Евгений Николаевич сбросил скорость у одинокого перекошенного домика, притулившегося на обочине, и заглушил двигатель. Он выбрался из машины, огляделся, словно сверяясь с памятью, и коротко кивнул.
— Кажется, мы на месте, сказал он дочери Наде.
Надя всё это время приникала к окну и с непонятным волнением рассматривала холмы, серую каменистую колею, лесной край и небо, которое здесь казалось выше и чище. Она отстегнула ремень, выпрыгнула на грунтовку и сразу же обернулась, поражённая.
Дом, к которому они подъехали, стоял будто на отшибе: рядом не было ни соседских крыш, ни огородных заборов, ни следов чьей-то жизни. И всё же дорога выглядела на удивление укатанной, словно по ней ездили не раз и не два.
— Папа, ты уверен, что это вообще поможет, спросила она, пока Евгений Николаевич уже стучал в калитку.
— Уверен. В подобных местах голова очищается лучше любых разговоров и наставлений, ответил он, не оборачиваясь.
Надя поморщилась, будто от несправедливости, и нарочно смягчила голос.
— А тебе не страшно оставить меня здесь одну, добавила она с жалобной интонацией.
— Мне не страшно. Я отлично знаю хозяина этого дома. Рядом с ним ничего не бывает страшно, сказал Евгений Николаевич.
Надя сделала шаг вперёд, затем назад, словно собиралась с духом.
— Папа, но как я буду жить здесь с чужим мужчиной, простонала она и едва не всхлипнула.
— Он не просто мужчина. Он врач. Тот самый человек, который однажды вытащил меня из беды и буквально вернул к жизни, произнёс отец с таким нажимом, что спорить стало неловко.
В ту же минуту дверь домика отворилась. На пороге появился высокий пожилой человек. Его седые волосы были собраны на затылке в аккуратный узел, лицо казалось сухим и строгим, но глаза… глаза смотрели спокойно и глубоко, как будто видели не только сегодняшнюю Надю, но и всё, что было с ней раньше.
Надя встретилась с ним взглядом и застыла. Ей вдруг почудилось, что перед ней стоит не обычный человек, а существо иной природы, которое и знает о ней слишком много, и всё же не торопится осудить. В этом взгляде было странное сочетание силы и участия, как будто ей не предъявляли обвинение, а протягивали руку.
И сама не понимая, что делает, Надя шагнула к незнакомцу, обняла его и разрыдалась. Пожилой мужчина не удивился ни секунды. Он лишь обхватил её крепкими, большими руками, словно прикрыл от невидимой опасности, и терпеливо ждал, пока она выплачет то, что давно копилось внутри.
Наконец Надя отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и обернулась к ошеломлённому отцу.
— Папа, спасибо. Ты всё-таки нашёл того, кто меня спасёт, произнесла она дрожащим голосом.
Евгений Николаевич поздоровался с хозяином так тепло, будто встретил не старого знакомого, а близкого родственника. Они обменялись несколькими фразами, немного поговорили о дороге и о здоровье, и отец вдруг засобирался обратно. Прощаясь, он всё ещё сомневался: правильно ли он поступает, оставляя дочь в глуши, в условиях, к которым она не привыкла и которых никогда не знала. Но выбора уже не оставалось. Это был его последний шанс вытащить Надю из зависимости, которая день за днём разрушала её жизнь.
Надя была поздним ребёнком. Когда она родилась, её старшему брату Андрею исполнилось двадцать, и он уже учился в университете. Светлана, мать, много лет мечтала именно о дочери, поэтому появление девочки восприняла как редкий подарок судьбы. И малышка действительно оказалась необычной: почти не плакала, много спала, а потом начала расти тихой, улыбчивой, удивительно ласковой. От одного её взгляда людям становилось тепло, словно в доме разгоралась лампа.
