Объявление Клавдия Семёновна написала от руки, потому что принтера у неё не было, а идти в салон за сто рублей показалось глупо. «Отдам кота, 300 руб., приучен к лотку, ест всё», и номер телефона снизу, каждая цифра отдельно, чтобы разборчиво.
Скотч она отрезала зубами, потому что ножницы остались на кухне, а спускаться обратно не хотелось. Приклеила листок на дверь подъезда, рядом с рекламой натяжных потолков, и постояла, разглядывая свой почерк. Буквы вышли крупные, немного кривые.
В подъезде пахло свежей краской: накануне маляры прошлись по перилам, и бурый цвет ещё блестел, липкий на вид. Клавдия поднялась на третий этаж, придерживаясь за стену, чтобы не задеть.
Степан ждал у двери. Серый, крупный, с надорванным левым ухом, след давней дворовой драки, после которой Клавдия две недели мазала ему ухо зелёнкой, а он терпел и только щурился. Сейчас он сидел ровно, как статуэтка, и смотрел на неё снизу вверх, не мигая.
– Ну вот, – сказала Клавдия и закрыла за собой дверь. – Ну вот и всё.
Степан мяукнул и пошёл на кухню, к миске.
Телефон зазвонил через полчаса. Дочь.
– Мам, ты объявление повесила?
– Повесила, Люда.
– И что, звонил кто-нибудь?
– Полчаса прошло, Люда.
– Ну ладно. Я в субботу приеду за тобой. Рассчитывай дней на десять, мам. Надо решить вопрос с котом до субботы. У Серёжи аллергия, ты же знаешь.
– Знаю.
– Ну вот. Если не найдёшь, придётся в приют. Мам, ну а что делать?
Клавдия промолчала. Людмила вздохнула в трубку и повесила. У неё всегда так: вопрос задала, ответ подождала полсекунды, решила за двоих.
Степан сидел на подоконнике и смотрел во двор. Стекло было тёплым от последнего сентябрьского солнца, и он прижимался к нему боком, как прижимался каждый день все восемь лет.
* * *
Первые звонки пришли на следующее утро. Пришли посмотреть молодая пара с мальчиком лет пяти.
– Ой, а он не кусается? – спросила женщина с порога, придерживая ребёнка за капюшон.
– Не кусается. Проходите.
Клавдия провела их на кухню, потому что в комнате не убрано, а на кухне хотя бы чисто. Поставила чайник. Достала чашки, три штуки. Мальчик увидел Степана и завизжал. Не от страха, от восторга. Но визг был такой, что Степан метнулся с подоконника, проскочил мимо ног Клавдии и забился под диван в комнате.
– Видите, какой пугливый, – сказала женщина и поджала губы.
– Он не пугливый. Он не привык к крику.
Муж кашлянул:
– А можно поменьше? Ну, триста, это всё-таки…
– За что поменьше-то? – Клавдия не поняла.
– Ну, он же немолодой. И ухо вон порвано.
Клавдия посмотрела на мужчину. Потом на его жену, которая вытирала ребёнку нос рукавом. Потом на чашки с чаем, к которому никто не притронулся.
– Давайте вы просто допьёте чай и пойдёте, – сказала она.
Они ушли. Чай остался на столе. Клавдия вылила его в раковину, вымыла чашки. Потом села и долго сидела, положив руки на клеёнку.
Вторая посетительница пришла в обед. Женщина лет сорока, с красными ногтями и запахом духов, от которого у Клавдии защипало в носу.
– Ой, а шерсти от него много?
– Есть немного. Это же кот.
Женщина провела пальцем по подлокотнику дивана. На пальце осталась серая ниточка.
– Знаете, я подумаю.
Она ушла через три минуты. Не позвонила больше.
Вечером Клавдия сидела на кухне и смотрела, как Степан вылизывает лапу. Медленно, старательно, с таким серьёзным видом, будто от чистоты этой лапы зависело что-то важное. Она протянула руку и погладила его по спине. Шерсть была тёплой, гладкой, и под ладонью перекатывался мурлыкающий гул, ровный, как далёкий поезд.
Триста рублей. Она сама назначила эту цену, потому что бесплатно отдавать было обидно, а дорого просить за дворового кота с рваным ухом стыдно. Триста рублей, две пачки чая и полбатона.
