Звонок в дверь застал её на середине комнаты. Лена поправила очки на цепочке, провела ладонью по виску, как будто стирала там что-то заранее, и пошла открывать.
– Ну наконец-то, – сказала Зоя с порога и сразу обняла её одним движением, не выпуская сумки. От Зои пахло вокзалом и старыми духами, которые она носила ещё в институте. Лена улыбнулась туда, в плечо, и сразу же отстранилась.
– Заходи, заходи. Я только… сейчас уберу.
Зоя стянула с плеча сумку, поставила на коврик. Дорога была долгая, поезд пришёл с опозданием, и в волосах у неё ещё держался запах железной дороги. Она огляделась, как осматриваются после большого перерыва, отмечая, что переставлено и что исчезло. Лена это поймала, поправила воротник халата, как будто это её перестали и от неё что-то исчезло.
В прихожей пахло свежей краской. Стены были бледно-зелёные, новые, две недели как. На коврике у двери лежал Тимоха, большой, рыжий. Он лежал на тапках. Тёмно-серых, войлочных, с подогнутым правым задником. Лена шагнула, наклонилась, потянулась за тапками, но кот только сжался и зашипел так, что было слышно зубы.
– Ах ты, – Лена выпрямилась. – Видишь? Это не кот, а недоразумение. Я тебе говорила по телефону, ты не верила.
Зоя поставила сумку на пол, медленно. Посмотрела на кота, потом на Лену.
– А что случилось-то?
– Что случилось. Восемь месяцев у меня тут не жизнь, а зоопарк. Шипит, царапается, лезет в каждый шкаф, тащит вещи по всему дому. Раньше же нормальный кот был. Петя его на руках носил, помнишь?
Имя само прозвучало, и Лена сразу замолчала. Поправила очки.
– Помню, – сказала Зоя.
– Ну вот. А теперь смотри какая морда.
Кот не двинулся. Только смотрел на Лену снизу, не моргая, как будто это она тут была чужой. Зоя нагнулась, протянула руку. Тимоха обнюхал её пальцы, дёрнул ухом и снова уложил голову на тапки.
– Видишь, к тебе нормально, – ровно сказала Лена. – А меня уже за ногу хватал на прошлой неделе. Кровь шла.
Она ушла на кухню. Зоя ещё постояла в прихожей, посмотрела на стены, потом на кота, потом вниз, на тапки под ним.
* * *
Чайник закипал шумно, со старческим присвистом. Лена достала чашки.
– Сахару тебе два?
– Два, – сказала Зоя.
Она села к столу, кардиган сняла, положила на спинку соседнего стула, как делала всегда, когда обживалась. Лена налила чай, села напротив, и руки её сразу нашли чашку, обхватили её, грея пальцы, хотя на кухне было тепло.
– Я, понимаешь, решила. Жить дальше.
Зоя кивнула.
– Перекрасила прихожую. Кресло его выбросила, оно всё равно продавленное было, я ещё в прошлом году хотела. Шкаф разобрала, его костюмы отдала в фонд, дочка помогала. Постельное всё новое купила. Не могу же я вечно ходить и спотыкаться о его вещи, правильно?
– Правильно, – сказала Зоя.
Чай остыл бы давно, если бы не Лена, которая всё подливала и подливала кипяток, не замечая. Тимоха появился в дверях кухни. Постоял, посмотрел. Прошёл вдоль стены, как воду переходил, и вдруг прыгнул на стол.
– Ты что делаешь!
Чашка опрокинулась. Чай растёкся по клеёнке быстрым ручейком, дошёл до края, закапал на пол. Кот спрыгнул, метнулся в коридор, и слышно было только когти по линолеуму.
Лена сидела, не двигаясь. Потом встала, рывком, и пошла за тряпкой.
– Ну видишь? Видишь? Каждый божий раз он лезет на стол и опрокидывает чашку.
– Да ладно, Лен, – сказала Зоя.
– Что ладно. У меня нервов нет. Я его вчера в коридор закрывала на ночь. Он там всю дверь когтями ободрал, посмотри потом. Это не кот, я тебе говорю. Я уже к ветеринару записалась, может, ему уколы какие-то надо успокоительные. Или вообще… я уже не знаю.