Она слушалась с первого раза, никогда не спорила, не капризничала, не провоцировала наказаний. Да и наказывать было не за что. Поэтому Надины желания исполнялись легко и без обсуждений. Сначала это были лучшие куклы, затем модные платья и красивые мелочи, позже дорогие гаджеты и, наконец, престижный вуз, которым гордились родители.
Андрей не раз пытался вразумить мать и отца.
— Вы её разбалуете. Потом сами же заплачете, говорил он.
Но родители только улыбались.
— Да что ты. Она умная, лишнего не требует. А нам, старикам, радость — сделать дочке приятно, отвечали они.
Евгений Николаевич, сидя за рулём по дороге обратно, вспоминал эти разговоры с горечью. Ему казалось, что они прозевали тот момент, когда послушная девочка превратилась в человека, которому больше не нужны ни просьбы, ни ограничения, ни разумные доводы.
Началось всё почти невинно. Надя захотела водительские права.
— Хорошо, сказал отец. Учись.
Он оплатил обучение, все сборы, ускоренное оформление, всё, что только возможно. Потом подарил машину, полагая, что это станет стимулом к ответственности. Но Надя словно перепутала свободу с безнаказанностью. Она носилась по городу, как по гоночной трассе, и несколько раз попадала в аварии. Порой страдали и пешеходы. К счастью, всё заканчивалось травмами, а не трагедией, иначе даже деньги и связи Евгения Николаевича могли бы не спасти дочь от реального срока.
Следующим шагом стало знакомство с Марком. Он работал крупье в подпольном клубе и прекрасно умел внушать людям, что удача — это вопрос настроения, цифр и правильного дня. Надя впервые почувствовала вкус лёгких денег и азарт, который обжигает лучше крепкого алкоголя. А дальше всё пошло по известной дорожке: чем больше играла, тем больше проигрывала, и тем безумнее становились ставки.
Отец упрашивал. Мать плакала. Даже Марк, как ни странно, временами пытался объяснить Наде, что подпольные клубы устроены жестоко и не по-человечески. Но на неё ничего не действовало. Как и у многих зависимых, психика стала раскачиваться, как маятник: то истерики, то провалы в мрак, то внезапные вспышки надежды. Учёбу она забросила, затем вовсе ушла из института. В голове оставалась одна мысль: сорвать куш, отыграться, вернуть своё.
Евгений Николаевич закрывал долги, вытаскивал дочь из сомнительных заведений буквально силой, но Надя умудрялась спускать огромные суммы даже через интернет-клубы. Родители пробовали лечить её: приглашали психологов, специалистов по зависимостям, устраивали в реабилитационный центр. Всё заканчивалось одинаково. Надя говорила правильные слова, клялась, что осознала и раскаялась, а стоило выйти на свободу, как она вновь проваливалась в то же болото.
Терпение Евгения Николаевича лопнуло после одного разговора в его кабинете.
Надя появилась внезапно, как всегда.
— Папа, можно, спросила она, даже не заглядывая в глаза.
— Входи, ответил он и снял очки.
Он заранее напрягся. Такие визиты редко были про любовь и заботу. Чаще — про просьбы, деньги, прикрытие, очередную беду.
— Ну, что на этот раз, спросил он устало.
Надя попыталась изобразить виноватую улыбку, но в её взгляде уже горело знакомое нетерпение.
— Пап, я не виновата. Просто сегодня должен был быть мой день. В сегодняшней дате сумма цифр даёт семёрку. А семёрка — это же знак. Я была уверена…
Евгений Николаевич резко перебил.
— Надя, только не говори мне, что ты снова проиграла.
— Пап, я потому и пошла, что Марик сказал: день удачный. Я должна была выиграть, начала она торопливо, как будто скорость речи могла отменить реальность.
— Опять этот Марк. Ты же обещала, что больше не полезешь в это, голос отца поднялся, а на лице проступили красные пятна. Ты вообще считала, сколько денег ты уже утопила. Всё, хватит. Завтра же отвезу тебя в деревню. Живи там и думай, как хочешь.
