— Галь, я тут подумал. Давай попробуем раздельный бюджет.
Галина Петровна стояла у плиты и помешивала суп. Она не повернулась сразу. Дала словам осесть, как пыли после того, как хлопнут дверью.
— Это как? — спросила она, не оборачиваясь.
Виктор Сергеевич сидел за кухонным столом с телефоном в руках. Он был в домашней рубашке, той самой клетчатой, которую Галина выстирала в пятницу и повесила сушиться на балконе. Пятьдесят семь лет, начальник отдела снабжения, мужчина с солидным брюшком и привычкой объяснять очевидное.
— Ну, я буду давать тебе на хозяйство фиксированную сумму. Двадцать пять тысяч в месяц. Продукты, бытовое, всё такое. А остальное я буду распределять сам. Мне надо на машину откладывать, на рыбалку. Ты сама говоришь, что я трачу деньги непонятно на что. Вот и порядок будет.
Галина сняла кастрюлю с огня. Положила ложку на подставку. Повернулась.
Виктор Сергеевич смотрел в телефон.
— Хорошо, — сказала она.
Он поднял взгляд, удивлённый такой быстрой капитуляцией.
— Вот и договорились. Я с первого числа переведу тебе двадцать пять.
— С первого так с первого.
Она налила суп в тарелки. Поставила перед ним хлеб. Села напротив.
За окном октябрь раскидывал жёлтые листья по двору пятиэтажки. Галина Петровна смотрела в окно и думала о том, что двадцать пять тысяч на двоих, это, конечно, смешно. Что коммуналка одна больше восьми съедает. Что его кофе «Маркавелла» в зёрнах стоит семьсот рублей за пачку. Что он привык к определённому йогурту, к определённой ветчине. Что его рубашки стирают в порошке «Белый журавль», который он сам никогда не покупал и цены не знал.
Но вслух она ничего не сказала.
Виктор Сергеевич доел суп, похвалил мимоходом, встал, ушёл в гостиную смотреть новости. Галина собрала тарелки. Протёрла стол. Достала из кармана фартука маленький блокнот и написала в нём несколько строчек.
Она вела такой блокнот уже четыре года.
Первого числа на её телефон пришло сообщение о переводе двадцати пяти тысяч рублей. Галина Петровна прочитала его утром, сидя с чаем на кухне. За окном моросил дождь. Она отпила из чашки, подумала немного и написала в другой телефон, старый, который лежал на полке среди книг, несколько сообщений. Потом достала чистую тетрадь, разлинованную, и начала составлять список.
Продукты для себя.
Коммуналка. Половина.
Средства для уборки.
Всё остальное, что касалось Виктора Сергеевича, в список не вошло.
К вечеру она съездила в магазин. Вернулась с двумя пакетами. Разобрала их аккуратно. Свои продукты поставила на левую полку холодильника. Правую оставила пустой.
Виктор Сергеевич пришёл с работы в половине седьмого. Переоделся. Заглянул на кухню. Поискал глазами привычный ужин, не нашёл.
— Галь, а есть что-нибудь?
— На твоей полке посмотри.
Он открыл холодильник. Правая полка была пуста. Только кусочек засохшего сыра в пакетике, который он сам туда положил неделю назад.
— Какая моя полка?
— Правая. Я теперь покупаю только на себя. Ты же сам сказал, раздельный бюджет. Вот и раздельный.
Пауза была долгой.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он смотрел на неё с тем выражением, которое она хорошо знала: смесь растерянности и лёгкого возмущения. Будто она нарушила какое-то правило, которое он сам только что придумал.
— Но мы же не чужие люди.
— Конечно, не чужие. Именно поэтому я честно разделила холодильник. Как ты и просил.
Он закрыл холодильник. Постоял. Потом взял куртку и пошёл в магазин.
Галина Петровна тем временем сварила себе гречку, нарезала огурец, заварила свежий чай. Поела одна, тихо, с книжкой. Это оказалось на удивление приятно.
На следующий день он поискал кофе. Кофе «Маркавелла» на привычном месте не было.
— Галь, куда кофе делся?
— Не покупала.
— Почему?
— Виктор, он стоит семьсот рублей. Я его пью редко, мне хватает растворимого. Если хочешь свой, купи сам.
Он опять посмотрел на неё этим взглядом. Потом достал телефон, нашёл нужный магазин, заказал доставку. Доставка обошлась ещё в сто пятьдесят рублей сверх цены. Галина видела, как он морщится, глядя на итог.