Она вытирала клеёнку резкими движениями, и тряпка скрипела по горошку. Зоя смотрела не на неё, а в коридор, куда убежал Тимоха. Потом встала, подошла к двери, посмотрела на коврик. Тапок там не было. Лена, видимо, уже унесла их куда-то, пока чайник закипал.
– А тапки?
– Что тапки? В кладовку убрала. Сколько можно их по дому таскать, я уж и не помню, какой раз я их прячу, а он их вытаскивает.
Чай продолжал капать с края стола на пол маленькими редкими каплями. Лена не замечала.
* * *
Вечером Лена решила показать квартиру, как будто Зоя была здесь впервые, хотя бывала десятки раз. Они переходили из комнаты в комнату медленно, как в музее, где экспонаты только что переставили.
– Тут я обои переклеила. Светлее стало, видишь?
– Вижу, – говорила Зоя.
В комнате, где раньше был Петин кабинет, теперь стоял пустой письменный стол и кресло-кровать для гостей. Стены белые, голые. Дверь в эту комнату была изодрана внизу, глубокие борозды, свежие и старые, наслоениями.
– А это что?
– Это он, – устало сказала Лена. – Приходит и царапает. Я уже не знаю, что делать. Может, к ветеринару его? Может, у него с головой что-то? Старый ведь уже, двенадцать лет.
Зоя присела на корточки, провела ладонью по царапинам. Они шли снизу вверх, плотно, в одно и то же место. Тимоха возник в дверях, наблюдал издали, не входя.
– А почему именно сюда?
– Что почему?
– Почему именно эту дверь царапает? У тебя же в квартире пять дверей.
Лена пожала плечами.
– Потому что чудовище.
Она прошла мимо, и Тимоха попятился, прижался к плинтусу, как будто ему стало мало места. В спальне Лена открыла комод, поискала какие-то старые альбомы, чтобы показать Зое внуков. Не тот ящик. Закрыла рывком. Зоя успела увидеть только край, фотография в простой деревянной рамке, лицом вниз, под стопкой носовых платков.
– Не там, – пробормотала Лена. – В другом ящике где-то.
Кот зашипел из коридора. Длинно, тяжело, не как кошки шипят на других кошек, а как старики иногда выдыхают сквозь зубы, когда им нечего больше сказать. Лена бросила альбомы на кровать.
– Слышишь? Вот и так каждый раз, как я к этому комоду подхожу. Я уже думала, может, мышь там, в стене.
Зоя ничего не сказала. Подошла к окну, прислонилась лбом к стеклу. На улице было темно, и в стекле отражалась комната, и в комнате Лена, которая стояла у комода, всё ещё держа руку на ручке того, или не того, ящика.
* * *
Зоя проснулась около трёх. Не от шума, от тишины, в которой что-то лишнее. Полежала, прислушалась. Услышала.
В коридоре что-то тянулось по полу, мягко, упруго, с маленьким сухим шорохом, как будто войлок ехал по линолеуму. Потом пауза. Потом снова.
Она накинула халат и вышла. Ночник в прихожей горел вполнакала, Лена всегда оставляла его, ещё с тех времён, когда Петя вставал ночью попить воды.
Кладовка была приоткрыта. Сантиметров на десять. У двери стоял Тимоха, спиной к Зое, занятый делом. Он прижимал лапами мужскую тапочку. Тёмно-серую, со стоптанным задником. Зоя присела на пол прямо у косяка. Не двигалась.
Кот увидел Зою, не вздрогнул, не зашипел. Подошёл к ней, старый, рыжий, и сел в полуметре. Смотрел.
Зоя протянула руку. Кот ткнулся лбом в её ладонь.
– Тимоха, – очень тихо сказала Зоя.
Он постоял ещё немного. Потом улёгся, прямо на тапочку голову положил. Закрыл глаза.
Зоя ещё долго сидела на полу. Думала, что днём она ничего не скажет. Думала, что скажет утром. Думала, что слова найдутся не сразу. Что Лена будет защищаться. Что это нельзя сказать в лоб. Что у горя есть свои сроки, и восемь месяцев это ещё ничего, особенно когда столько лет вместе.
В кладовке за её спиной приоткрытая дверь чуть скрипнула от сквозняка. Из глубины пахло нафталином, старой газетой и тёплой шерстью.
* * *
Утром Лена встала первой. Зоя слышала с дивана, как она ходит по кухне, ставит чайник, режет хлеб. Слышала, как открылась дверь спальни. И потом тишина.