Надя моментально поменяла тактику, и голос её стал плаксивым.
— Папа, мне всего-то двести тысяч нужно. Вот увидишь, я отыграюсь…
— Не смей произносить это слово при мне, закричал Евгений Николаевич. Он встал, открыл дверь и буквально вытолкал дочь из кабинета.
Именно тогда он понял, что мягкостью он её только добивает.
Он нашёл телефон сына своего старого знакомого врача. Врач когда-то оперировал Евгения Николаевича на сердце и, по сути, вытащил его с того света. С тех пор они поддерживали связь. Доктор давно овдовел, устал от больничной суеты, от нескончаемых скандалов, очередей и равнодушия. Он уехал в глушь, поселился в старом доме и занялся травами, настоями, спокойной частной практикой. К нему приезжали бывшие пациенты, их родственники, знакомые. Поэтому грунтовая дорога, ведущая к его дому, была накатанной и вполне живой.
Он не держал жёсткого прейскуранта. Бедных лечил бесплатно, детям помогал без разговоров, да ещё угощал мёдом, ягодами, орехами. Люди всё равно старались благодарить: приносили продукты, деньги, что могли. Сын навещал регулярно, так что настоящего одиночества у врача не было, хотя жить он предпочитал вдали от города.
Когда Евгений Николаевич уехал, Надя занесла в дом рюкзаки и, собравшись, протянула хозяину руку.
— Ну что, давайте всё-таки познакомимся. Я Надежда. Приятно, сказала она более уверенно, чем чувствовала.
— А я Владимир Олегович. Но вам можно просто Володя, ответил он спокойно.
— И мне приятно, кивнула Надя и принялась оглядывать комнату.
Ей никогда не доводилось бывать в таких домах. Всё было простое, честное, без лишнего: деревянные стены, чистота, пахнущая мылом и сухими травами, и печь, от вида которой у Нади вырвался настоящий восторг.
— Вы правда топите печь. Как необычно… И как красиво. Я всегда мечтала научиться разводить костёр или растапливать печку. Мне кажется, в этом есть что-то почти священное, сказала она, забывая, зачем приехала.
— Возможность будет. И не один раз, улыбнулся врач. Вы с дороги не голодны. Разговорами ведь не насытишься.
Надя хотела отказаться из гордости, но Владимир Олегович уже ловко спустился в подпол, достал кастрюльку и поставил на стол.
— Держите. Сначала поешьте, потом будем обсуждать жизнь, сказал он.
— А почему вы храните еду в подполе, спросила Надя.
— Там прохладно. А электричества в доме нет, так что подпол — мой холодильник. Плита тоже не электрическая, а печная, объяснил он.
Надя удивлённо посмотрела на потолочный светильник, который по привычке считала гарантом цивилизации.
— А если захочется кофе, как вы его сделаете.
— Очень просто. Утром, когда протапливаю, я наливаю кипяток в термос. Потом весь день пользуюсь, ответил он и показал большую ёмкость на столе.
Надя на секунду задумалась и тут же усложнила.
— А если мне понадобится сварить кофе по-турецки, в турке. Ради одной чашки печь топить.
— Зачем же печь. Во дворе под навесом есть маленькая буржуйка. Наберёте сухих веточек, разведёте огонь и сварите. На кофе вполне хватит, сказал Владимир Олегович так спокойно, будто речь шла о кнопке на кофемашине.
— Понятно… А удобства у вас, я так понимаю, тоже на улице, спросила Надя, и в голосе уже проступило раздражение.
— Верно. Точнее, чуть за двором, у выхода в огород.
Романтический настрой Нади, вспыхнувший при виде печи и леса, мгновенно погас. Её передёрнуло, и тоска по дому вдруг стала почти физической.
