Ресторан «Тихая гавань» стоял на углу Советской и Железнодорожной. Он был единственным в Чернавске, где на столах лежали накрахмаленные скатерти, а официантки носили чёрные фартуки до пола. Вывеска горела золотыми буквами. Над входом висели два фонаря в чугунных завитушках, так что с улицы казалось, будто за дверью живут люди, у которых всё в порядке.
Хозяином «Гавани» был Аркадий Семёнович Лобанов. Ему шёл пятьдесят третий год. Костюмы носил тёмные, галстуки дорогие, а часы такие, что на них сначала смотрели, а потом уже на время.
Никто в городе не помнил, да и сам Аркадий Семёнович старался не вспоминать, что родом он из деревни Гусево. Тридцать лет назад он вышел оттуда с одним чемоданом. Деревенские словечки из речи выбил, как пыль из ковра. Говорил теперь гладко, округло, будто каждое слово перед выходом протирал салфеткой.
Его мать, Матрёна Ивановна, жила в Гусеве по-прежнему. Он звонил ей по воскресеньям, а приезжал на Пасху и в сентябре, на картошку. Привозил сумки с продуктами, чинил забор, а к вечеру начинал тяготиться, смотрел на часы и говорил: «Мам, мне пора, дела».
– Дела, дела, – вздыхала Матрёна Ивановна. – Всё у тебя дела. А жить-то когда?
– Это и есть жизнь, мам.
– Нет, Аркаша. Это не жизнь. Это беготня.
Он целовал её в сухую щёку, садился в чёрный джип и уезжал, не оглядываясь. Мать стояла у калитки и смотрела вслед, пока пыль не осядет.
В тот ноябрь зима пришла рано и сразу злая. В первых числах месяца ударили морозы, потом подул ветер с севера, и Чернавск скукожился, как варежка на батарее. Люди бегали по улицам, пряча носы в шарфы, а у «Гавани» по вечерам собирались лишь те, у кого не было причин торопиться домой.
Повариха Валентина Петровна Крутикова первой заметила собаку. Работала она в «Гавани» с самого открытия, лет двенадцать. Женщина широкая, громкая, с руками, которые могли и тесто замесить на тридцать человек, и подзатыльник отвесить так, что у кого хочешь в голове прояснится. Выйдя вечером к чёрному ходу вынести пищевые отходы, она увидела у мусорных баков рыжий комок, свёрнутый в бублик.
Комок поднял голову. Это была собака, невысокая, лохматая, цвета подпалённой ржи. Одно ухо у неё стояло, другое висело, а на левой передней лапе белел носочек, будто кто-то макнул её в сметану. Глаза у собаки тёмные и очень серьёзные, как у человека, которому давно никто ничего хорошего не говорил, а он всё равно не обиделся.
– Ты чего тут, горе луковое? – спросила Валентина Петровна.
Собака не ответила, только хвост шевельнулся раз, другой, словно проверяла, можно ли.
– Замёрзнешь ведь, дурёха. Ночью минус восемнадцать обещали.
Валентина Петровна постояла, вздохнула, вернулась на кухню и принесла миску с остатками гречки с котлетой. Собака ела не набрасываясь, а аккуратно, с достоинством. Прежде чем взять кусок, она поглядывала на кормилицу, будто спрашивала разрешения, и это почему-то растрогало Валентину Петровну больше всего.
– Воспитанная, – сказала она вслух. – Видать, не всегда на улице жила. Кто ж тебя бросил, красавица?
Собака подняла глаза и вздохнула совершенно по-человечески.
– Ладно, – решила Валентина Петровна. – Будешь Ладой. Ночуешь тут у баков, а там посмотрим.
Она сходила в подсобку, вытащила старый ватник и постелила в закутке под навесом, где ветер не доставал. Лада потопталась, покрутилась, легла и поглядела на поварихину спину так, как смотрят на человека, который только что подарил тебе дом.
Недели две Лада жила тихо, как мышь. Днём пряталась за баками или уходила по своим делам. Что за дела у бездомной собаки, никто не знал, но к вечеру она возвращалась, и ватник под навесом был занят. Мойщик посуды Гена, долговязый парень двадцати двух лет, поначалу ворчал, что от неё блохи, а через три дня таскал ей из столовой кости и разговаривал с ней, как с человеком.