Телефон молчал весь вечер. Клавдия убрала чашки в шкафчик, ту, с отколотым краем, поставила впереди, потому что целых осталась всего одна, и надо было беречь. Потом выключила свет и ушла спать, а Степан остался на подоконнике, где фонарь клал на стекло жёлтый прямоугольник.
* * *
На третий день, в среду, позвонили снова. Голос тихий, молодой.
– Здравствуйте. Я по объявлению. Можно прийти посмотреть?
– Приходите.
Настя пришла к четырём. Невысокая, тёмные волосы в хвосте, пальто длинное, шерстяное, явно тёплое для сентября. Рукава у запястий вытерты до блеска, и Клавдия подумала, что пальто чужое или очень старое. Под глазами у девушки лежали тени, как у человека, который спит мало или плохо.
– Проходите. Разувайтесь, вот тапочки.
Настя разулась, аккуратно поставила ботинки у стены, надела тапочки. Клавдия заметила, что она огляделась в прихожей, не быстро, как те двое, а медленно, внимательно, будто запоминала: вешалка, зеркало с потемневшим углом, половичок у двери.
На кухне Клавдия поставила чайник. Достала чашки.
Степан вышел сам. Не из-под дивана, а с подоконника, где лежал, и спрыгнул на пол, и подошёл к Настиному стулу, и обнюхал её ногу. Потом сел рядом.
– Можно? – Настя протянула руку.
– Да он сам решает.
Степан понюхал пальцы, потёрся щекой о костяшки. Потом прыгнул к ней на колени. Семь килограммов серого кота, и Настя покачнулась на стуле, но удержала, положив ладони ему на спину. Степан замурлыкал. Громко, с хрипотцой, как маленький мотор.
Клавдия налила чай. Они сидели в тишине, и только Степан мурлыкал, и ложечка позвякивала о край чашки, когда Настя размешивала сахар.
– Давно он у вас? – спросила Настя.
– Восемь лет. Муж принёс. С рынка шёл, а этот бежал за ним от самой остановки. Ну, муж и сдался.
– А муж…
– Пять лет как нет.
Настя кивнула. Не стала говорить «простите» или «сочувствую», и за это Клавдия была ей благодарна.
– А почему продаёте?
Клавдия вздохнула. Объяснила: дочь в другом городе, зовет к себе пожить – уезжает в командировку, надо помочь по хозяйству, ребенка в садик отвести-привести, а зять аллергик.
– А вы хотите уезжать?
Клавдия посмотрела на Настю.
– А это к коту какое отношение имеет?
Настя опустила глаза. Её пальцы гладили Степана за ухом, и тот жмурился, вытянув шею.
– Просто спросила.
Потом Настя подняла голову и посмотрела на стену. Там, между шкафчиком и холодильником, висели три фотографии в рамочках. На одной Клавдия молодая, с мужем у моря. На второй Людмила в школьной форме. На третьей Степан на том же подоконнике, только моложе, с целым ухом.
– Хорошая квартира, – сказала Настя. – Тёплая.
– Обычная.
– Нет. Тёплая.
Клавдия откинулась на стуле и скрестила руки. Что-то в этой девочке было не так. Приходят за котом, а спрашивают про квартиру. Разглядывают стены. Не торгуются.
– А вы, простите, кем работаете? – спросила Клавдия, и голос стал осторожным.
– Я фельдшер. В поликлинике на Восточной.
– И вам кот нужен?
Настя помолчала. Степан на её коленях перевернулся на спину, подставив живот, и это было странно, потому что чужим он живот не показывал. Вообще никогда.
– Нужен, – сказала Настя. – Но не так, как вы думаете.
* * *
Клавдия поставила чашку на стол. Чай давно остыл, и на поверхности плавала тонкая плёнка.
– Объясните тогда, как.
Настя сняла Степана с коленей, осторожно, двумя руками. Посадила на стул рядом. Тот мяукнул, но остался.
– Я не хочу его забирать. Я могла бы… приходить.
– Куда приходить?
– Сюда. К нему. Кормить, убирать лоток, проверять, всё ли в порядке. Вы уедете к дочери, а кот останется дома. Квартира не будет стоять пустая. И ему не придётся привыкать к чужому месту.
Клавдия молчала. На стене тикали часы, и каждый щелчок отдавался в тишине.
– А вам-то зачем это?