— Послушайте, сказала она резко. Я понимаю, вам надоел город, суета, больницы и всё такое. Но почему обязательно жить так. Разве нельзя быть отшельником, но в нормальном доме. Зачем отказываться даже от электричества.
Владимир Олегович, заметив перемену, ничего не ответил. Он просто вышел наружу. Через минуту во дворе раздались глухие удары. Он рубил дрова, и этот звук почему-то действовал на Надю сильнее любого спора.
Надя легла на кровать в комнате, которую ей выделили. Комната была светлая, чистая, с одним окном. Она уставилась в потолок и зло подумала, что отец привёз её в дыру, где она либо умрёт от скуки, либо подцепит какую-нибудь инфекцию. Ей казалось, что тут даже руки негде помыть.
В этот момент в дом вошёл Владимир. Он засыпал дрова под печь, зачерпнул горячей воды из чана и налил в рукомойник.
— Надежда, если хотите умыться, вот тёплая вода, сказал он.
Надя замерла. Ей стало не по себе от ощущения, что этот человек будто слышит её мысли. Но она поднялась и пошла к умывальнику. Тёплая вода, сухое полотенце на гвоздике, чистый запах — всё это неожиданно успокоило. Она фыркнула, потом поймала себя на том, что ей приятно.
И вдруг в животе громко и бесцеремонно заурчало.
Надя только подумала, что голодна, как дверь снова открылась, и Владимир Олегович принёс ту самую кастрюльку. Из-под крышки тянулся ароматный пар.
— Володя, я только что подумала, что умираю от голода. Вы правда мои мысли читаете, спросила она с попыткой улыбнуться.
— Мысли ваши принадлежат только вам. А обеденное время — всем одинаково, ответил он.
Он положил ей в тарелку тушёное мясо с овощами. Надя увидела картофель, морковь, кабачок, баклажан, помидоры, зелень, и всё это выглядело так аппетитно, что она забыла о своём возмущении.
— Как вкусно. Наша кухарка дома так не готовила, призналась она, попробовав.
— Такую смесь я научился делать в Закавказье. Туда ещё кладут зелёную фасоль, но сегодня её нет, сказал Владимир.
— А мясо откуда, спросила Надя.
— Это обычная тушёнка. Просто она пропиталась овощами, поэтому вкус стал ярче, пояснил он. Видите, я не лишаю себя необходимого.
Надя доела, откинулась на спинку стула и снова вспомнила о своём главном раздражителе.
— Всё равно это прошлый век. А как вы моетесь. Как стираете. Вручную. Цивилизованные люди так не живут, сказала она.
— А я не стремлюсь быть цивилизованным в вашем понимании, невозмутимо ответил Владимир Олегович.
Он собрал тарелки и вымыл их в пластиковом тазике тёплой водой так аккуратно, словно делал операцию.
Спать легли сразу после заката. Для Нади это было унизительно и непривычно, но усталость взяла своё.
На следующее утро Владимир Олегович затопил печь, налил кипятка в термос и разбудил Надю, которая не собиралась вставать.
— Надюш, вчера вы были гостьей. Сегодня вы здесь живёте. Поэтому готовка, посуда и пол — на вас. Я занимаюсь дровами, водой, печью и приёмом пациентов. Понятно, сказал он ровно, без угрозы, но так, что спорить было трудно.
Надя слушала, наклонив голову набок, и внутри у неё вспыхнуло возмущение.
Она вышла во двор и стала бродить по усадьбе, которая почти незаметно переходила в густой лиственный лес. Она называла отца и врача тиранами, клялась себе, что не останется здесь ни дня. Сжав телефон в ладони, набрала Марка. Смартфон не нашёл сеть. Она отошла дальше — то же самое. Сигнал словно исчез вместе с цивилизацией.
Злость переросла в решимость. Надя решила добраться до трассы и уехать автостопом. Она помнила, как они долго ехали от шоссе по горной дороге, усыпанной мелким камнем и окружённой лесом. Значит, если идти вниз, рано или поздно выйдешь туда, где есть люди.