– Ты, Лада, пойми, – говорил он, сидя на перевёрнутом ящике и затягиваясь сигаретой. – Жизнь, она штука сложная. Вот я, например, на мойке стою, а у меня образование незаконченное. Мне в институт надо было, а я в армию пошёл, а потом уже и не вернулся. А ты вот, поди, тоже чего-то не доучилась.
Лада слушала внимательно, склонив голову набок, и в нужных местах стучала хвостом по земле. Гена воспринимал это как согласие и продолжал.
Официантка Леночка, девушка с косой, перекинутой на грудь, и вечно усталыми глазами, приносила Ладе остатки со столов, всё, что гости не доели, красиво выложенное на тарелочку, будто для почётной гостьи. Бармен Игорь, человек молчаливый и замкнутый, однажды принёс из дома старую подстилку и ничего не сказал. Положил рядом с ватником, кивнул и ушёл.
Так у чёрного хода «Тихой гавани» образовалась маленькая республика с одной подданной и множеством добровольных министров. Хозяин о ней не знал, потому что с чёрного хода не ходил. Зачем ему ходить с чёрного хода? У него был парадный: широкая стеклянная дверь, красный ковёр, швейцар в ливрее.
Но республика недолго оставалась тайной. Собака, как известно, существо любопытное и общительное, а Лада была общительнее многих. Она не могла вечно сидеть у баков, когда за углом шла такая интересная жизнь, где пахнет жареным мясом, звякают бокалы и ходят красивые люди в пальто.
Случилось это в четверг, часов в семь вечера, когда зал был почти полон. Намечался юбилей какого-то районного чиновника, и Аркадий Семёнович лично встречал гостей у входа, пожимал руки, раздавал улыбки, как карамельки. Швейцар Петрович, дядька пенсионного возраста, открывал двери, и в зал вместе с морозным паром вплывали дамы в мехах и мужчины с портфелями.
В какой-то момент Аркадий Семёнович почувствовал, что на него смотрят. Он обернулся и увидел у своих ног рыжую лохматую собаку. Собака сидела на красном ковре, прямо перед входом в зал и смотрела на него снизу вверх тёмными серьёзными глазами.
Она, видимо, зашла вслед за чьей-то шубой. Никто и не заметил, как проскользнула. Теперь сидела и, судя по всему, ждала, когда ей скажут, можно ли остаться.
Аркадий Семёнович остолбенел. В зале зашептались. Одна дама в песцовой горжетке ахнула и отступила на шаг. Кто-то хихикнул. Хозяин почувствовал, как у него загорелись уши, а под воротником стало влажно. Перед районным начальством, на глазах у людей, которые собирались оставить в его заведении немалую сумму, у него на ковре сидела дворняга.
– Это что такое? – выдохнул он, не разжимая зубов. – Петрович! Ты куда смотрел?
– Дык я, Аркадий Семёнович… я ж не видел… она, шельма, проскочила…
– Выведите её. Немедленно.
Лада, услышав его голос, вильнула хвостом. Она, наверное, решила, что в таком красивом месте с ней хотят познакомиться. Вытянула шею, понюхала хозяйскую штанину, пахнувшую дорогим одеколоном и жареной уткой, и осторожно лизнула ему руку.
Аркадий Семёнович отдёрнул руку так, словно его током ударило.
– Бездомной собаке тут не место, – отчеканил он, и в голосе у него зазвенело что-то металлическое. – У нас приличное заведение!
Вышло громче, чем он хотел. В зале стало тихо. Все смотрели на него. А собака, не поняв слов, но уловив тон, поджала хвост, прижала уши и попятилась.
– Гена! – крикнул он. – Гена, чёрт тебя дери!
Прибежал Гена с мокрыми руками, красный, как варёный рак.
– Убери это отсюда. И чтоб я её больше не видел. Ни у входа, ни у чёрного хода, нигде. Ясно?
– Аркадий Семёнович, она ж не…
– Ясно?!
– Ясно, – сказал Гена тихо и взял Ладу за загривок.
Она не сопротивлялась. Шла рядом с ним по красному ковру, потом по коридору, оглядывалась на хозяина и в этом взгляде не было ни обиды, ни укора. Было только недоумение: что я сделала не так?
Юбилей прошёл гладко. Чиновник остался доволен, наелся от пуза, произнёс три тоста и расцеловал Аркадия Семёновича в обе щеки. Но ночью хозяин ворочался в своей огромной кровати, смотрел в потолок и не мог уснуть.
