Женщина вынесла котёнка в коробке к мусорным бакам: через 3 дня весь двор её искал

Раиса Николаевна вынесла коробку в шестом часу утра, когда двор ещё спал и только дворницкая метла где-то за углом шаркала по асфальту, как старик в стоптанных тапках.

Коробка была старая. Раиса Николаевна выбирала её с вечера почти час. Чтоб была не тесная и чтоб не продувало. На дно она постелила свою старую фланелевую рубашку в мелкий синий цветочек, в которой проходила лет двадцать. Рубашка пахла домом. Пусть и там пахнет.

В коробке сидел котёнок.

Серый, дымчатый, с одним белым носочком на левой задней. Размером с её ладонь, не больше. Глаза у него были какие-то мутные, голубоватые, как снятое молоко. Он не мяукал. Он тихонько, на одной ноте, пищал, будто где-то далеко-далеко кипел крошечный чайник.

— Ну, тихо, тихо, — шептала Раиса Николаевна, и сама не знала, кого успокаивает. — Сейчас. Сейчас придёшь на место. Там люди ходят, там тебя возьмут. Ты у меня красивый.

Красивым он не был. Он был последним. Четверых его братьев и сестёр разобрали за месяц: кого соседка с третьего этажа, кого парикмахерша из дома напротив, кого дочка почтальонши. А этого, самого мелкого, с кривоватой мордочкой и вечно слезящимся глазом, никто не взял. Приходили, смотрели, гладили пальцем и говорили одно и то же: «Ой, он какой-то слабенький. Вы уж лучше другому кому-нибудь».

До мусорных баков было сорок шагов. Раиса Николаевна считала. На тридцать пятом она остановилась и прислонилась к тополю.

— Господи, прости, — сказала она в пустой двор. — Не могу я. Не по-человечески это.

Но дошла.

Баки стояли в закутке, огороженном кирпичной стенкой, три зелёных железных ящика, из одного торчала сломанная табуретка, из другого свисал рукав чьей-то куртки. Пахло прелым и сладковатым.

Раиса Николаевна выбрала место поприличнее: не рядом с баками, а чуть сбоку, под жёлтым клёном, у самой тропинки, где людей больше. Поставила коробку на сухие листья. Подоткнула рубашку. Положила сверху записку, придавив камушком, чтоб не сдуло. Писала её вчера до полуночи, переписывала три раза.

«Котёнок мальчик, 3 недели, здоровый. Кушает хорошо. Приучен к блюдцу. Возьмите, пожалуйста, добрые люди. Мне нельзя».

Про блюдце она соврала. Он пока ничего не ел, кроме материнского молока, несмотря на то, что уже по возрасту давно было пора. Но это уже были мелочи.

Она постояла. Котёнок смотрел на неё мутными голубыми глазами и пищал. И вдруг так отчётливо, по-человечьи, будто спросил: «А ты куда?»

— Я скоро, — сказала Раиса Николаевна. — Я только… Я скоро.

И пошла домой. Ни разу не оглянулась, потому что знала: оглянется, и всё, назад в руки возьмёт, и тогда уж не отпустит никогда.

Женщина вынесла котёнка в коробке к мусорным бакам: через 3 дня весь двор её искал

Дома её встретила Муська.

Кошка сидела посреди прихожей и смотрела на неё не мигая. Тощая, поджарая, трёхцветная, с белой манишкой и рыжим пятном на левом ухе, будто кто-то по неосторожности капнул краской. Ей было девять лет, и за свою жизнь она принесла котят четыре раза. Раиса Николаевна каждый раз находила им хозяев, и каждый раз Муська сначала искала их по всей квартире, потом тосковала два дня и успокаивалась. Привыкала.

Но в этот раз она не искала. Она просто сидела и смотрела. А потом тихо, жалобно мяукнула, и от этого звука у Раисы Николаевны подкосились ноги.

— Муся, — сказала она. — Муся, ну что ты на меня смотришь? Что я могла?