Она тихо вернулась в дом, взяла рюкзак и выскользнула за калитку. В лесной тишине её шаги по камням звучали слишком громко, и Надя свернула на обочину, где прошлогодняя листва приглушала звуки. Она почти побежала.
Внезапно послышался мотор. Надя нырнула в кусты. Мимо проехал огромный внедорожник. Она вылезла, пошла дальше, всё время оглядываясь, не несётся ли следом врач.
Через некоторое время мотор послышался снова. Она опять спряталась.
Тогда она поняла, что по дороге идти опасно. Её могут заметить. И решила двигаться через лес, держась поблизости от дороги, как от ориентира.
И тут ей почудилось рычание. Глухое, низкое, страшное. С рассудком произошло странное: вместо того чтобы остановиться и прислушаться, Надя рванула, не разбирая пути. Она перескакивала через кусты, кочки, через поваленное деревце. Нога зацепилась за корень, и она рухнула, оказавшись у края глубокого оврага. Попыталась подняться, поскользнулась на мокрых слежавшихся листьях и, не успев вскрикнуть, скатилась вниз.
Владимир Олегович принимал посетителей один за другим и не заглядывал на кухню: он считал, что Надя справится, иначе зачем было начинать. Когда приёмная опустела, он решил проверить печь и обнаружил, что в доме нет ни Нади, ни её вещей.
Он мгновенно понял всё.
— Значит, сбежала, произнёс он тихо.
Врач подключил спутниковый телефон к аккумулятору, который держал в кладовке для зарядки фонаря, и позвонил сыну. Артём перезвонил почти сразу, пообещал приехать со служебной собакой.
Они нашли Надю в овраге без сознания. Мужчины расстелили покрывало, взятое предусмотрительно, переложили девушку и потащили к машине. По дороге Надя застонала.
— Где я, прошептала она.
— Вы в безопасности, Надь, сказал Владимир Олегович и старался говорить так же спокойно, как всегда.
Дома он уложил её в постель. Осмотр показал удивительное: переломов не было, сильных ушибов тоже. Но стресс был очевиден.
Когда Надя смогла говорить, Владимир Олегович спросил:
— Как вы оказались в овраге.
— Я шла через лес вдоль дороги… Потом услышала рычание. Такое, что кровь застыла, сказала Надя и передёрнула плечами. Здесь что, волки.
— Может быть. Но скорее всего рысь. Их здесь действительно немало, ответил он. И запомните, Надюш, если вы решите снова уходить, просто скажите. Я провожу вас с почестями, но не в лес.
Надя обиделась.
— Вы издеваетесь. Вы не понимаете. Я не могу жить в таких условиях. Здесь хуже клетки. Ни света, ни связи, ни…
Владимир Олегович мягко улыбнулся.
— Ни душа, хотите сказать.
Он отдёрнул занавеску и показал в окно. Под яблоней стоял летний душ. Как раз в этот момент Артём наливал в бак горячую воду.
Надя тут же села, словно ожила.
— Конечно нужен. Я первая, заявила она, схватила полотенце и почти выбежала из комнаты.
Владимир Олегович проводил её взглядом и отметил про себя важную деталь: за эти двое суток Надя ни разу не заговорила о ставках. Хоть какой-то результат.
Вскоре он услышал капризный голос Нади.
— А где Артём.
— Уехал. Ему нужно вернуть собаку в кинологический центр, ответил Владимир спокойно.
— Уехал. Почему он меня не взял, воскликнула Надя так громко, будто её предали.
— Наденька, вы приехали сюда не для того, чтобы сбежать на второй день. Попробуйте выдержать хотя бы неделю. Потом решите, сказал врач мягко.
— Неделю. Да у меня тут за неделю голова кругом пойдёт. Вы хотите, чтобы я снова сбежала пешком, вспыхнула она.