Перед глазами стоял тёмный собачий взгляд. Сначала он злился. Подумаешь, дворняга! Не человека же прогнал. Потом злился на себя за то, что злится. Потом вдруг, ни с того ни с сего, вспомнился ему Шарик.
Шарика он не вспоминал лет сорок. Был тот чёрный кобелёк с белой грудкой, жил у них во дворе в Гусеве, когда Аркашке было лет восемь. Отец у него был человек суровый, пил, и когда пил, то бил кого придётся: жену, сына, собаку. Аркашка прятал Шарика в сарае, таскал ему хлеб с картошкой, а однажды, когда отец полез с вилами, закрыл пса своим телом и орал, срывая голос. Отец тогда вилы опустил. Плюнул, ушёл в дом и больше собаку не трогал.
А потом отец умер, Шарик состарился, а Аркашка уехал в город. Когда он приехал на первые каникулы, мать сказала: «Шарик помер, Аркаша. Тебя ждал. Всё на дорогу смотрел».
Тогда он не заплакал. Мужчины не плачут. Пошёл в сарай, постоял там, и всё.
Теперь он лежал в своей дорогой постели, смотрел в потолок и думал: «Чего это я? Что за чепуха лезет в голову?»
Он встал, налил воды, выпил и вышел на балкон. Внизу лежал заснеженный Чернавск, редкие фонари мигали жёлтым, и где-то далеко лаяла собака.
– Приличное заведение, – пробормотал он вслух. – Ну а что я мог сделать? Люди пришли отдыхать, а тут собака на ковре. Нельзя же так.
Но убеждать себя в темноте оказалось труднее, чем убеждать других при свете. Он постоял ещё немного и пошёл спать.
На следующий день в ресторане было как всегда. Аркадий Семёнович приехал к одиннадцати, прошёл по залу, проверил, ровно ли стоят приборы, и заглянул на кухню. Валентина Петровна возилась у плиты и, увидев его, как-то особенно громко зазвенела крышками.
– Доброе утро, – сказал он.
– Доброе, – буркнула она, не оборачиваясь.
– Что-то вы нынче хмурая, Валентина Петровна.
– Хмурая не хмурая, а работа есть работа.
Он постоял, понимая, что тут что-то не так, но спрашивать не стал. Вышел через чёрный ход подышать и увидел под навесом старый ватник и тряпичную подстилку. Они были пусты, но ещё хранили собачье тепло, по краям лежал иней, а в середине темнело вдавленное место.
Рядом стояла миска, чистая, вылизанная до блеска. В другой миске, с водой, плавала ледяная корочка.
Аркадий Семёнович постоял, поглядел на всё это и вдруг рассердился, сам не зная на кого.
– Гена! – рявкнул он в приоткрытую дверь. – Чтоб убрали всё это к вечеру!
– Слушаюсь, – отозвался Гена из недр кухни таким голосом, что стало ясно: убирать он ничего не собирается.
Хозяин вернулся в зал и целый день ходил мрачнее тучи. К вечеру пошёл снег, сухой, колючий, с ветром, а ночью разыгралась метель.
В субботу к Аркадию Семёновичу приехала дочь с внуком.
Дочь, Ольга, жила в областном центре, работала в банке и приезжала не часто, в основном когда ей надо было куда-то пристроить сына. Сын, Тимошка, пять лет, серьёзный, молчаливый, с огромными серыми глазами и с привычкой всё разглядывать. Он мог часами сидеть над одним жуком или одним облаком и, если его не трогали, не произносил ни слова.
– Пап, посиди с ним пару часиков, – сказала Ольга по телефону. – У меня совещание, потом ещё одно, я за ним вечером заеду. Он тихий, не помешает.
– Привози, – сказал Аркадий Семёнович. – Конечно, привози.
Он любил внука. Правда, не очень умел это показывать. Не знал, о чём с пятилетним человеком разговаривать. Покупал ему дорогие игрушки, которые Тимошка вежливо рассматривал и ставил на полку. Приводил в ресторан, сажал за лучший столик, заказывал мороженое. Тимошка ел мороженое медленно, аккуратно, как будто выполнял важную работу, а потом спрашивал: «Дедушка, а можно мне пойти погулять?»
В этот раз Тимошку посадили за столик у окна, дали раскраску и карандаши, а Аркадий Семёнович ушёл заниматься делами: подписывал накладные, ругался с поставщиком мяса, говорил по телефону. Через час заглянул проведать, но мальчика за столиком не оказалось.
Раскраска лежала раскрытой. Карандаши были аккуратно сложены в коробку. А самого Тимошки не было.
