишних движений лица.
— И что?
— Сергей спрашивает, привезти ли её.
Долгая пауза. За стеной было слышно, как возится и что-то бормочет во сне маленький Миша.
— Это твоё решение, — сказала Настя. — Не моё.
— Я хочу знать, что ты думаешь.
— Я думаю, что она сделала то, что сделала. И она знает, что сделала. — Настя вытерла руки полотенцем. — Я думаю, что ты всё равно не сможешь спокойно спать, если не решишь это как-то. Но решение, я повторяю, твоё.
Илья долго молчал.
— Позвони Сергею, — сказал он наконец. — Пусть привезёт.
Настя кивнула и пошла в комнату. Илья вернулся к телефону.
Клавдия Степановна приехала в пятницу, во второй половине дня.
Сергей привёз её на своей машине, тёмно-зелёной, немного потрёпанной по бездорожью. Они остановились у ворот базы. Клавдия Степановна вышла сама, без помощи. На ней был бежевый тренч, когда-то дорогой, но теперь вытертый на локтях, с оборванной пуговицей у кармана. Волосы она убрала, но не так аккуратно, как раньше. На ногах были туфли, совсем не подходящие для гравиевой дорожки.
Она огляделась. База была меньше, чем она себе представляла. Деревянные домики, берёза у ворот, запах дерева и реки. Ничего особенного. Хотя, конечно, это она так думала.
Настя вышла навстречу из столовой. Она шла спокойно, вытирая руки о фартук. Сзади, из-за угла, выглянула молодая девушка-помощница и тут же скрылась.
— Настасья, — сказала Клавдия Степановна. Она всё ещё пыталась держаться прямо, и это было заметно именно потому, что давалось с усилием. — Мне нужна комната.
— Гостевые комнаты закрыты, — ответила Настя ровно. — Сезон закончился.
— Я не как гостья приехала.
— Я понимаю, как вы приехали, — сказала Настя. — Подождите здесь, пожалуйста.
Она развернулась и пошла обратно. Клавдия Степановна смотрела ей в спину. Она хотела сказать что-то, но промолчала. Сергей стоял у машины, смотрел в сторону.
И тут из-за угла выбежал Миша.
Ему было два с половиной года, и он бежал так, как бегают дети этого возраста, с серьёзным выражением лица, высоко поднимая колени. У него были тёмные волосы, упавшие на лоб, и серые глаза, и в этих глазах было что-то такое знакомое, такое невыносимо знакомое, что Клавдия Степановна остановилась.
Она видела это лицо. Она знала это лицо. Она видела его на фотографиях, которые хранила на дне ящика комода и никогда никому не показывала.
Миша подбежал к ней и остановился. Он смотрел на неё с детским интересом, без страха, без узнавания.
— Ты кто? — спросил он.
Клавдия Степановна не ответила.
Что-то произошло с её лицом. Это не было красиво. Это было так, как бывает, когда человек, долго державший что-то тяжёлое, вдруг выпускает это из рук. Некрасиво, с усилием, без изящества.
Она опустилась на гравий. Прямо так, в своём тренче, на колени. Гравий был сырым после недавнего дождя.
— Господи, — прошептала она. — Господи.
Миша смотрел на неё с интересом.
— Ты упала? — спросил он деловито.
Она закрыла лицо руками.
Из дверей вышла Настя. Увидела это, остановилась. Потом тихо сказала:
— Миша, иди к Тане на кухню.
— Я не хочу к Тане.
— Иди, пожалуйста.
Мальчик ещё раз посмотрел на Клавдию Степановну, потом развернулся и потопал к двери столовой. Дверь за ним хлопнула.
Клавдия Степановна всё ещё была на коленях. Настя не шевелилась. Сергей у машины разглядывал горы на горизонте.
— Настасья, — сказала Клавдия Степановна, наконец подняв голову. Глаза у неё были красными. — Я прошу тебя. Мне некуда идти.
— Я слышу, — сказала Настя.
— Я была неправа. Я… — она запнулась. Как будто эти слова физически было трудно произносить. — Я причинила тебе зло. И Илье. Я знаю.
Настя молчала.
— Я прошу прощения, — сказала Клавдия Степановна. — Я прошу тебя.