Прошла первая неделя.
Виктор Сергеевич обнаружил, что счёт за электричество пришёл на его имя. Раньше Галина просто оплачивала всё из общих денег, и он не задумывался. Теперь она переоформила лицевой счёт на него, как на официального нанимателя квартиры. Его имя значилось в документах с самого начала, просто раньше это было незаметно.
— Почему я должен платить за электричество?
— Квартира оформлена на тебя. Ты собственник. Логично.
— А коммуналка?
— Коммуналку я плачу свою половину. Переведи мне квитанцию, я скажу, сколько на меня приходится.
Он замолчал. Потом сел и стал смотреть в квитанции, которые раньше никогда не видел. Это заняло у него почти час. Галина в это время сидела на балконе с вязанием и изредка слышала, как он вздыхает.
Рубашки в шкафу заканчивались.
Виктор Сергеевич это заметил на пятый день второй недели. Он привык, что к понедельнику в шкафу висят три чистые рубашки. Сейчас там висели одна мятая и одна с пятном.
— Галь, рубашки…
— Стиральная машина на кухне. Порошок «Белый журавль» стоит на полке слева. Режим для хлопка второй сверху.
— Ты не могла бы…
— Нет, Витя. У меня теперь своё хозяйство, у тебя своё. Я стираю своё. Ты стираешь своё.
Он стоял в дверях кухни и смотрел на неё долгим взглядом. Она не отводила глаза.
В итоге он сам загрузил машину. Неправильно рассортировал, тёмное с белым вместе, поставил не тот режим. Рубашка вышла слегка серой. Галина увидела это, когда он развешивал бельё на балконе, и промолчала.
В пятницу второй недели позвонила Лена.
— Мам, я в воскресенье приеду, ладно? Надо кое-что забрать из старых учебников, и вообще соскучилась.
— Приезжай, радость моя. Я пирог испеку.
— Как вы там?
Галина помолчала секунду.
— Нормально. Проводим эксперимент.
— Какой ещё эксперимент? — Лена засмеялась, но в голосе был вопрос.
— Расскажу при встрече.
Елена приехала в воскресенье к двенадцати. Двадцать шесть лет, последний курс, диплом через четыре месяца, серьёзная и немного нервная из-за предстоящей защиты. Она вошла, обняла мать, скинула куртку, прошла на кухню и сразу почувствовала что-то непривычное. Холодильник был открыт наполовину. На правой полке стояли банка шпрот, пакет молока и остаток батона.
— Это что за история с холодильником?
— Это папина половина.
Лена повернулась. Галина стояла у стола и резала яблоки для пирога. Лицо спокойное, руки уверенные.
— Мам.
— Да?
— Вы что, поругались?
— Нет. Папа предложил раздельный бюджет. Я согласилась. Теперь каждый ведёт своё хозяйство.
— И холодильник тоже?
— И холодильник тоже.
Лена закрыла холодильник. Села на табурет. Смотрела на мать.
— И давно это?
— Две недели.
— А папа как?
Галина чуть улыбнулась уголком рта.
— Учится.
Виктор Сергеевич пришёл к обеду. Увидел дочь, обрадовался, обнял. Сел за стол. Галина подала пирог с яблоками и чай. Только себе и дочери. Перед мужем ничего не появилось.
— Галь, а мне?
— У тебя своя полка в холодильнике, Витя.
Лена смотрела на отца. Потом на мать. Потом опять на отца. Виктор Сергеевич встал, открыл холодильник, постоял перед своей полкой и тихо прикрыл дверцу.
— Можно мне кусочек пирога? — спросил он у Галины с какой-то странной, почти детской интонацией.
— Можно, — сказала она. И отрезала ему кусок.
Лена смотрела на это молча. Потом, когда отец ушёл смотреть телевизор, сказала тихо:
— Мам, он хоть понимает, что происходит?
— Начинает.
— Сколько лет он так… не замечал?
Галина сложила руки на столе. Посмотрела на дочь.
— Лен, ты сдай сначала диплом. Потом будем философствовать.
— Я и так сдам. — Лена помолчала. — Ты молодец, мам.
— Я не молодец. Я просто живу по его правилам.
Прошёл месяц.