– Лена! – позвал хозяин. – Где Тимофей?
– Не знаю, Аркадий Семёнович. Он только что сидел…
Они обошли весь зал, заглянули в туалет, в гардероб, в подсобку. Аркадий Семёнович почувствовал, как внутри у него поднимается холодная волна, та самая, что бывает у отцов и дедов, когда они вдруг понимают, что ребёнка нет рядом.
– На кухне смотрели?
– Смотрели.
– У чёрного хода?
– Там тоже…
В этот момент в дверях кухни показался Гена. Лицо у него было виноватое.
– Аркадий Семёнович, – сказал он, и голос у него дрогнул. – Тут такое дело. Мальчонка ваш, он на кухню заходил. Я ему котлетку дал. А он спросил, где собачка.
– Какая собачка?
Гена опустил глаза.
– Ну… та самая. Лада. Мы её тут подкармливали. Он, видать, в окне её видел, когда она в первый раз приходила. Спросил, где она, я сказал, что вы её прогнали, и… он ничего не сказал. Взял котлету, ну, в карман положил, и пошёл. Я думал, в зал.
Аркадий Семёнович выскочил на улицу в одном пиджаке. Метель выла как волчица. Снег лепил в лицо, в глаза, забивался за воротник. Фонари едва тлели в белой мгле.
– Тимоша! – закричал он. – Тимофей!
Ветер унёс голос, смял его и бросил в сугроб. Он побежал к чёрному ходу, потом к углу, потом на Железнодорожную, снова заглянул за баки, но нигде никого не было. Лишь на снегу у навеса виднелась цепочка маленьких следов, детских, в рубчатых подошвах, которая уходила за угол и терялась в белизне.
– Вызывайте полицию! – крикнул он выскочившей Валентине Петровне. – И Ольге звоните!
– Звоню уже! – отозвалась она. – Аркадий Семёнович, да вы хоть пальто накиньте!
Но он уже не слышал. Бежал вдоль забора, потом через дворы, оглядывался, звал и всё время спрашивал себя: куда он мог пойти? Пятилетний мальчик, один, в метель. Куда?
И тут в голове у него вспыхнуло: собака. Он пошёл за собакой. Раз она ушла, значит, он искал её. А если мальчик пошёл искать, значит, знал, куда идти. Или думал, что знает. Кто видел, куда уходит эта рыжая дворняга? Кто знает, где она живёт?
Он вернулся к ресторану, весь белый от снега, с мокрыми волосами, без шапки, с красными руками.
– Гена! – просипел он. – Куда она уходила? Днём? Куда она ходила, эта собака?
Гена посмотрел на него, потом на Валентину Петровну, потом на бармена Игоря, который вышел из-за стойки и молча стоял в дверях.
– Не знаем, – сказал Гена. – Она уходила часа на три, потом возвращалась. Куда, не говорила.
– Я знаю, – вдруг сказал Игорь.
Все повернулись к нему. Игорь был человеком немногословным, и слова у него всегда выходили медленные, тяжёлые, словно камни.
– Я за ней как-то шёл. Любопытно было. Она к заброшенному депо ходит. Тут недалеко – через квартал.
Игорь, молчаливый бармен, в тот же миг стал главным человеком. Накинув куртку, он вышел вперёд. С ним пошёл Гена, потом Валентина Петровна, закутанная в платок до самых глаз, потом, к удивлению всех, швейцар Петрович. Аркадий Семёнович завёл свой джип, и они поехали, четверо в машине, остальные побежали вдогонку.
Метель немного улеглась, но ветер всё ещё гнал по дороге белые змеи позёмки. Аркадий Семёнович вёл машину молча, с каменным лицом. В голове у него крутилась только одна мысль, и он гнал её, и гнал, и не мог прогнать: «Если с ним что-то случится, я себе никогда не прощу. Никогда».
– Вон там, – сказал Игорь, указывая вперёд. – Налево, потом по путям.
– Тимоша! – закричал Аркадий Семёнович, едва выскочив из машины. – Тимофей!
Тишина. Только ветер выл в дырявой крыше да где-то скрипело железо.
– Тимоша!
Они вбежали внутрь. Под ногами хрустели осколки стекла и ржавые болты. В полумраке громоздились остовы вагонов, кучи шпал, обломки каких-то механизмов. Вдруг откуда-то справа, из дальнего угла, донёсся лай.