Дверь главного дома открылась.
Вышел Илья.
Он был в рабочей куртке, с кружкой в руке. Увидел мать на коленях на гравии, остановился. Его лицо ничего не выразило. Совсем ничего. Это было хуже, чем если бы он что-то выразил.
Клавдия Степановна посмотрела на него снизу вверх. Она помнила, что когда-то он смотрел на неё так же, снизу вверх, маленьким мальчиком с тёмными волосами. Потом вырос. Потом ушёл.
— Илья, — сказала она.
Он сделал несколько шагов. Остановился в двух метрах от неё.
— Встань, — сказал он, не грубо, но и не мягко. — Простуды нам тут не хватало.
Она встала. Медленно, с трудом. Колени на гравии оставили на тренче два сырых пятна.
Они смотрели друг на друга.
— Тебе есть где ночевать сейчас? — спросил он.
— Нет.
— В Барнауле есть гостиница при вокзале. Сергей отвезёт. Недорогая, но чистая.
— Илья… — начала она.
— Дай мне договорить, — сказал он. — Я не закончил.
Она замолчала.
— У нас есть хозяйский блок. Там живёт персонал. Четыре комнаты, есть свободная. Там нет ничего лишнего, только кровать, стол, крючок на стене. Горячая вода есть, отопление есть.
Клавдия Степановна слушала.
— Если ты хочешь остаться, — продолжал Илья, — там есть условие. Одно. Ты работаешь. Уборка в гостевых домиках, санузлы, бельё. График такой же, как у всего персонала. Никаких исключений.
Долгая пауза.
— Ты предлагаешь мне стать прислугой, — сказала она тихо.
— Я предлагаю тебе работу и крышу над головой, — сказал Илья. — Больше я ничего не предлагаю. Ни прощения, ни тепла, ни семьи. Этого пока нет. Может быть, появится. Если докажешь.
— Докажу, — сказала она быстро. Слишком быстро.
— Не мне, — сказал Илья. — Это тоже не мне решать.
Он посмотрел на Настю.
Настя стояла чуть в стороне, в фартуке, с прямой спиной, и смотрела на Клавдию Степановну.
— Если ты останешься, — сказала Настя, — Мишу ты видишь только тогда, когда я скажу. Это моё условие. Не обсуждается.
Клавдия Степановна прикрыла глаза.
— Хорошо, — сказала она.
— И ещё одно, — добавила Настя. — Если ты скажешь ему хоть одно слово о том, кем ты ему приходишься, прежде чем я сама решу, что время пришло, ты уедешь в тот же день. Понятно?
— Понятно.
Настя кивнула. Повернулась к Илье.
— Всё сказано, — произнесла она ровно. И ушла внутрь.
Илья достал из кармана ключ. Положил на ближайший столик у ворот.
— Это от твоей комнаты, — сказал он. — Блок там. — Он кивнул в сторону невысоких серых строений за главным домом. — Завтра в восемь утра к Тане на инструктаж.
Он развернулся и тоже ушёл.
Сергей всё ещё стоял у машины. Он посмотрел на Клавдию Степановну. Потом молча открыл багажник и достал её чемодан.
Чемодан был небольшой, потрёпанный по углам. Клавдия Степановна взяла его за ручку. Постояла секунду.
Потом пошла к серым баракам. Чемодан тащился по гравию, издавая тихий скребущий звук.
Сергей сел в машину.
Гравий под колёсами хрустел ещё долго, пока машина разворачивалась и выезжала за ворота.
Вечером Настя кормила Мишу ужином. Он ел кашу с недовольным видом и периодически сдвигал тарелку в сторону.
— Ешь, — говорила Настя.
— Не хочу.
— Ешь, Миша.
— А та тётя, что упала, — она поест?
Настя подняла глаза от тарелки.
— Какая тётя?
— На улице. Которая на колени. Она поела?
— Поела, наверное, — сказала Настя.
— У неё грустное лицо было, — сообщил Миша и снова взялся за ложку.
Настя смотрела на него. Потом убрала с его лба прядь волос. Тёмную. Точно такую же, как у Ильи.
— Ешь, — повторила она.
Через несколько дней Клавдия Степановна вышла на работу.