Виктор Сергеевич вёл собственное хозяйство с переменным успехом. Сходил в магазин четыре раза за первую неделю, потому что каждый раз забывал что-нибудь нужное. Потратил на продукты около восьми тысяч, хотя говорил себе, что уложится в пять. Заплатил за электричество, за воду, за интернет, за телевидение. Когда всё это сложилось, он долго смотрел на сумму.
Галина видела это по тому, как он садился вечером с телефоном и листал что-то с хмурым лицом. Она ничего не говорила.
В середине ноября он подошёл к ней с разговором.
— Галь, я тут посчитал. У меня как-то многовато уходит.
— Да?
— Ну, коммуналка, продукты, всё это…
— Понятно. У тебя сколько выходит?
Он назвал сумму. Галина кивнула.
— Это примерно столько же, сколько уходило на двоих раньше.
Пауза.
— Как на двоих?
— Виктор, я двадцать лет вела хозяйство. Я знала, что почём. Покупала то, что подешевле, если можно. Ходила в три магазина, потому что в одном дешевле молоко, в другом мясо. Экономила на себе. В итоге мы укладывались в бюджет и ещё оставалось.
Он смотрел на неё.
— Я не знал.
— Ты не спрашивал.
Она взяла свою чашку и пошла в другую комнату. Не со злостью, просто уходить было нужно, чтобы не говорить лишнего.
В её комнате на столе лежали нитки, спицы, пяльцы с незаконченной вышивкой. Ноутбук стоял открытый. На экране светилась страница с заказами.
Тот старый телефон на полке среди книг она зарядила ещё в начале октября. Именно на него приходили уведомления из приложения, где она вела свой маленький магазин. Маленький, это было не совсем точное слово. За последние три года он вырос до вполне приличного дела.
Началось всё случайно. Лена в своё время уговорила её зарегистрироваться на одной платформе, где мастера продавали изделия ручной работы. Галина выставила первый комплект наволочек с вышивкой просто чтобы попробовать. Комплект купили через два дня. Она выставила ещё. Купили снова. Потом пошли заказы. Потом постоянные клиентки. Потом она начала брать заказы через переписку напрямую, плед к Новому году, скатерть к свадьбе, детский комбинезон крючком.
Деньги она получала на ту карту, о которой Виктор Сергеевич не знал. Откладывала методично. Тратила на нитки, на пяльцы, иногда на себя, скромно. Остальное копила.
Лене она рассказала год назад.
— Мам, это же… это серьёзные деньги, — сказала тогда Лена, глядя в экран ноутбука.
— Я знаю.
— Почему ты папе не сказала?
Галина тогда долго молчала.
— Потому что хотела знать, что я могу сама. Что мне не нужно просить разрешения купить себе крем для рук.
Лена смотрела на мать. Что-то в её лице изменилось. Стало серьёзнее.
— Ты его откладывала все эти годы?
— Три с половиной года.
— И сколько там?
Галина назвала сумму.
Лена помолчала.
— Мам. Это больше, чем папина зарплата за год.
— Примерно.
— Он не знает?
— Нет.
— И ты не скажешь?
— Скажу. Когда придёт время.
Время пришло в начале декабря, через два месяца после начала эксперимента с раздельным бюджетом.
Был вечер. Виктор Сергеевич сидел на кухне и ел свой ужин, который сам себе приготовил. Яичница с колбасой. Галина проходила мимо с кружкой чая.
— Галь, садись.
Она остановилась. Посмотрела на него.
— Что-то случилось?
— Нет. Просто поговорить хочу.
Она поставила кружку. Взяла табурет. Села напротив.
Виктор Сергеевич смотрел в стол. Потом поднял взгляд.
— Я тут думал. Я, наверное, был неправ. С этим бюджетом.
— Почему неправ?
— Ну, ты всё тянула, и я просто… Я думал, что мои деньги главные. Что я зарабатываю, значит, я решаю. А оказалось, что ты тут столько всего делала, чего я не видел вообще.
Галина держала кружку двумя руками. Смотрела на мужа.
— И что теперь?
— Хочу по-другому.
— По-другому это как?
— Ну, вместе, как раньше. Только честнее.
— Честнее, — повторила она.
— Да.
Она немного помолчала. Отпила чаю.
— Виктор, я тебе кое-что скажу. Только ты не перебивай, ладно?
Он кивнул.