— Это исключено. Рыси опасны. Второй раз вам может повезти гораздо меньше.
Надя подскочила к нему, схватила за руки и затрясла, как ребёнок, который требует игрушку.
— Тогда доставайте ваш чудо-телефон и звоните сыну. Пусть возвращается.
Владимир Олегович посмотрел на неё взглядом, в котором вдруг появилась стеклянная пустота, и медленно начал оседать. Надя отшатнулась, а он рухнул на пол.
Страх ударил в неё, как ток.
— Что с ним. Он что, умер. Володя, эй, вы меня слышите, шептала она, пытаясь перевернуть его.
Он не отвечал, но дышал. Наде удалось уложить его на спину, подложить под голову небольшую подушку с дивана, приподнять ноги и положить их на табурет. Затем она метнулась к аптечке, нашла вату и нашатырный спирт, пропитала ватный шарик и поднесла к его носу.
Владимир Олегович резко вдохнул, закашлялся, схватился за лицо и открыл глаза.
— Наденька, нашатырь при обмороке используют осторожно. Можно обжечь слизистую и даже спровоцировать остановку дыхания, сказал он, ещё приходя в себя.
Надя покраснела.
— Простите. Я испугалась и всё забыла, чему училась. Да, это действительно опасно, пробормотала она и, смущаясь, махнула ваткой перед собой, чтобы выветрить запах.
— Остальное вы сделали правильно. А фармакология — океан знаний. Невозможно помнить всё одинаково, сказал он и попробовал подняться.
Надя помогла ему сесть на диван.
— Может, вам нужно в больницу. И, может быть, стоит позвонить Артёму, спросила она.
— Нет, Надя. Это обычная реакция на стресс. Дайте мне пару дней без физической нагрузки и без нервных потрясений, ответил он. Больница мне не нужна.
— И как вы справитесь без меня, растерянно спросила она.
— Справитесь вы, уверенно сказал Владимир Олегович. Мне почему-то кажется, что вы сильная. Просто порывистая.
Надя смутилась.
— Это вы про то, что я бросилась вас обнимать, как только увидела.
— Не совсем. С этим как раз всё понятно, сказал он.
— Что же тут понятно. Для меня это было вообще необъяснимо, нахмурилась Надя.
— Вы вспомнили меня. Подсознательно. Когда я оперировал вашего папу, вы с мамой сидели в холле. Вам было лет пять. Я вышел и сообщил, что операция прошла успешно. Ваша мама обняла меня, а потом вы подбежали и сказали спасибо, доктор, рассказал Владимир.
Надя вспыхнула.
— Вот почему ваше лицо показалось мне таким знакомым. И я сразу поверила, что вы меня спасёте.
— А сейчас не верите, спросил он.
— Я… не знаю. Мне страшно. Здесь всё непривычно. А папа уверял, что с вами мне нечего бояться, призналась она.
— Он прав. Только если вы не будете от меня убегать, повторил Владимир Олегович. А звери, поверьте, рядом с моим домом не появляются. Живности я не держу, добычи им тут нет.
Надя всё ещё смотрела с настороженностью.
— Что мне делать сейчас, спросила она тише.
— Набрать воды из колодца, налить в чан на печи, подбросить дров, чтобы ночью не остыло. А потом сделать на ужин яичницу. Сможете, спросил он.
— Не уверена. Но если вы объясните, попробую, ответила она.
Вечером, когда в доме стало темно, Надя подошла к нему.
— У нас аккумулятор разрядился. Как мы будем заряжать фонари, спросила она.
Владимир Олегович отметил про себя, что она сказала у нас, и тихо вздохнул.
— Раз уж случай экстренный, в сарае стоит бензиновый генератор со стартером. Сможете включить, спросил он.
Надя сорвалась с места, будто ей дали шанс доказать свою пригодность. Через пять минут в доме вспыхнули потолочные светильники.