Что она могла…

Позвонил Игорь неделю назад. Игорь был её сын, единственный, сорок лет, инженер на заводе в Твери, человек серьёзный, правильный, с правильной женой и правильным ипотечным платежом. Раз в месяц он звонил и обязательно в воскресенье, в одно и то же время, ровно в семь вечера, как будто отмечался на проходной.

— Мама, у меня новости. Мы с Леной всё обсудили. Ты же после операции одна совсем. Нога у тебя. Врач что сказал? Ходить надо меньше, лестницы нельзя. А у тебя пятый этаж без лифта. Это опасно.

— Четвёртый, — поправила Раиса Николаевна.

— Ну какая разница. В общем, решили так: ты продаёшь квартиру, переезжаешь к нам. У нас двушка, ну, понятно, тесновато, но мы Дашу к себе в комнату переселим, а тебе отдадим детскую. Ты же внучку вырастишь, ей скоро в школу.

— Игорёк…

— Мама, не спорь. Это самое разумное. Риелтора я уже нашёл, он на той неделе придёт, посмотрит. Всё оформим быстро.

Она помолчала. За окном шёл дождь, мелкий, осенний, и в стекле расплывались огни соседнего дома.

— А Муська? — спросила она.

На том конце провода повисла пауза. Длинная, аккуратная, такая, какие умеют делать только воспитанные люди.

— Мама. Ну ты же знаешь. У Лены аллергия. И у Даши тоже, у неё астма, врач сказал, никаких животных. Я бы рад, но…

— Понятно.

— Мам, ну ты что, в самом деле? Это же кошка. Кошка! Найдёшь ей хороших людей. Ты же всегда находила.

Всегда находила.

Раиса Николаевна положила трубку и долго сидела на кухне, не зажигая света. Прожила она в этой квартире тридцать четыре года. Здесь выросла дочка, которая умерла в двадцать три от какой-то глупой, непоправимой болезни, и сына она тоже растила здесь. Здесь она похоронила мужа Анатолия Степановича. Здесь каждое утро, ровно в шесть, она вставала на работу, потому что сорок лет вожатой трамвая — это такой режим, который из тела не вытравишь никакой пенсией.

И ещё здесь жила Муська. Единственная живая душа, которая встречала её в прихожей.

Конечно, Раиса Николаевна не сказала сыну «нет». Она вообще не умела говорить «нет» людям, которых любила. Она сказала: «Я подумаю». А потом пошла и стала раздавать котят. Потому что если ехать, то ехать налегке, ничего не оставляя. Так ей казалось.

Остался один. Самый слабый.

Три вечера подряд она пыталась его пристроить, обзванивала знакомых, ходила по подъездам с картонной переноской. Люди кивали, жалели, прятали глаза. А вчера соседка с пятого этажа, Люба Захарова, сказала то, после чего Раиса Николаевна всю ночь не спала:

— Рай, ну что ты мучаешься? Он же хилый. Не жилец, по-моему. Ты лучше вынеси его во двор, пусть судьба решает. Люди подберут. Что-то ведь да получится.

«Пусть судьба решает». Хорошее слово. Удобное. Как раз для таких случаев.

К вечеру она не выдержала.

Весь день Муська металась по квартире. Ходила из комнаты в комнату, заглядывала под кровать, в шкаф, за диван, за холодильник. Орала. Не мяукала, а именно орала, низко, протяжно, на одной ноте, как зовут из леса.

Раиса Николаевна сперва терпела. Потом бродила за кошкой по квартире, уговаривала. Потом села на табурет в прихожей, обхватила голову руками и сказала вслух, самой себе:

— Дура старая.

Была половина восьмого. Она накинула плащ, сунула ноги в ботинки, схватила ключи и пошла вниз, держась за перила, хромая, потому что нога опять разболелась. На третьем этаже остановилась передохнуть, на втором пропустила соседского пса, а на первом чуть не заплакала, потому что дверь подъезда никак не открывалась. Потом оказалось, что она тянет её не в ту сторону.