Она рассказала про магазин. Про три с половиной года. Про нитки, которые она покупала из своей экономии на продуктах. Про заказы, про клиенток, про то, как научилась фотографировать изделия при дневном свете на подоконнике. Про ту карту. Про сумму.
Виктор Сергеевич слушал. Сначала с удивлением. Потом с чем-то другим, с чем ему явно было неловко.
— Ты всё это… сама?
— Сама.
— Пока я думал, что ты просто дома сидишь.
— Да. Пока ты так думал.
Долгая пауза. За окном шёл первый снег. Тихий, без ветра.
— Я ни разу не спросил, чем ты занимаешься, — сказал он наконец. Не вопросом, просто констатацией.
— Ни разу.
— Это… — он покачал головой. — Это неправильно было с моей стороны.
— Да.
— И с деньгами на рыбалку я… Я говорил, что нет лишних, а они были.
Галина посмотрела на него внимательно.
— Я знала.
— Как?
— Виктор, я двадцать лет веду твои дела. Я знаю, сколько у тебя зарплата, сколько уходит на что. Просто молчала.
Он поставил локти на стол. Закрыл лицо руками. Помолчал так несколько секунд.
— Что ты обо мне думаешь?
— Сейчас?
— Да.
Галина подумала. Честно, без спешки.
— Думаю, что ты не плохой человек. Думаю, что ты привык к определённому порядку вещей и не замечал, что он несправедлив. Думаю, что сейчас тебе стыдно, и это уже кое-что.
— Это мало.
— Мало. Но начало.
Они помолчали вместе. Снег за окном всё шёл.
— Ты меня бросишь? — спросил он вдруг. Тихо, почти без интонации.
Галина Петровна посмотрела на него долго.
— Нет. Но жить, как раньше, я не буду.
Прошёл ещё месяц. Три месяца с начала истории.
Виктор Сергеевич учился. Медленно, с трудом, иногда делая шаг назад. Он не вдруг превратился в другого человека, это было бы неправдой. Привычки в пятьдесят семь лет не переписываются за несколько недель. Но кое-что менялось.
Он стал спрашивать. Это было самым заметным. Раньше он входил в кухню, находил ужин или не находил, говорил об этом, уходил. Теперь иногда останавливался.
— Что ты делаешь?
— Вышиваю скатерть. Заказ к Новому году.
— Долго?
— Ещё недели три. Там много мелких деталей.
— А… сколько такое стоит? Если не против.
Она назвала сумму. Он помолчал.
— Серьёзно.
— Да.
— Я могу что-то помочь?
Это она не ожидала. Она отложила пяльцы и посмотрела на него.
— В каком смысле?
— Ну, сфотографировать там, или в магазин за нитками съездить. Я не умею вышивать, но что-нибудь другое.
Она подумала.
— Съезди в «Рукодельный мир» на Советской. Там нужны нитки мулине, я список напишу. Там надо точно по номерам, не перепутай.
— Не перепутаю.
Он не перепутал. Привёз всё точно по списку. Ещё купил, без просьбы, новую игольницу в форме яблока, потому что увидел и решил, что красивая.
Галина взяла игольницу. Покрутила в руках.
— Зачем?
— Просто понравилась. Ты же любишь такие штуки.
Она поставила игольницу на стол рядом с пяльцами.
— Спасибо.
Лена приехала в середине января, уже после Нового года, взволнованная и немного бледная от нервов. Диплом был через два месяца. Она приехала за поддержкой и за мамиными пирожками с картошкой, о которых мечтала целую неделю.
— Мам, расскажи мне что-нибудь. Отвлеки.
— Что рассказать?
— Как вы. Что изменилось.
Галина лепила пирожки. Руки в муке, фартук завязан, волосы собраны.
— Папа на прошлой неделе сам починил полку в ванной.
— Серьёзно?
— Сам нашёл инструкцию, сам купил дюбели. Я даже не просила.
Лена улыбнулась.
— А в остальном?
— В остальном всё медленно. Он старается. Это видно. Но он всё равно иногда говорит так, будто я у него на содержании. Само вылетает.
— И что ты?
— Молчу. Или смотрю на него.
— Помогает?
— Иногда. Он сам потом понимает, останавливается. Иногда даже извиняется.
— Это прогресс.
— Это попытки. — Галина слепила ещё один пирожок. — Ленка, жизнь не переделывается за три месяца. Человеку пятьдесят семь лет. Он так жил всю жизнь. Смотрел на свою мать, как она служила отцу. Думал, что это норма. Это не злость и не жадность. Это просто то, что было вокруг.