— Ура, закричала она и влетела в комнату сияя так, словно ей подарили драгоценность. Володя, это невероятно. У нас есть свет. Значит, мы не обязаны ложиться спать вместе с солнцем. И можно почитать.
Она давно поглядывала на многоярусные книжные полки в приёмной. Теперь, окрылённая, бросилась выбирать книгу.
Владимир Олегович попытался встать, чтобы помочь, но голова закружилась, и он беспомощно опустился обратно.
Надя увидела его бледность и тут же стала серьёзной.
— Владимир Олегович, давайте-ка я вам сделаю кардиомин с кофеином, сказала она деловым тоном.
— Не смею спорить, Надежда Евгеньевна, слабо улыбнулся он.
Она сделала укол, аккуратно, уверенно, и тихо похлопала его по плечу.
— Ничего, доктор. Всё будет хорошо. Мы справимся.
На следующий день Надя поднялась по будильнику, который сама поставила на шесть утра. Она принесла воду, закипятила её, наполнила термос, сварила овсянку из пакетиков, отварила картофель в мундире, открыла тушёнку. Владимир Олегович всё ещё страдал от головокружения, и Надя строго велела ему оставаться в постели.
Она мыла посуду, мела пол, училась обращаться с печью, даже попробовала колоть дрова, хотя запас был достаточный. И с удивлением почувствовала: усталость не убивает её, а будто наполняет. Чем больше она двигалась, тем живее становилась внутри. Тело работало, мысли очищались, и тревога, которая прежде толкала её к игре, вдруг отступала.
Когда приехали пациенты, Надя встретила их у двери.
— Врач сегодня не в форме. Просьба недолго, сказала она.
Под руководством Владимира Олеговича она выдавала заранее приготовленные настойки и травяные сборы, объясняла, как принимать, и провожала людей к машине.
Один из посетителей, мужчина в пожарной форме, улыбнулся.
— У доктора, вижу, появился симпатичный ассистент.
Надя смутилась и улыбнулась в ответ. Она и не мечтала когда-нибудь быть помощницей человека, которого здесь, в этих местах, знали и уважали.
К вечеру она снова включила генератор, взяла книгу и устроилась в своей комнате. Почти все книги на полках были о врачах, или написаны врачами, фармацевтами, людьми, которые понимали цену человеческой боли и человеческой жизни. Надя читала жадно, и с каждой страницей в ней крепло желание вернуться в институт и довести обучение до конца, но уже не ради амбиций, а ради смысла.
В воскресенье, как обычно, приехал Артём. Увидев отца в постельном режиме, он встревожился, уговаривал ехать в больницу, но Владимир Олегович отказался.
— Лучше Наденьки меня никто не подлечит, сказал он.
Надя улыбалась и чувствовала тихую радость: она кому-то нужна. Она приносит пользу.
Артём вышел с ней во двор и начал расспрашивать, когда отцу стало хуже.
Надя опустила глаза.
— Прости, это я виновата. После твоего отъезда я устроила скандал. Он перенервничал. А потом я ещё и сбежала, заставила вас бегать по лесу. Мне стыдно за себя, сказала она и голос её дрогнул.
Артём посмотрел на неё внимательно и неожиданно тепло.
— Папа говорил, что ты капризная избалованная девчонка. А ты, похоже, умеешь понимать, когда ошиблась, сказал он.
Потом он поцеловал ей руку, без театральности, просто как знак уважения.
— В трудной ситуации ты оказалась настоящим человеком. Это важнее всего.
Он попрощался и уехал, а Надя вдруг поймала себя на том, что не хотела бы уехать вместе с ним. Здесь, в месте, где обычный электрический свет казался праздником, она впервые за долгое время чувствовала себя живой и нужной.
Она вспомнила, как спускала деньги в игру, и щёки у неё вспыхнули.