Во дворе уже темнело. Моросило. Фонарь у третьего подъезда мигал, как больной. Раиса Николаевна, не разбирая дороги, шла по лужам к клёну, и сердце у неё колотилось где-то в горле.

Коробки не было.

Ни коробки. Ни записки. Ни рубашки в синий цветочек. Только жёлтые листья, мокрые и слипшиеся, и камушек, на котором лежала бумажка. Камушек был. Остальное исчезло.

— Нет, — сказала Раиса Николаевна. — Нет, нет, нет…

Она обошла баки. Заглянула за стенку. Заглянула в каждый ящик, стыдясь самой себя, шаря в холодном мусоре. Потом стала звать, тоненько, жалобно:

— Кис-кис-кис… Малыш… Серенький…

Тогда она опустилась на ближнюю скамейку, мокрую, холодную, и впервые за много лет заплакала, как плачут люди, которым некому сказать, что им плохо: тихо, неловко, прижимая ладонь к губам, чтоб никто не услышал.

— Я же хотела как лучше, — шептала она. — Я же не со зла. Я просто… я не знала, куда его…

Оправдываться было некому. Только клён ронял на неё мокрые листья, и в окнах домов один за другим загорался свет.

Три дня она жила как в тумане.

На следующее утро она встала в шесть, по привычке, и сразу вышла во двор. Обошла все подъезды, заглянула в подвальные окошки, в кусты у забора, под скамейки. Спрашивала у встречных, вроде бы случайно, вроде бы просто так:

— Вы котят не видели? Тут вчера, кажется, коробка стояла…

Люди отвечали по-разному. Одни не видели. Другие видели, но не помнили. Одна бабка из соседнего дома сказала с жаром: «Это какая-то тварь окаянная выставила!» — и Раиса Николаевна втянула голову в плечи и поскорее ушла. Лицо у неё горело.

Она никому не призналась. Не смогла. Стыд оказался сильнее любви, сильнее совести, сильнее всего. Как же она теперь скажет: «Это я». После таких слов. После такого взгляда.

А Муська всё кричала. Дважды за ночь она запрыгивала на подоконник и смотрела в окно, во двор, прижавшись носом к стеклу. Она знала. Откуда, как, непонятно, но чуяла: котёнок где-то там, живой. И Раиса Николаевна, глядя на неё, чувствовала себя последним человеком на земле.

На третий день она не пошла во двор. Сидела дома, смотрела в окно, и вдруг заметила странное. Во дворе что-то происходило. Люди выходили из подъездов, собирались кучками, о чём-то говорили, размахивали руками. Дворник Хусаин стоял в центре, держал в руках какой-то свёрток и что-то объяснял, а вокруг него столпилось человек пятнадцать. Потом к ним подошла Лидия Аркадьевна, старшая по дому, бывшая завуч, женщина властная и громогласная, и принялась распоряжаться. Все разошлись по подъездам.

Раиса Николаевна смотрела, и холодок пополз по спине.

«Нашли, — подумала она. — Нашли. Меня ищут. Хотят позор устроить. Выйдут, будут стучать в дверь…»

И не ошиблась.

А началось всё, как это часто бывает, с самого маленького человека во дворе.

Артёму Гаврилову было девять лет, он ходил в третий класс и до сих пор не мог простить родителям, что дома запрещено заводить животных. В то утро, в понедельник, он шёл в школу кружным путём, через баки, просто потому что любил смотреть, что люди выбрасывают. Однажды нашёл там почти целый скейтборд.

Под клёном стояла коробка из-под сапог.

Артём подошёл. Заглянул. Увидел серый комочек, который уже не пищал, а только мелко-мелко дрожал, как замёрзший лист.

— Эй, — прошептал он. — Ты чего тут?

Прочитал записку. Прочитал ещё раз. Потом сделал то, что на его месте сделал бы любой нормальный мальчишка: поднял коробку, прижал к груди и побежал домой. Не в школу. Домой. Школа подождёт.

Дома была бабушка Нина Фёдоровна. Нина Фёдоровна, сухонькая, бойкая старуха семидесяти лет, которая сорок лет проработала на швейной фабрике и с тех пор имела обыкновение говорить так, будто перекрикивала станки.