Не вскрик. Не «опять он тут лежит». Тишина.
Зоя подождала. Села. Накинула кардиган. Вышла.
Лена стояла в коридоре, в халате, и смотрела вниз. На полу лежал Тимоха, поперёк прохода, с тапочкой. Он не двинулся, когда дверь открылась. Только приоткрыл один глаз и снова закрыл.
– Зоя.
– Я тут.
– Он опять. Опять её притащил. Голос у Лены был не как вчера, без раздражения. Совсем плоский.
– Лен, – сказала Зоя. – Я ночью видела. И дверь только в Петин кабинет царапает?
– Да.
– И на стол прыгает, где Петина чашка стояла.
Лена обернулась. Очки она ещё не надела, и без них её лицо было моложе, и видно было, что под глазами не тени, а нечто другое, что не сходит уже месяцев семь.
– Зоя, ты к чему это?
– К тому, что ты прихожую перекрасила, и кресло выбросила, и тапки в кладовку убрала. А он…
– Что он?
– А для него ещё ничего не закончилось.
Лена молчала.
– Я тебе как вдова вдове говорю, Лен. Я через это прошла. Я тогда у себя за полгода все шторы поменяла, кровать вынесла, к маме переехала на месяц. Думала, если не видеть, то и не болит. А оно всё равно нашло.
– Я живу дальше.
– А он не живёт. И ты не живёшь, ты бегаешь.
Лена не ответила. Прошла мимо кота, очень осторожно, чтобы не задеть, и зашла в спальню. Зоя слышала, как открылся ящик комода. Тот самый, не тот. Слышала, как Лена что-то достаёт, шуршит платками. Зоя сама подошла к двери, но входить не стала.
Лена сидела на краю кровати. На коленях у неё лежала рамка. Фотография мужа, он там в клетчатой рубашке, плотный, шумный, ещё не больной, и смеётся в объектив, как будто его только что чем-то насмешили.
– Я думала, если убрать всё, то будет легче, – сказала Лена. Не Зое, в стену. – Что я не могу каждый день об это вот… спотыкаться. Я и красила, и кресло, и шкаф. А он.
Она кивнула на дверь, где лежал кот.
– А он мне это всё, обратно. Каждый день. Каждую ночь. Я его уже ненавидеть начала, представляешь? Своего же кота. Точнее, Петиного.
– Понимаю.
– А он его помнит. Он его помнит лучше меня.
Лена положила рамку на колени фотографией вниз, потом перевернула. Сидела. Потом положила её на тумбочку, к свету.
– И что мне теперь? – спросила она.
– Ничего, – сказала Зоя от двери. – Сегодня ничего. Тапки поставь обратно. И посиди с ним. Он старый уже, Лен. Восемь месяцев для него это много.
Тимоха в коридоре открыл оба глаза.
* * *
Зоя уезжала после обеда. Чемодан стоял у двери, кардиган уже был на ней.
В прихожей всё было по-другому, хотя ничего, кажется, не изменили. Стены те же, бледно-зелёные. Коврик тот же. Но в углу, у вешалки, на полу, аккуратно стояли тапки. Тёмно-серые, войлочные, правый с подогнутым задником. На том самом месте, где они всегда стояли и раньше, при Пете.
Тимоха лежал на них. Голова на правом, лапы на левом. Глаза прищурены, хвост вдоль тела.
– Ну, – сказала Зоя.
– Ну, – сказала Лена.
Они обнялись у двери. Зоя пахла уже не вокзалом, а Лениной кухней, корицей и чаем. Лена обняла её крепче, чем при встрече, и не отпускала дольше, чем обычно.
– Ты звони, – сказала Зоя.
– Буду.
Дверь закрылась. Лена постояла в прихожей, не двигаясь. Поправила очки на цепочке. Посмотрела вниз.
Кот смотрел на неё снизу, большой, рыжий. Лена опустилась на корточки, медленно, и положила руку ему на голову. Тимоха не отстранился. Лена погладила его, раз, другой, осторожно, как будто заново училась. Шерсть была тёплая, и под рукой было слышно, как он дышит.
– Ты не чудовище, – тихо сказала она, не Зое, не коту, никому. – Ты всё, что от Пети у меня осталось.
Кот прижался лбом к её ладони.