— Ты его оправдываешь?
— Нет. Я его понимаю. Это разные вещи.
Виктор Сергеевич зашёл на кухню, понюхал воздух, просиял.
— О, пирожки! Галь, мне можно?
— Тебе всегда можно, Витя.
Лена смотрела на мать. В этом «тебе всегда можно» не было ни горечи, ни особой теплоты. Просто факт. Просто жизнь, которая продолжалась.
После обеда Лена помогала матери убирать со стола. Виктор Сергеевич остался сидеть с чашкой чая.
— Леночка, ты когда защита?
— В марте, пап.
— Как готовишься?
— Нормально. Нервничаю.
— Ты умная, сдашь.
— Пап, ты даже не знаешь, на кого я учусь.
Виктор Сергеевич открыл рот. Закрыл.
— На экономиста, — сказал он не очень уверенно.
— На юриста, пап.
Он потёр лоб.
— Прости.
— Всё нормально.
Но Лена переглянулась с матерью. Один быстрый взгляд. Галина едва заметно пожала плечом. Это означало: вот видишь. Он не плохой. Он просто не замечал.
Финансовая независимость женщины. Вот о чём думала Галина Петровна в тот вечер, когда Лена уехала, а Виктор задремал перед телевизором. Она думала об этом не торжественно, не с гордостью, а просто, как думают о том, что стало частью жизни.
Ей было пятьдесят пять лет. Она двадцать три года не работала официально. Ей казалось иногда, в самые тихие моменты, что она стала невидимой. Что все её умения, вся её аккуратность, вся её способность держать дом в порядке, это что-то само собой разумеющееся, воздух, который есть всегда и которого не замечаешь.
Раздельный бюджет в браке, вещь неоднозначная, думала она. Одни скажут, умно, честно, справедливо. Другие скажут, холодно, чужо, не по-семейному. Но для неё это было не про бюджет. Это было про то, чтобы стать видимой.
Она стала видимой.
Не через скандал. Не через слёзы. Через холодильник, разделённый на две половины, через счёт за электричество, через рубашку, которая вышла серой.
Семейные отношения после пятидесяти устроены особым образом. Всё давно устоялось, всё привычно, никто не проверяет, держится ли конструкция. Просто живут. Просто едят, просто спят, просто уходят на работу и возвращаются. И внутри этой привычности легко не заметить человека рядом. Особенно если этот человек сам привык быть незаметным.
Галина Петровна привыкла. Но потом разучилась.
Разучилась незаметно для себя, примерно в то же время, когда начала продавать вышивку. Когда первая незнакомая женщина написала ей: «Вы не представляете, как я рада этой скатерти, это именно то, что я искала» — что-то внутри тихо встало на место. Её видели. Её работу. Её руки.
Это не было местью. Это не было и планом. Это просто был другой мир, параллельный, где она существовала как мастер, как человек с именем и умением.
В феврале пришёл самый большой заказ за всё время. Большая скатерть для юбилея, сложная вышивка, срок три месяца. Сумма была серьёзной.
Галина рассказала Виктору Сергеевичу.
— Покажи, — сказал он.
Она показала эскиз. Он долго смотрел.
— Это ты придумала?
— Я.
— Как?
— На бумаге сначала. Потом перенесла на ткань.
— И сколько часов это займёт?
— Примерно двести.
Он молчал долго.
— Это как… два месяца работы каждый день по несколько часов.
— Да.
— И тебе за это платят нормально?
— Нормально.
— Галь.
— Что?
— Я дурак был.
— Ты не дурак. Ты просто не смотрел.
— Это хуже, чем быть дураком.
Она убрала планшет с эскизом.
— Может, и хуже. Но ты смотришь сейчас.
Он помог ей в том месяце с фотографиями для заказа. Долго настраивал свет, переставлял лампу, фотографировал с разных углов. Испортил двадцать кадров, прежде чем получилось нормально. Злился на себя тихо, не на неё.
— Вот этот, кажется, хороший, — сказал он наконец, показывая телефон.
Галина посмотрела.
— Хороший.
— Можно использовать?
— Можно.
Он явно был доволен. Маленькое, незначительное дело, но он сам его сделал и сделал правильно.