— Это что ещё такое? — закричала она с порога, едва увидев коробку. — Артёмка! Ты что, опять?! Мать же сказала!

— Бабуль, он умирает!

— На кой он тебе… Ах ты, господи.

Она заглянула. Помолчала. Потрогала котёнка пальцем, и этот палец, жёсткий, вдруг дрогнул.

— Ледяной, — сказала она уже тихо. — Давай-ка сюда. Грелку неси. Из верхнего ящика. И тряпку какую-нибудь мягкую. Живо!

К обеду котёнок лежал на батарее в кухонном полотенце, завернутый, как конфета, и Нина Фёдоровна поила его тёплым молоком с пипетки. Он давился, хрипел, глотал через силу. Часть молока выливалась обратно.

— Нельзя ему коровье, — заметила она сама себе. — У меня внучка так же мучилась. Надо бы специальное. Артём, бегом в зоомагазин.

В зоомагазине им дали порошок, бутылочку с соской и заодно адрес ветеринарной клиники на Советской. Клиника оказалась маленькая, на два кабинета, с запахом хлорки и мокрой шерсти. Врач, Андрей Павлович, молодой, высокий, лохматый, с добрыми усталыми глазами, осмотрел котёнка, посветил в глаза, послушал сердце.

— Примерно месяц, — сказал он. — Для такого возраста маловат. Видимо, всегда был самым слабым в помёте. Глаз воспалён, но это поправимо. Основная проблема в другом.

— В чём? — спросила Нина Фёдоровна, и голос у неё, перекричавший сорок лет станков, впервые сел.

— Ему нужна мать. Или кошка, которая кормит. Он очень слаб, сам есть не может. Искусственное вскармливание в таком возрасте, особенно у слабых котят, это лотерея. Можно всё делать правильно, и всё равно потерять. У кормящей кошки в молоке иммунитет. Без него он может не выжить.

— Где ж я вам кормящую кошку найду, милый? — развела руками Нина Фёдоровна. — Не ходят они у нас строем.

— Подумайте, — сказал врач. — Откуда-то же он взялся. У кого-то мать этого котёнка наверняка ещё кормит. Если найдёте хозяйку, то это самый простой путь. Кошка его примет, у неё молоко есть, она не откажет.

— А если не найдём?

Он помолчал. Потом честно сказал:

— Тогда будем бороться. Но шансов меньше.

Нина Фёдоровна вышла из клиники, неся в руках картонную переноску с серым комочком. Постояла на крыльце. И решила то, что решают люди её характера, когда слышат слово «нельзя».

— Артёмка, — сказала она внуку. — Пошли двор поднимать. Найдём мы эту… кукушку. Из-под земли достанем.

Но поднять двор не пришлось. Двор поднялся сам, и по куда более странной причине.

В тот же день, часа через два, дворник Хусаин, невысокий, крепкий мужчина лет пятидесяти, сорок из которых он честно мёл чужие улицы, чистил подвальные окна возле первого подъезда. Он этим занимался раз в год, перед холодами. Наклонился, сунул в окошко метлу, и вдруг из темноты донёсся тоненький, едва слышный писк. Не один. Несколько.

Хусаин замер. Потом лёг на живот прямо на мокрый асфальт, посветил фонариком.

В углу, на куче старого тряпья, лежала кошка. Бездвижная. Холодная. Рыжая, дворовая, он давно её знал, звал Рыжухой. Она вчера ещё бегала по двору, а сегодня лежала как спящая. А вокруг неё, прижавшись к остывающему боку, копошились пятеро котят. Совсем крошечные, слепые, с розовыми носами, дней по пять от роду. Они тыкались мордочками в мёртвый материнский живот и жалобно пищали.

Хусаин пролежал на асфальте минуты две. Потом поднялся и тихо, на своём языке, сказал что-то короткое, и в этом слове было всё, что нужно сказать мужчине, когда он видит такое.