Аркадий Семёнович шёл первым. Сердце колотилось у самого горла. Он обогнул ржавую платформу и остановился.
Картина, открывшаяся ему, врезалась в память на всю жизнь.
В глубине закутка, на куче старого тряпья и соломы, сидел Тимошка. Шапка у него съехала набок, нос покраснел, из глаз текли слёзы, но он молчал и крепко прижимал к себе двух маленьких рыжих щенков. Третий щенок спал у него на коленях. А поверх всего этого, закрывая мальчика своим телом, как живое одеяло, лежала Лада.
Она лежала, свернувшись вокруг ребёнка и щенков, и грела их своим боком. Увидев людей, подняла голову, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение. Она не лаяла, не рычала. Просто смотрела и ждала, что будут делать эти люди.
– Дедушка, – сказал Тимошка, и голос у него был тихий, но твёрдый. – Дедушка, у Лады щенки. Она мне разрешила подержать.
Аркадий Семёнович упал на колени прямо в снег и грязь. Он не помнил, как взял внука на руки, как прижал к себе. Помнил только, что трясущимися руками гладил его по холодной щеке и повторял одно и то же слово:
– Тимоша, Тимошенька, Тимоша…
– Дедушка, ты не плачь, – сказал мальчик серьёзно. – Мужчины же не плачут.
И тогда Аркадий Семёнович, пятидесятитрёхлетний хозяин лучшего в городе ресторана, заплакал в голос, как не плакал с самого детства.
Назад ехали молча. Тимошка сидел на коленях у Валентины Петровны, закутанный в её платок, и тихо дремал. В ногах на подстилке из чьей-то куртки сидела Лада, которая ни за что не хотела уходить без щенков, и щенков взяли с собой, всех троих, в картонной коробке, которую Гена нашёл тут же, в депо. Щенки пищали и тыкались носами в Ладины бока.
Аркадий Семёнович вёл машину, и руки у него ещё дрожали. Он поглядывал в зеркало заднего вида на рыжую собаку с белым носочком и думал о том, как странно устроена жизнь. Три дня назад он вышвырнул её из своего приличного заведения. А сегодня она спасла самое дорогое, что у него было.
Нет, не спасла. Он ещё сам себе не мог признаться в этом до конца. Тимошка не остался бы там один в метель.
Ольга приехала вечером, бледная, с трясущимися губами. Увидев сына живого и здорового, она схватила его и долго не отпускала. Потом, узнав всё, посмотрела на отца как-то особенно, долго и тяжело, но ничего не сказала. Только когда уходила, остановилась в дверях и произнесла:
– Пап, а собаку-то оставь. Хорошая она.
– Оставлю, – сказал он. – Куда я её дену.
Прошла неделя. Потом другая. Зима окончательно вошла в силу, и Чернавск замёрз под толстым снежным одеялом. А у «Тихой гавани» произошли перемены, о которых в городе потом ещё долго говорили.
Во-первых, у чёрного хода появилась тёплая будка, настоящая, с крышей и утеплённым полом. Её сколотили Гена с Игорем в свободное от работы время, и Аркадий Семёнович лично выдал на это дело доски и утеплитель. Над входом в будку какой-то шутник прибил табличку: «Совладелица».
Во-вторых, в ресторане появилось новое правило. Хозяин объявил его на общем собрании, стоя перед всем коллективом, смущённо потирая шею, как мальчишка, застигнутый за шалостью:
– Значит, так. Собаки у нас теперь… Чтобы никто их не обижал, кормили нормально, а к врачу водили, расходы беру на себя.
– А щенков куда? – спросила Валентина Петровна.
– Щенков, – он помолчал. – Щенков пристроим. Добрым людям. Я сам проверю, каждого.
Так и вышло. Двух рыжих щенков разобрали постоянные гости, оба в хорошие семьи. Один, похожий на мать, с белым носочком, остался в ресторане, и звали его Гавриком, в честь «Гавани».
А в-третьих, в зале у самого входа на стене появилась небольшая фотография в рамке. На ней была рыжая собака с одним стоячим и одним висячим ухом, сидящая на красном ковре и серьёзно смотрящая в объектив. Под фотографией висела маленькая табличка, и на ней аккуратным каллиграфическим почерком было выведено:
«Здесь рады всем».
Приходившие гости поначалу удивлялись, а потом привыкали. Некоторые даже специально приходили посмотреть на знаменитую собаку. Лада к гостям выходила редко, больше сидела в своей будке или лежала на кухне у плиты, где было теплее всего. Но когда выходила, вела себя с таким достоинством, что даже самые строгие дамы в песцовых горжетках улыбались и говорили: «Какая умница!»