Таня, молодая девушка, заведовавшая хозяйством на базе, выдала ей халат, перчатки и список. В списке было указано, в каком порядке убирать домики, как правильно заправлять постель по стандарту базы, что использовать для чистки санузлов.
Клавдия Степановна прочитала список молча.
— Вопросы есть? — спросила Таня.
— Нет.
— Тогда с первого домика начинаем. Идёмте, покажу.
Клавдия Степановна шла за ней по гравиевой дорожке, в халате поверх своего тренча, потому что тренч она не успела сменить. На ногах были те же неудобные туфли. Она споткнулась один раз, но не упала.
В домике Таня показала, как складывать полотенца и в каком углу ставить ведро.
— Понятно? — спросила она снова, коротко.
— Понятно, — сказала Клавдия Степановна.
Таня ушла. Клавдия Степановна осталась одна в пустом домике. На полу был след от чужих ботинок. На подоконнике кто-то оставил бумажный стаканчик.
Она надела перчатки. Взяла тряпку.
Илья видел её из окна своего кабинета, когда она шла между домиками с ведром. Он ничего не сделал. Просто смотрел, пока она не скрылась за поворотом.
Потом вернулся к бумагам.
Прошла неделя. Потом две.
Клавдия Степановна работала молча. Не жаловалась. Не просила о поблажках. По утрам выходила ровно в восемь, брала инвентарь, работала до обеда. После обеда был отдых час, потом ещё три часа работы. Вечером возвращалась в свою комнату.
Несколько раз она встречала Мишу во дворе. Он играл в песке у крыльца, или бежал куда-то с серьёзным лицом, или сидел на ступеньках и разглядывал камень. Каждый раз Клавдия Степановна останавливалась. Не подходила. Просто смотрела.
Один раз он сам подбежал к ней.
— Ты работаешь тут? — спросил он.
— Работаю.
— Ты убираешь?
— Убираю.
Он кивнул с серьёзным видом, как будто это был важный разговор.
— Я тоже иногда убираю, — сообщил он. — Игрушки.
— Это хорошо, — сказала Клавдия Степановна.
— Но я не люблю.
— Никто не любит, — сказала она. — Но надо.
Миша подумал над этим и пошёл обратно к своим делам.
Настя видела этот разговор из окна. Ничего не сказала.
В конце октября выпал первый снег. Тонкий, как сахарная пудра, он лёг на гравий и на крыши домиков и к обеду почти растаял. Клавдия Степановна вышла на крыльцо своего барака с кружкой чая и смотрела на горы. Горы были белыми на вершинах и тёмными у основания, и облака шли над ними низко, медленно.
Из главного дома вышел Илья. Он шёл к хозяйственному складу, но увидел мать и остановился.
Они смотрели друг на друга через двор.
— Холодно будет, — сказал он наконец. — Возьми нормальные сапоги у Тани. Там есть запас.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул. Пошёл дальше.
— Илья, — позвала она.
Он остановился, но не обернулся.
— Я знаю про Катю, — сказала она. — И про Мишу. Про старшего.
Долгая пауза.
— Анна Николаевна рассказала тебе? — спросил он, не поворачиваясь.
— Нет. Я сама всё знала. Всегда знала. — Голос у неё был ровный, без надрыва. Это было хуже, чем если бы она плакала. — Я думала, что умею не думать об этом. Оказалось, что не умею.
Илья повернулся.
— Ты знала, что Катя ушла из жизни из-за тебя.
— Да.
— И что Миша потом тоже ушёл.
— Да.
— И ты всё равно делала то же самое с Настей.
Клавдия Степановна не ответила. Ответа у неё не было. Или он был, но был таким, что его невозможно было произнести вслух: что она думала, будто умеет определять, кто достоин, а кто нет. Что она была уверена в своём праве. Что она до последнего не верила, что может ошибаться.
— Я не прошу тебя меня прощать, — сказала она наконец. — Я уже не прошу. Я просто хочу, чтобы ты знал.
— Я знаю, — сказал Илья. — Я знал раньше, чем ты думаешь.
Он ушёл на склад. Дверь закрылась за ним тихо.
Клавдия Степановна стояла с кружкой на крыльце. Чай уже остыл. Снег на гравии окончательно растаял.