Ей стало мучительно стыдно.
Владимир Олегович лечит людей бесплатно, помогает бедным. Артём работает кинологом и спасателем. Кто-то вытаскивает людей из огня. А она выбрасывала в пропасть миллионы, не думая ни о ком, кроме своего азарта.
Стыд был таким сильным, что Наде хотелось спрятаться и не попадаться на глаза хозяину дома. Но пришло время кормить пациента. Она вошла в комнату, где потрескивали дрова, где было тепло и удивительно уютно даже при скромной обстановке.
Надя разогрела суп, который готовила под руководством врача, разлила по тарелкам и подошла к дивану.
— Владимир Олегович, представляете… Я передумала строить бизнес и лезть в деловые круги. Мне понравилось лечить людей. Быть полезной. Как вы думаете, я смогу перевестись на медицинский, спросила она.
Владимир Олегович удивлённо посмотрел на неё, а потом быстро-быстро закивал, словно боялся, что она передумает.
— Конечно, Наденька. Конечно. У вас есть склонность и руки правильные. Но я бы на вашем месте сначала доучился на фармакологии. А потом уже освоил лечебное дело. Это будет высший пилотаж, сказал он.
— Значит, вы меня поддерживаете, обрадовалась Надя и рассмеялась по-детски легко, как будто сбросила груз.
Спустя время Артём привёз Надю домой. Завьяловы не узнавали дочь. Исчезла привычная тоска, ушла раздражительность, в глазах появилось спокойное, тёплое сияние. Голос стал мягким, доброжелательным. Даже Андрей, приехавший к родителям с женой и детьми, не сдержался: подхватил сестру на руки и закружил её во дворе, как маленькую.
— Надька, сестрёнка, как же я соскучился, сказал он.
— Да перестань, Андрей. Меня дома не было всего месяц, смеялась она.
Она то и дело поглядывала на Артёма, которого только что представила родным как своего парня. Артём прокашлялся, собрался и сказал ровно, но твёрдо:
— Евгений Николаевич, Светлана Сергеевна, я люблю вашу дочь и хочу попросить вашего благословения на наш брак.
Родители переглянулись, и ответ прозвучал одновременно, будто они давно были готовы.
— Совет вам да любовь.
На свадьбе, разумеется, был и Владимир Олегович. Надя восстановилась в институте и успешно закончила обучение. На медицинский она так и не перевелась: вскоре у неё родились мальчики-близнецы, которых назвали Женей и Володей, в честь людей, благодаря которым её жизнь однажды развернулась в другую сторону.
Однажды, гуляя с детьми в парке, Надя встретила Марка. Она едва узнала его: он осунулся, похудел, вокруг глаз залегли тёмные круги, походка стала тяжёлой и неуверенной. Надя по привычке спросила, не заболел ли он, и Марк, не выдержав её прямого взгляда, признался, что ушёл с работы и подсел на запрещённые вещества.
Надя тяжело вздохнула.
— Марик, ну как же так. Из одной беды — в другую. Эта дрянь тебя быстро съест, если ты не начнёшь бороться. Поверь мне, я фармаколог и прекрасно понимаю, чем это заканчивается, сказала она. Хочешь, я подскажу тебе одного человека. Он удивительный. Настоящий лекарь. И он умеет вытаскивать из таких ям.
Марк смотрел на неё долго, словно не верил, что его не осуждают, а предлагают выход.
А через несколько месяцев среди пациентов Владимира Олеговича поползли разговоры, что у доктора появился новый помощник: студент психологического факультета Марк, который вместе с травами и разговорами помогал людям справляться с тяжёлыми зависимостями, не ломая их, не унижая и не оставляя наедине с бедой. И в этих слухах было главное: возле того самого старого дома в глуши по-прежнему не угасал свет человеческой надежды, пусть иногда он загорался лишь от генератора, печи и чьей-то впервые по-настоящему трезвой мысли.