Потом он полез в подвал.

— Пятеро, — говорил он через полчаса, стоя посреди двора, держа в картонной коробке из-под яблок шевелящийся тёплый клубок. — Живые все пять. А мать… — он махнул рукой. — Колёсами, наверное. Приползла сюда и умерла. Вот они и остались.

Вокруг уже собрался народ. Мамаши с колясками, пенсионеры, подростки. Артём с бабушкой тоже подошли, и Нина Фёдоровна, увидев коробку, как-то нехорошо ахнула.

— Господи, что за день сегодня. То один, то пятеро.

— Чем их кормить-то? — спросила женщина с коляской. — Они же без матери никак.

— Из пипетки, — сказал кто-то.

— Всех пятерых? Каждые два часа, и ночью? Да вы с ума сошли. Кто будет?

— Я могу, — сказала молодая девушка в очках. — Но не пятерых.

— Я одного, — сказал студент с четвёртого этажа.

— У нас дочка аллергик…

— А я после работы только…

Тут Лидия Аркадьевна, старшая по дому, женщина статная, с вечным коротким белым пучком, в синем болоньевом плаще, как в мундире, стукнула по асфальту зонтом.

— Тихо! — сказала она так, что даже младенцы в колясках притихли. — Что мы тут все разнылись? Дело ясное. Нужна кормящая кошка. Одна на всех. Живая, здоровая, с молоком. Вопрос: у кого в доме кошка недавно котилась?

Все переглянулись.

— У Захаровых была, — сказал кто-то. — Но у них давно, весной.

— У Петровых вроде…

— Нет, это в соседнем доме.

— Постойте, — вдруг сказала Нина Фёдоровна, и голос у неё стал очень странный. — А вот этот, из коробки. Он ведь тоже… тоже молочный. Врач сказал: нужна кормящая. Значит, и ему тоже. Значит, где-то у нас в доме есть кошка, у которой он родился.

Она достала из-под плаща переноску, открыла. Серый комочек с белым носочком лежал на сложенном полотенце и тихонько пищал.

— Вот, — сказала Нина Фёдоровна. — Утром нашли. Парнишка мой принёс. Под клёном стоял, с запиской. Мол, добрые люди, возьмите. Значит, из нашего двора. Кто-то из наших выставил. Не из чужих же.

Двор помолчал.

— Записка, говоришь? — переспросила Лидия Аркадьевна.

— Вот. — Нина Фёдоровна достала из кармана мокрый от дождя клочок бумаги. Лидия Аркадьевна надела очки и прочитала вслух:

— «Котёнок мальчик, месяц, здоровый. Кушает хорошо. Приучен к блюдцу. Возьмите, пожалуйста, добрые люди. Мне нельзя».

Она сняла очки.

— Почерк у неё аккуратный, — задумчиво сказала она. — Как у человека, который привык писать от руки. Не молодой. И вежливый, «пожалуйста» написала. И «мне нельзя», значит, не по своей воле.

— Вы что, графолог? — хмыкнул студент.

— Я сорок лет завучем проработала, молодой человек. Я по почерку двоечника вижу, у кого дома что происходит. Так. Значит, ищем женщину. Пожилую, аккуратную, грамотную, у которой есть кормящая кошка. И которая, судя по всему, места себе не находит.

— Почему вы так решили?

— А потому, — сказала Лидия Аркадьевна, — что никто не бросает котёнка просто так и не оправдывается в записке. Это человек, которому было очень стыдно. Он, поверьте, сам себе не простит. Он ищет сейчас. Только не знает, к кому подойти.

Она оглядела толпу.

— Значит, так. Разбиваемся по подъездам. Стучим в каждую дверь. Спрашиваем про кошку. Без обвинений, слышите? Без криков и воспитательных бесед. Нам не нужна виноватая. Нам нужна кормящая кошка. Всё остальное потом.