Она вернулась в комнату. Легла на кровать, поверх покрывала, в одежде. Смотрела в потолок.
Потолок был некрашеный, деревянный, с сучком в одной из досок. Она смотрела на этот сучок долго. Потом закрыла глаза.
Прошёл ноябрь. Пришла настоящая зима.
База закрылась для гостей до весны. Персонал частично разъехался. Остались Таня, двое мужчин по хозяйству, и Клавдия Степановна.
Работы стало меньше, но она появилась другая. Нужно было протапливать домики, чтобы не промерзали трубы. Нужно было чистить дорожки от снега. Один из мужчин показал ей, как обращаться с лопатой для уборки снега.
Она чистила дорожки по утрам.
Один раз к ней вышел Миша. В комбинезоне, в шапке, с красным от мороза носом. Он встал рядом и начал пинать снег.
— Я тоже хочу лопату, — заявил он.
— Тебе рано ещё.
— Мне уже два года и семь месяцев.
— Я знаю, — сказала Клавдия Степановна.
— А ты откуда знаешь?
Она на секунду остановилась.
— Догадалась, — сказала она.
Миша принял это объяснение без вопросов.
— А как тебя зовут? — спросил он.
— Клава, — ответила она. Она сама не знала, почему не сказала «Клавдия Степановна». Просто вышло так.
— Клава, — повторил он. — А у нас была кошка Клава, но она убежала.
— Бывает, — сказала Клавдия Степановна.
— Жалко, — сказал Миша. И ушёл обратно в дом.
Клавдия Степановна смотрела на закрытую дверь. Потом снова взялась за лопату.
В январе, в один из воскресных вечеров, Настя постучалась к ней в комнату.
Клавдия Степановна открыла. Они смотрели друг на друга в дверях.
— Можно войти? — спросила Настя.
— Конечно.
Настя вошла. Огляделась. Комната была маленькая и чистая. На столе стояла кружка, лежала книга. Никаких лишних вещей.
— Садитесь, — сказала Клавдия Степановна. Единственный стул был у стола.
Настя села. Клавдия Степановна осталась стоять у окна.
— Я хочу сказать вам кое-что, — начала Настя.
— Говорите.
— Я не простила вас. Я хочу, чтобы вы понимали это точно. То, что было, я не забуду и, скорее всего, не прощу никогда. — Она говорила ровно, без злобы, как говорят о погоде или о цифрах. — Но я не хочу, чтобы Миша рос рядом с человеком, которого нужно ненавидеть. Это плохо для него. Я думала об этом долго.
Клавдия Степановна молчала.
— Поэтому я скажу ему, кто вы. Не сейчас. Когда сочту нужным. И вы будете в его жизни ровно столько, сколько он сам захочет. Не больше и не меньше.
— Это справедливо, — сказала Клавдия Степановна.
— Я не за справедливостью пришла, — ответила Настя. — Я пришла сказать вам это прямо. Чтобы вы не придумывали ничего сами.
Она встала.
— Ещё одно, — сказала она у двери. — Илья не знает, что я здесь. Это мой разговор, не его.
— Я поняла.
Настя ушла. Клавдия Степановна снова осталась одна. Она не садилась. Стояла у окна и смотрела на снег.
За окном была ночь и горы. Горы ночью были почти невидимые, только угадывались по тёмному силуэту на фоне неба, чуть более тёмному, чем само небо.
Она думала о том, что всю жизнь считала себя человеком, который знает, как должно быть. Она была уверена в этом так, как бывают уверены в чём-то только те, кому никто никогда не возражал достаточно громко. Григорий Павлович молчал. Дети росли. Всё шло так, как она выстраивала.
Кроме того, что не шло.
Кроме Миши, старшего. Кроме Кати. Кроме письма, которое Катя написала перед тем, как уйти, которое Клавдия Степановна прочитала, не имея права читать, и потом сожгла, чтобы Миша не нашёл. Но Миша всё равно узнал. Тогда она уже не могла ничего сжечь.
Она прожила с этим тридцать лет. Она убедила себя, что виноваты были другие обстоятельства. Что Катя была слабой. Что Миша тоже был слабым. Что она делала всё правильно, просто так вышло.