Рассказ про семью и деньги всегда сложен тем, что в нём нет одного виноватого и нет одного правого. Виктор Сергеевич был неправ. Он брал больше, чем давал. Он не замечал работы, которую видеть было неудобно, потому что тогда пришлось бы что-то менять. Но он не был чудовищем. Он был обычным мужчиной своего времени и своего воспитания, который однажды встал перед пустым холодильником и впервые задумался.
Психологический рассказ для женщин часто заканчивается либо торжеством, либо трагедией. Когда муж не ценит жену, читательницы ждут либо развода с праздничным настроением, либо примирения со слезами на глазах. Но жизнь устроена иначе. В жизни бывает просто: медленно, неровно, с откатами и паузами. Бывает, что человек меняется на пять процентов в месяц. И через год это уже другой человек, хотя по-прежнему забывает, на кого учится дочь.
Лена позвонила в начале марта.
— Мам! Я сдала!
— Лена! — Галина Петровна схватила телефон двумя руками. — Как?
— На отлично! Комиссия сказала, что работа одна из лучших в этом году!
— Девочка моя. Умница.
— Мам, я так нервничала, ты не представляешь. А потом начала отвечать и успокоилась. Всё вспомнилось само.
— Я знала. Я так и знала.
— Вы с папой приедете отмечать?
— Конечно. Скажи когда.
Виктор Сергеевич стоял рядом и слушал по выражению жениного лица.
— Сдала? — спросил он тихо.
— Сдала. На отлично.
Он закрыл глаза на секунду. Выдохнул.
— Молодец, Ленка, — сказал он в сторону, будто она могла услышать.
Они поехали к дочери в пятницу вечером. Взяли пирог, взяли цветы. Лена открыла дверь в общежитии, увидела обоих и обняла сначала мать, потом отца. Виктор Сергеевич держал её за плечи и смотрел на неё с выражением, которое Галина не часто у него видела. Просто радость. Без слов.
За чаем Лена рассказывала про защиту, про комиссию, про одного профессора, который задавал самые сложные вопросы.
— А папа у нас юрист в душе, — сказала Лена и улыбнулась ему. — Он всегда знает, что по закону правильно.
— Юрист, — повторил Виктор Сергеевич без иронии. — Только по жизни не всегда правильно поступал.
Лена переглянулась с матерью.
— Пап, ты философствуешь.
— Может, пора.
Домой они вернулись поздно. Квартира встретила их тишиной и знакомым запахом. Галина сняла пальто, повесила. Прошла на кухню, поставила чайник.
Виктор Сергеевич задержался в прихожей. Потом вошёл следом.
— Галь.
— Да.
— Я правда не знал, что ты столько всего тянешь. Не хотел не знать. Просто… не думал.
— Я понимаю.
— Ты не злишься?
Она посмотрела на него. Чайник начинал шуметь.
— Я устала злиться, Виктор. Это давно прошло.
— А что осталось?
Она налила воду в чашки. Поставила перед ним.
— Осталось то, что есть. Двадцать шесть лет вместе. Дочь. Эта квартира. Привычка пить чай на ночь.
— Этого достаточно?
— Не знаю. Посмотрим.
Он взял чашку. Она взяла свою. Они сидели на кухне в тишине, и за окном была уже настоящая зима, хотя по календарю ещё март.
На подоконнике стояли старые настенные часы, снятые со стены несколько лет назад. Галина давно собиралась их выбросить, но не выбросила. В прошлом году они остановились. Виктор пытался их починить, разобрал, собрал обратно, они не пошли.
— Выброси уже, — сказал он тогда.
— Нет, я сама.
И починила. Нашла в интернете инструкцию, купила нужную деталь, поставила. Часы пошли. Тихо, ровно, как будто и не стояли.
Виктор Сергеевич тогда посмотрел на них с удивлением.
— Ты умеешь чинить часы?
— Теперь умею.
Сейчас они шли. Тихо отстукивали каждую секунду на подоконнике рядом с фиалками в горшках. Галина смотрела на них, пока пила чай. Виктор смотрел в свою чашку.
— Галь, — сказал он вдруг.
— Что?
— Научишь меня? Ну, часы чинить. Или что-нибудь ещё, чего я не умею.
Она посмотрела на него. Потом на часы. Потом опять на него.
— Это долго.
— Я никуда не тороплюсь.
Часы шли. За окном была ночь. Чай остывал в чашках.
— Ладно, — сказала она наконец. — Начнём с малого.