Настя не ответила сразу. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и Клавдия заметила, что пальцы у неё тонкие, без колец, с коротко стриженными ногтями. Руки человека, который привык работать.
– Мне некуда приходить вечером.
Клавдия ждала. В кухне было тихо, только холодильник гудел ровно, привычно, как всегда.
– Мама умерла в марте. Квартиру продали, долги были. Снимаю комнату на Парковой, это через два дома от вас. Прихожу с работы, и стены, и тишина, и больше ничего. Настя провела пальцем по краю чашки, по самому сколу, будто не замечая острого края. – Я увидела ваше объявление на двери и остановилась. Не из-за кота. Из-за почерка. Мама так же писала, крупно, каждую цифру отдельно. И я подумала, что кот, это повод приходить куда-то, где пахнет жизнью, а не пустым ремонтом. Извините. Наверное, это странно звучит.
Она встала.
– Я пойду. Простите, что отняла время.
– Сядьте.
Настя посмотрела на Клавдию. Та сидела прямо, руки на столе, и лицо у неё было такое, какое бывает, когда человек принимает решение, которое зрело давно, но до этой минуты не имело формы.
– Сядьте. Я чайник поставлю.
Настя села.
Клавдия поднялась, включила чайник. Пока вода грелась, открыла шкафчик, достала пачку печенья, ту, что берегла для Людмилы. Высыпала на тарелку. Потом повернулась к Насте.
– Пальто снимите. Жарко же.
Настя помедлила. Потом расстегнула пуговицы и сняла пальто. Повесила на спинку стула. Пальто было тёмно-зелёное, тяжёлое, с вытертыми рукавами у запястий.
Клавдия налила чай в обе чашки.
– У меня ключ запасной есть, – сказала она. – Вон, на гвоздике висит, у двери. Мужу делали, когда он свой терял вечно.
Настя подняла глаза.
– Цветы надо через день поливать. Фиалки на окне капризные, они если перелить, гниют. А Степану корм сухой, но утром подмешивать ложку паштета, он без паштета не ест. И вот ещё: батарея в комнате подтекает, надо тряпку подкладывать, я покажу.
Настя слушала и не перебивала. Степан слез со стула и ушёл на подоконник. Лёг, прижавшись к тёплому стеклу, и прикрыл глаза.
– Клавдия Семёновна…
– Да не за что пока. Ты пей, остынет.
* * *
Вечером Клавдия спустилась в подъезд. Объявление висело на двери, чуть перекосившись: верхний край скотча отклеился и бумага загнулась внутрь, так что первая строчка «Отдам кота» читалась с трудом. Клавдия аккуратно отлепила листок, разгладила на ладони. Почерк. Крупные, кривые буквы. Три дня назад она писала их на кухне, а Степан сидел рядом и смотрел, как шариковая ручка ходит по бумаге. Она сложила листок вдвое и сунула в карман халата.
На лестнице пахло краской: маляры ещё не закончили. Перила блестели.
Дома она набрала Людмилу.
– Люда, я насчёт субботы.
– Ну? Нашла кому отдать?
– Нашла. Кот остаётся.
Пауза. Клавдия слышала, как на том конце звякнула посуда и зашумела вода. Людмила мыла тарелки и разговаривала одновременно, она всегда так делала, и в этом не было ничего плохого, просто некогда.
– Как это, остаётся? Мам, мы же договорились.
– Кот остаётся в квартире. За ним будут смотреть.
– Кто?!
– Настя. Фельдшер. Живёт через два дома. Работает в поликлинике на Восточной.
Людмила помолчала. Вода на том конце перестала шуметь. Потом она сказала тем тоном, каким говорят, когда не знают, сердиться или сдаться:
– Мам. Ты чужому человеку ключи от квартиры дашь?
– Дам.
– А если она…
– Люда. Я приеду к тебе. Но квартира будет не пустая. И кот будет дома.
Людмила вздохнула, длинно, с присвистом, как в детстве, когда ей не давали досмотреть мультик.
– Ладно. Ладно, мам. Как скажешь.
Клавдия положила трубку. Прошла на кухню.
Степан лежал на подоконнике и мурлыкал, прижавшись к стеклу. За окном темнело, и фонарь во дворе зажёгся, и его жёлтый свет лёг на серую шерсть, как ладонь.