Потом явился маленький мальчик с серыми глазами и тёмными волосами, и она стояла на гравии на коленях, и ничего больше не работало.
Она легла на кровать.
Сучок в потолке был на том же месте.
Весной база открылась снова.
Приехали первые гости. Зашумел двор. Таня носилась с бумагами. Мужчины чинили забор у конного двора. Привезли новую лошадь, рыжую, которую сразу назвали Рыжиком.
Миша ходил к Рыжику каждый день. Он стоял у забора и смотрел, как конюх чистит лошадь, и иногда протягивал кусочек морковки. Рыжик брал осторожно, и Миша каждый раз говорил «ай» и отдёргивал руку, а потом снова протягивал.
Клавдия Степановна однажды встала рядом с ним у забора. Она убирала в соседнем домике и вышла за чем-то, и увидела его здесь.
— Ты не боишься? — спросила она.
— Нет, — сказал Миша. — Ну, немного. Но он не кусается. Просто у него губы мягкие.
— Мягкие, — повторила она.
— Ты можешь тоже дать, — предложил Миша и протянул ей обломок морковки.
Она взяла. Протянула к Рыжику. Тот потянулся, взял аккуратно, пошевелил ноздрями.
— Видишь, — сказал Миша удовлетворённо.
Они постояли ещё немного у забора. Потом Миша убежал по своим делам.
Клавдия Степановна пошла обратно с ведром и тряпкой. У крыльца столовой стоял Илья. Он что-то смотрел в бумагах. Поднял глаза.
Они остановились в нескольких шагах друг от друга.
— Видел, — сказал он коротко.
Она не ответила.
— Он любит лошадь, — добавил Илья. — С первого дня.
— Я знаю, — сказала Клавдия Степановна. — Он мне рассказал про мягкие губы.
Что-то промелькнуло по лицу Ильи. Не улыбка. Что-то меньше улыбки, но в том же направлении.
— Иди работать, — сказал он.
— Иду, — сказала она.
Она прошла мимо него. Дверь домика была открыта. Внутри пахло деревом и свежим бельём.
Лето было хорошим. Гостей стало больше, чем в прошлом году. Сергей привёз нескольких корпоративных клиентов из Новосибирска, которые хотели провести выездной семинар. База справилась. Настя организовала питание на двадцать человек так ловко, что гости потом написали отдельный отзыв именно о еде.
Илья читал этот отзыв вслух за завтраком, и Настя говорила:
— Ну и хватит, не хвастайся за меня.
— Это не я хвастаюсь, это они написали.
— Всё равно.
Миша сидел с ними за столом и ел омлет.
— А меня там написали? — спросил он.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты омлет не готовил.
— Я помогал морковку тереть.
— Это правда, — согласилась Настя. — В следующий раз напомню гостям, чтобы написали.
Миша кивнул, успокоившись, и вернулся к омлету.
Однажды в середине лета Настя подошла к Мише, когда он играл во дворе. Она присела рядом с ним на корточки.
— Миша, — сказала она, — ты помнишь тётю Клаву?
— Ту, которая убирает?
— Да.
— Помню.
— Она твоя бабушка, — сказала Настя. — Мама папы.
Миша некоторое время обдумывал это.
— Почему она убирает? — спросил он наконец. — Бабушки не убирают.
— Бывает по-разному, — сказала Настя. — Разные бывают бабушки.
Он снова подумал.
— А почему она раньше не приходила?
— Потому что жила далеко.
— А теперь будет приходить?
— Не знаю ещё. Это зависит от многого.
— От чего?
— От разных вещей, — сказала Настя. — Вырастешь, поймёшь.
Миша не очень был доволен этим ответом, но принял его.
— Ладно, — сказал он. И побежал к Рыжику.
Вечером Настя сидела на крыльце. Илья вышел, встал рядом.
— Сказала ему, — произнесла она.
— Я слышал, — сказал Илья. — Правильно сказала.
— Не знаю, правильно ли. Посмотрим.
Они помолчали.
— Она изменилась? — спросил Илья. — Как тебе кажется?
Настя долго не отвечала.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Она перестала командовать. Это точно. Стала ли она другим человеком внутри, я не знаю. Может, никто не знает. Может, она сама не знает.