Дом был старый, пятиэтажный, на пять подъездов, по двадцать квартир в каждом. Обходили его весь вечер. Пока одни стучали, другие несли по квартирам пипетки, молоко, грелки и подушки: пятерых новорождённых и одного побольше разместили у Нины Фёдоровны на кухне, в большом тазу, на подогретой пелёнке, и по очереди кормили через каждые два часа.

 

К полуночи обошли три подъезда. Ничего: у одних кот, у других кошка стерилизованная, у третьих умерла в прошлом году.

На следующий день, во вторник, обошли оставшиеся два подъезда. Тоже зря. Двери не открывали: одни были на работе, другие не хотели. Раиса Николаевна жила в четвёртом подъезде, на четвёртом этаже, квартира двенадцать, и пока Лидия Аркадьевна обходила третий и пятый, до неё очередь просто не дошла.

Но к вечеру пошёл слух. Где-то, кто-то видел, как женщина из четвёртого подъезда несла по двору коробку. Коробку, правда, не разглядели, но на вид «пожилая, хромает, в сером плаще». Слух был размыт и ненадёжен, и всё-таки в нём что-то было.

— Хромает, — повторила Лидия Аркадьевна. — Серый плащ. Четвёртый подъезд. Кто у нас там?

— Захарова с пятого, — сказали ей. — Но она на диване лежит, у неё давление. Ещё Маргарита Львовна, у неё ходунки. И Раиса Николаевна, из двенадцатой. Бывший вожатый трамвая. Она хромает.

— Кошка у неё есть?

— Была вроде. Трёхцветная. Я её на подоконнике видела.

Лидия Аркадьевна кивнула. Не торжествуя, как сыщик, а с какой-то странной, почти материнской усталостью.

— Ну вот и она.

Раиса Николаевна услышала шаги на лестнице за минуту до звонка.

Тяжёлые, размеренные, женские. Остановились на её площадке. Помедлили. Потом звонок. Не длинный, не требовательный. Короткий, вежливый.

Она не открыла.

Она стояла в прихожей, прижав спину к стене, и дышала так, как дышат на уроках физкультуры, ровно и нарочито спокойно. Рядом, у её ног, сидела Муська и тоже слушала.

Звонок раздался второй раз.

— Раиса Николаевна, — послышалось из-за двери. — Это Лидия Аркадьевна, старшая по дому. Откройте, пожалуйста. Нам нужно с вами поговорить.

«Всё, — подумала Раиса Николаевна. — Сейчас скажут. Выставят на весь двор. На собрание вынесут. В суд, наверное. И Игорю напишут, и к риелтору придут…»

Она открыла.

На площадке стояла не одна Лидия Аркадьевна. Рядом, чуть позади, переминалась с ноги на ногу старушка в цветастом платке, с картонной переноской в руках, и мальчик, бледный, серьёзный, с очень внимательными глазами.

— Здравствуйте, — сказала Раиса Николаевна и сама не узнала свой голос.

— Здравствуйте, — ответила Лидия Аркадьевна. — Мы к вам по важному делу. Скажите, у вас есть кошка?

— Есть, — сказала она. И не удержалась, добавила быстро, горячо, как говорят люди, которые давно приготовили оправдание: — Это я его вынесла. Простите. Не надо ничего говорить, я сама знаю. Я хотела вернуться, я сразу вернулась, а его уже не было… Я не со зла, поймите…

Она замолчала, потому что поняла: никто на неё не кричит. Лидия Аркадьевна смотрела на неё внимательно и очень спокойно. Старушка в платке смотрела с жалостью. А мальчик вдруг шагнул вперёд и сказал:

— Тётя, он живой.

Раиса Николаевна не сразу поняла.

— Что?

— Он живой, — повторил Артём. — Я его нашёл. Мы его выкормили. То есть не совсем. Он слабый, но дышит, и глаз у него уже лучше. Только врач сказал, что ему мать нужна. А у вас кошка кормящая? У неё молоко есть?

Раиса Николаевна смотрела на него, и лицо у неё медленно менялось. Сначала недоверие. Потом растерянность. Потом что-то такое, чего она сама не умела назвать, нечто огромное, горячее и мокрое.