В конце декабря, когда Чернавск утонул в праздничных гирляндах, Аркадий Семёнович взял два дня отпуска, чего не делал уже лет десять. Погрузил в джип коробки с гостинцами, мешок собачьего корма и, подумав, посадил на заднее сиденье Ладу.
– Ты чего, Аркадий Семёнович? – удивилась Валентина Петровна. – Куда повёз?
– К матери, – сказал он. – В Гусево. Давно не был.
– Так ты ж в сентябре…
– Это было давно, – ответил он и закрыл дверь.
Дорога до Гусева заняла три часа. Лада всю дорогу сидела смирно, смотрела в окно на белые поля и перелески, а когда впереди показались деревенские крыши, подняла нос и принюхалась, словно почуяла что-то родное.
Матрёна Ивановна стояла у калитки в тёплой шали, как стояла всегда, провожая сына. Увидела машину, ахнула и всплеснула руками.
– Аркаша! Ты чего это в декабре? Случилось что?
– Ничего не случилось, мам. Приехал просто. Повидаться.
Она недоверчиво поглядела на него, на собаку, которая вылезла из машины и обнюхивала забор, и на лице её медленно, как рассвет над полем, проступила улыбка.
– А это кто у тебя?
– Это Лада. Она у нас… Долго рассказывать.
– Ну, – сказала Матрёна Ивановна. – Пойдём в избу. Чего на морозе стоять. Я пирогов напекла, будто знала.
Они сидели за столом до поздней ночи. За окном в синей темноте падал мягкий снег, в печке потрескивали дрова, а на коврике у порога, свернувшись калачиком, спала рыжая собака, положив голову на белую лапу. Аркадий Семёнович рассказывал матери всё: про метель, про заброшенное депо, про Тимошку и щенков. Матрёна Ивановна слушала, подперев щеку рукой, и глаза у неё блестели.
– Знаешь, мам, – сказал он наконец. – Я сказал тогда, что бездомной собаке не место в приличном заведении. А она, получается, и была самым приличным существом во всей этой истории.
– Ну, Аркаша, – сказала мать мягко. – Это ты поздно понял, зато понял. А многие и не понимают до самой смерти.
Он ничего не ответил. Только протянул руку и погладил по голове Ладу, которая во сне вздрогнула и тихо вздохнула.
На следующее утро он проснулся рано, ещё затемно, от запаха печёного хлеба и тихого скрипа половиц. Мать хлопотала у печи. Лада сидела у двери и смотрела на него ясными тёмными глазами.
– Иди, погуляй, – сказал он ей, и она, будто поняв, вышла во двор.
Он оделся, вышел следом. Мороз стоял крепкий, звонкий, снег под ногами скрипел, как новые сапоги. Над крышей поднимался дымок и тянулся к небу прямой серой нитью. Восток чуть розовел.
Лада бегала по двору, обнюхивала углы, а потом вдруг остановилась у старого сарая, того самого, где когда-то прятался Шарик. Постояла, подняла голову и посмотрела на хозяина.
Аркадий Семёнович подошёл, открыл покосившуюся дверь. Внутри пахло сеном, старым деревом и чем-то далёким, детским. В углу, под слоем пыли, лежала собачья миска, та самая, жестяная, с вмятиной. Он поднял её, повертел в руках и вдруг понял, что мать всё это время хранила её. Не выбросила.
Он вынес миску на свет, обтёр рукавом и поставил на крыльцо.
– Вот, – сказал он тихо. – Это тебе. Была у меня когда-то собака. Хорошая. Ты на неё похожа.
Лада подошла, понюхала миску, потом села рядом и положила голову ему на колено.
Так они и сидели, человек и собака, на заснеженном крыльце, пока над Гусевом вставало красное зимнее солнце, а из избы тянуло запахом пирогов.
В Чернавск он вернулся через два дня другим человеком, хотя внешне это было и незаметно. Всё тот же костюм, те же часы, та же осанка. Но Валентина Петровна, увидев его на кухне, первым делом сказала:
– Ты чего, Аркадий Семёнович, будто светишься весь?
– Мать на вас всех гостинцев прислала, – ответил он, выкладывая на стол банки с огурцами и вареньем.
А Лада лежала и наблюдала за всем с видом хозяйки, которая довольна своим домом.