— Этого достаточно? — спросил Илья.
— Для чего?
— Для того, чтобы… — он не закончил.
— Это ты сам решай, — сказала Настя. — Она твоя мать, не моя.
Илья кивнул.
На следующее утро он зашёл в блок персонала. Постучал в дверь Клавдии Степановны.
— Войди, — сказала она.
Он вошёл. Она сидела за столом с кружкой. Книга была раскрыта, но она, кажется, не читала.
Илья сел на край кровати. Это было немного странно, вот так сидеть на кровати в маленькой рабочей комнате напротив собственной матери. Но другого места не было.
— Миша знает, — сказал он.
— Я слышала, — сказала она. — Настя ему сказала.
— Да.
Пауза.
— Ты хочешь поговорить? — спросила она.
— Не знаю, — честно сказал Илья. — Я не знаю, о чём говорить с тобой. Я много раз думал, что скажу, если когда-нибудь буду говорить. Но сейчас не знаю.
— Тогда молчи, — сказала она. — Просто посиди.
Он остался сидеть. За окном было утро. Слышно было, как конюх разговаривает с Рыжиком, негромко, неразборчиво.
— Ты хотела, чтобы у меня было всё лучшее, — сказал он наконец.
— Я думала, что знаю, что лучшее, — поправила она.
— Да.
— Не знала.
— Нет.
Снова тишина.
— Мне тридцать семь лет, — сказал он. — У меня есть сын, которого я назвал в честь Миши. Я живу на Алтае. Рядом со мной человек, которого ты считала недостойной. Она лучше всех людей, которых ты для меня выбирала.
Клавдия Степановна смотрела в кружку.
— Я знаю, — сказала она тихо.
— Ты знаешь, — повторил он. Не вопрос, просто повторил.
— Я это знала ещё тогда, когда выгоняла её. Может, поэтому и выгоняла.
Илья поднял голову.
— Что ты имеешь в виду?
Она подняла взгляд.
— Человек иногда злится именно на то, что лучше него. Я не говорю, что это объясняет. Это не объяснение. Это просто… так было.
Он смотрел на неё долго.
— Я не буду говорить тебе, что всё в порядке, — сказал он наконец.
— Я не прошу.
— И не буду говорить, что мы семья, как будто ничего не было.
— Я понимаю.
— Но Миша, — он остановился. — Миша решит сам, когда вырастет. Это его право. А пока… пока пусть будет как есть.
Клавдия Степановна кивнула.
Илья встал. Пошёл к двери.
— Илья, — позвала она.
Он обернулся.
— Твой отец был хорошим человеком, — сказала она. — Намного лучше меня. Я не всегда давала ему быть таким, каким он был.
Илья смотрел на неё.
— Я знаю, — сказал он.
Он вышел.
Дверь закрылась не хлопнув, просто тихо.
Клавдия Степановна посмотрела на кружку. Чай был уже холодный. Она встала, вылила его и налила свежего кипятка из термоса. Потом надела перчатки, взяла халат с крючка и пошла на работу.
Был август. Солнце стояло высоко, и горы были отчётливые, как нарисованные. По дорожке бежал Миша, он куда-то торопился, с серьёзным лицом, высоко поднимая колени.
Он пробежал мимо неё и вдруг остановился.
— Клава, — сказал он.
— Что?
— Ты сегодня придёшь к Рыжику?
Она подумала секунду.
— Если будет время, — сказала она.
— Приходи, — сказал он. — Я покажу, как он морковку берёт. Ты, наверное, уже забыла.
— Не забыла.
— Ну приходи всё равно, — сказал он. И побежал дальше.
Клавдия Степановна смотрела ему вслед.
Потом пошла к первому домику. Домик стоял в тени берёзы, белая кора блестела на солнце. Клавдия Степановна открыла дверь.
Внутри пахло чистым бельём. На подоконнике лежала чужая книга, кто-то из гостей оставил. Она поставила ведро, расправила перчатки на руках, взяла тряпку.
За окном в нескольких метрах прошла Настя. Они не посмотрели друг на друга. Просто прошла, по своим делам, в фартуке, с блокнотом.
Клавдия Степановна начала убирать.
Солнце шло медленно над горами. День только начинался.