— Есть, — прошептала она. — Господи, есть. Она каждый день у окна сидит. Не ест толком, только пьёт.

— Тогда, — сказала Лидия Аркадьевна, — Раиса Николаевна. Нам нужна ваша кошка. И не только для него.

Они сидели на кухне у Нины Фёдоровны, шестеро людей, и в центре кухни, на табурете, стоял большой таз, застеленный пелёнкой. В тазу копошился живой, тёплый, писклявый клубок: пять рыженьких новорождённых, слепых, как кротята, и один серый, побольше, с белым носочком, который всё тыкался в чужие бока и сердито пищал.

Раиса Николаевна пришла сама, с корзинкой, не позволив никому нести.

Теперь она стояла посреди чужой кухни и не знала, куда деть руки.

— Ставьте, — тихо скомандовала Лидия Аркадьевна. — Вот сюда, к тазу. Только осторожно.

Раиса Николаевна открыла крышку корзинки.

Муська высунула голову. Повела усами. Принюхалась. Глаза её, зелёные, огромные, расширились, будто в них плеснули светом. Она вдруг подалась вперёд, как струна, замерла и издала очень странный звук.

Серый котёнок с белым носочком повернул голову. Он пискнул. Вот так, высоко, требовательно, обиженно. Пискнул ещё раз и, к ужасу всех присутствующих, попытался выкарабкаться из таза.

Муська одним прыжком выскочила из корзинки.

— Осторожно! — ахнула Нина Фёдоровна. — Задавит!

— Не задавит, — сказала Раиса Николаевна. — Она у меня умная.

Муська обнюхала котят, лизнула серого в макушку, раз, другой, шершавым розовым языком. Потом ловко запрыгнула в таз. Легла. Котята сразу же ухватились за соски и присосались с таким жадным чмоканьем, что по кухне прокатился смех.

— Ну вот, — сказал Артём, и глаза у него были подозрительно блестящие. — Приняла.

— Слава Богу, — сказала Нина Фёдоровна и перекрестилась, хотя в жизни не ходила в церковь.

Раиса Николаевна не ушла домой. Сидела на кухне у Нины Фёдоровны, на кривом табурете, и смотрела на кошку, не мигая.

Нина Фёдоровна сунула ей в руки кружку с чаем.

— Пейте. Горячий. А то у вас руки трясутся.

— Спасибо.

— Да не за что. — Нина Фёдоровна присела рядом, тяжело опустившись на соседний табурет. — Мы тут с вами, получается, одно дело вершим. Вы мать, а я, значит, нянька.

— Я не мать, — сказала Раиса Николаевна. — Я та, кто его выбросила.

— Ну, выбросила, — спокойно согласилась Нина Фёдоровна. — Что ж теперь? Слышала я про вас. Про сына вашего. Про то, что квартиру продавать собираетесь. У нас стены тонкие, а у Любы Захаровой язык без костей.

Раиса Николаевна опустила голову.

— Мне ехать надо, Нина Фёдоровна. У меня нога. И Игорь переживает.

— Надо, надо. А кошка твоя что же? С тобой?

— Нельзя. Там внучка, у неё астма.

— Ага. И что ты кошке скажешь? Что мы её в приют отведём? Или опять в коробочку?

Раиса Николаевна ничего не ответила. Пальцы её сжали кружку так, что побелели костяшки.

— Я тебе не судья, — сказала Нина Фёдоровна, помолчав. — У меня самой сын в Москве, и каждый год зовут: «Мама, переезжай». А я им: «Нет. Я здесь умру». Потому что там я никто. Человек без двора. А тут я Нина Фёдоровна из сорок седьмой, которая всем чай наливает, и в подъезде меня тридцать лет знают по голосу. Человек без двора — он как кошка без дома.

Раиса Николаевна слушала. Потом вдруг подняла глаза и сказала тихо, будто признавалась самой себе:

— Я не хочу уезжать.

— Ну так и не уезжай.

— Не могу. Игорь…

— А что Игорь? Он тебя спрашивал, чего ты хочешь? Или сразу «продаёшь, переезжаешь»?

— Не спрашивал, — призналась Раиса Николаевна.

— Вот и позвони. Скажи. Что ты можешь, а что нет. Взрослый же мужик, поймёт.

— А если не поймёт?

— Тогда, — сказала Нина Фёдоровна и положила свою сухую, твёрдую, как у портнихи, ладонь ей на плечо, — у тебя есть целый двор. Мы тут не кусаемся.

Звонок Игорю она отложила до воскресенья.

В воскресенье, ровно в семь вечера, по привычке, он позвонил сам.

— Мам, ну как? Риелтор был?

— Был, — сказала Раиса Николаевна. — Я его выставила.

На том конце повисла пауза. Но уже не воспитанная, не аккуратная, а какая-то растерянная.

— Как выставила?

— Игорь, — сказала она. — Давай я тебе расскажу одну историю. Только ты слушай до конца.

И она рассказала. Про коробку из-под сапог. Про клён. Про Муську у окна. Про три дня стыда, в которые она ходила по двору и спрашивала у людей, не видели ли они котёнка. Про Артёма с его девятилетними глазами, про Нину Фёдоровну с пипеткой, про Хусаина, который лёг на мокрый асфальт, потому что услышал писк. Про шестерых котят, пищащих под боком у её кошки.

Игорь молчал. Долго.

— Мам, ты что, плакала? — спросил он наконец.

— Немного.

— А ты… — Он замялся. — Ты мне всегда говорила, что ничего не нужно. Что тебе хорошо. Я думал…

— Мне и было хорошо, Игорёк. Пока я не вынесла коробку. А потом поняла: если я сейчас уеду, то оставлю тут не квартиру. Я оставлю всё, на чём я стою. Не могу я, сынок. Прости.

— Мам, ну а нога? Лестницы?

— Нога моя. Лестницы тоже мои. Я привыкла. А если что, у меня тут соседи. Нина Фёдоровна, например, клянётся, что будет заходить каждый день. Или Артём, мальчонка, этот самый. Я ему, между прочим, обещала котёнка, самого серенького, как подрастёт.

— Мам…

— Игорь. Я тебя люблю. Я к вам приеду в гости, на неделю, если позовёте. Но жить буду здесь.

Он снова замолчал. Но теперь в этой тишине слышалось что-то другое: тяжёлое дыхание, шорох, чей-то голос на заднем плане, женский, встревоженный.

— Мам, — сказал он наконец, и голос у него стал не по-взрослому мягким. — А я ведь даже не спросил. Вот ведь дурак. Лена говорит, что я как с совещания с тобой разговариваю. Ты права. Прости.

— Не за что, сынок.

— Слушай, — вдруг добавил он. — А можно я приеду? В выходные. Один. Хочу на твоих котят посмотреть. И с тобой поговорить. Нормально, без риелторов.

— Приезжай, — сказала Раиса Николаевна, и улыбнулась так, что сама удивилась, как давно этого не делала. — Только острожнее. У нас тут теперь шесть жильцов, и все ползают.

Всех шестерых вырастили. Пятерых рыженьких, с подпалинами и белыми манишками, как у покойной Рыжухи, раздали по рукам.

Серого с белым носочком не отдали никому.

Он остался у Раисы Николаевны. Вырос, окреп, глаз прошёл, мордочка выправилась, и оказалось, что он вовсе не хилый, а просто поздно расцветший: широкогрудый, толстолапый, с таким басом, что соседи путали его с собакой.

Муська вышла из этой истории с важным видом победительницы. Она теперь не сидела на подоконнике, а лежала на нём, развалившись, как хозяйка. Во двор её, правда, не выпускали, но она и не стремилась, потому что весь двор сам к ней приходил: то кто-нибудь стучал в дверь с рыбьей головой, то Нина Фёдоровна с банкой сметаны, то Лидия Аркадьевна с подарочным пакетом какого-то дорогого корма. «Для кормилицы, — говорила она строго. — Она заслужила».

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий