— Анюта, озорница, куда ты так мчишься по мокрому коридору детского дома? — раскатисто крикнула уборщица. — Поймаю — за уши оттаскаю!
— Валентина Егоровна, я правда нечаянно! — выпалила девочка и, смеясь, отскочила на безопасное расстояние, чтобы цепкая рука возмездия не достала до её ушей. — Я завтра помогу вам, честное слово!
— Да что мне твоя помощь? — отмахнулась уборщица. — Я и сама управлюсь. Ты лучше о себе подумай: поскользнёшься — и костей не соберёшь. Только и слышно, как гремишь по полу!
— Что у вас тут, Валентина Егоровна? — к ним подошла воспитательница.
— Да вот, — беззлобно проворчала баба Валя, — Анюта носится, будто ей крылья приделали. Так и шею свернуть недолго.
Уборщица погрозила девочке пальцем, и Аня хихикнула, однако на месте осталась. Она ждала именно её — Яну.
— Здравствуйте, Яна Альбертовна, — тихо сказала Аня, когда воспитательница приблизилась.
— Здравствуй, — улыбнулась Яна и обняла её.
— Валентина Егоровна права, — мягко пожурила она, не разжимая объятий. — По мокрому полу бегать нельзя. Договорились?
— Договорились, — послушно кивнула девочка, а в глазах у неё всё равно плясали искорки.
— Тогда пойдём, — предложила Яна. — Расскажешь, чем порадовала меня на этой неделе.
Они пошли рядом, и Аня шагала уже спокойно, не рискуя лишний раз спровоцировать бабу Валю на грозные обещания.
Анюта оказалась в детском доме совсем недавно. Родители погибли, разбившись на вертолёте, когда возвращались с вахты. Девочка тогда осталась у бабушки — на те недели, пока мама и папа были в отъезде. Но бабушка не пережила потери сына: спустя два месяца после инсульта её не стало. Одиннадцатилетнюю Аню, оставшуюся совсем одной, определили в детский дом.
Первое время она держалась настороженно, словно постоянно ожидала нового удара, но Яна Альбертовна сумела подойти к ней так, как умеют лишь те, кто действительно слышит детей. Они удивительно быстро нашли общий язык. И когда рядом не было посторонних, Аня позволяла себе называть воспитательницу просто Яной. Яна не возражала.
Ещё с раннего детства у Ани обнаружилась особая тяга к иностранным языкам. В детском саду воспитатели заметили её способности и посоветовали родителям развивать это направление. Так Аня попала в школу с углублённым изучением английского и французского. С первого класса она участвовала в конкурсах, олимпиадах, викторинах и часто возвращалась с победами.
Яна узнала об этом не сразу, но, когда Аня показала первые дипломы, стала поддерживать её с особым вниманием. Для Яны это было не просто увлечение воспитанницы — это был её шанс держаться за мечту, за будущее, за что-то светлое, что не отняли несчастья.
— Ну, показывай, — сказала Яна, когда они дошли до кабинета и устроились за столом. — Что там у тебя в дневнике?
Яна раскрыла дневник — и на страницах ровными рядами стояли пятёрки.
— Умница, — искренне выдохнула воспитательница. — Я горжусь тобой, Анюта. Правда, по коридорам всё равно не бегай. Даже если ты самая быстрая в мире.
Аня улыбнулась так широко, будто в этот момент ей подарили целое лето.
— Я завтра приду, — сказала она и, чуть понизив голос, добавила: — Я скучаю.
— Приходи, конечно, — ответила Яна. — Только на вечернюю проверку не опаздывай. Иначе достанется нам обеим.
— Не опоздаю, — уверенно пообещала Аня.
Яна Альбертовна работала в детском доме уже третий год. Она пришла сюда в двадцать пять и поначалу старалась держаться ровно со всеми, как учили на кафедрах и твердили старшие коллеги. Но было бесполезно: Аня стала для неё особенной. Не потому, что Яна выбирала. Потому, что сердце, однажды открывшись, уже не умеет закрываться на замок.
— Яна Альбертовна, так нельзя, — не раз говорили коллеги. — Это непедагогично — выделять одного ребёнка.
Яна кивала, соглашалась вслух, но внутри понимала: она не умеет иначе. Она видела в Ане не «воспитанницу», а живого человека, которому слишком рано пришлось повзрослеть.
И, может быть, именно поэтому Яна так остро чувствовала эту девочку. Ведь её собственная история тоже начиналась не с лёгкой страницы.
Яна была дочерью успешного бизнесмена — владельца сети гостиниц в городе и далеко за его пределами. Её отец, Альберт, привык строить планы так, будто весь мир обязан им подчиняться. Он мечтал, что дочь продолжит семейное дело, возьмёт управление отелями в свои руки и станет «достойной наследницей». Но Яна с детства видела себя в другом: рядом с детьми, в профессии, где ценят не статус и деньги, а терпение, заботу и способность любить.
Когда Яна сказала отцу, что подала документы в педагогический, разговор обернулся бурей.
— Я один тянул всё, что у нас есть, — гремел он. — Я делал это ради тебя! А ты хочешь отказаться от всего и пойти… куда? В профессию, которую никто не ценит?
— Мама бы порадовалась за меня, — твёрдо ответила Яна.
— Мать бы в гробу перевернулась, — зло бросил он, дав волю обиде.
— Нет, — упрямо сказала Яна. — Она бы улыбнулась. Потому что я делаю то, что люблю.
Отец, потеряв самообладание, сказал то, что нельзя говорить никогда.
— А кто виноват, что её не стало? — вырвалось у него.
Яна побледнела.
— Если я и виновата, — глухо произнесла она, — то лишь в том, что не умерла вместе с ней.
Эти слова она потом вспоминала как ожог. На следующий день Яна ушла из дома. Она оставила отцу записку: короткую, без объяснений и без просьб. Она написала только, что не вернётся.
Жить пришлось заново и совсем иначе. Яна научилась экономить, подрабатывать, не надеяться на чью-то жалость. Она устроилась волонтёром, потом работала в центрах помощи. Там не спрашивали, чья она дочь и сколько стоит её фамилия. Там все были равны — и это Яну спасало.
Она сняла комнату в старой пятикомнатной коммуналке и жила скромно: считала деньги, отказывала себе в лишнем, держалась на повышенной стипендии и упорстве. Училась Яна хорошо, преподаватели замечали её старательность, и однажды кто-то из них посоветовал ей подрабатывать в детском центре. Так у Яны появились первые собственные деньги, заработанные не по праву рождения, а по праву труда.
Отец всё это время ждал, что дочь передумает. Он делал вид, что не переживает, но другу и партнёру по бизнесу Марку всё же жаловался:
— Упрямая… Вся в меня. И помощи не попросит, хоть горы на плечах таскай.
А однажды, помолчав, добавил совсем тихо:
— Если со мной что-то случится, присмотри за ней. Она гордая. Такие сами не приходят за поддержкой.
Яна же шла своим путём. Она работала в детском центре, а потом устроилась в ресторан — мойщицей посуды. Ей хотелось снять отдельную маленькую квартиру, пусть и скромную, но свою. Деньги нужны были отчаянно.
Работа была тяжёлой только на первый взгляд: руки в воде, шум, нескончаемые горы тарелок, но зато ресторан находился рядом с домом, и на дорогу не уходило ни минуты. Коллектив принял Яну быстро: у неё для каждого находилось тёплое слово или шутка, и постепенно она стала там своей.
Когда Яна окончила институт и устроилась воспитательницей в детский дом, она не ушла из ресторана. Так и тянула две работы, словно действительно была сделана из особой прочности.
— Янка, ты что, из двух жизней сшита? — удивлялись коллеги в ресторане. — Мы с одного места еле живые, а ты на двух умудряешься держаться. Поделись секретом.
— Секрет простой, — отшучивалась Яна. — Я просто не умею сидеть без дела.
На самом деле она уставала, конечно. Но усталость была честной и даже приятной: она знала, ради чего живёт.
А потом в её жизни появилась Аня.
Шустрая воспитанница каким-то образом узнала, что Яна работает ещё и в ресторане. И однажды решилась на побег.
Она почти проскользнула в зал, но на входе её перехватил охранник — огромный, как шкаф, Валера. Он крепко взял девочку за руку.
— Стой. Куда? — сурово спросил он.
— Ай! Больно! — вскрикнула Аня и выдернула руку. — Мне к Яне надо.
— К какой ещё Яне? — прищурился Валера. — В судомойку, что ли?
— Да, к посудомойке, — упрямо кивнула Аня.
Валера посмотрел на неё внимательнее, потом смягчился.
— Ладно, понял. Не дергайся. Извини, я не хотел.
— А вы бы меня и так пустили? — буркнула Аня. — Зачем было хватать?
— Сразу надо говорить, что к Янке, — вздохнул Валера. — А то мне что? Прорыв — значит, прорыв. Я и пресёк.
— Ну вот, — фыркнула Аня, шагая следом. — А я думала, вы тут добрые.
— Янка к тебе, — крикнул Валера в сторону моечной, перекрывая шум воды. — Сестра, что ли?
Яна обернулась — и у неё от неожиданности едва не выскользнула тарелка из рук. Она ловко подхватила её в последний момент, вызвав одобрительный вздох и у Валеры, и у Ани.
— Анюта? Ты… как сюда попала? — выдохнула она.
— Пришла проведать тебя, — с важным видом ответила девочка. — Интересно же, где ты ещё работаешь.
Яна поблагодарила Валеру взглядом и попросила:
— Валер, спасибо. Дальше я сама.
Охранник ушёл, а Яна вытерла руки и усадила Аню напротив себя.
— Ты понимаешь, что будет, если тебя начнут искать? — сказала она строго, но без злости. — А если ещё узнают, что я тебя покрываю… Меня могут уволить.
— Не волнуйся, — хитро улыбнулась Аня. — Я знаю один лаз. Его не видно ни из одного окна. И в это время меня не хватятся. У меня вроде как школа. Я просто скучала. Ты же только послезавтра снова в смену.
Яна выдержала паузу, словно боролась между строгими правилами и тем, как сильно ей хотелось обнять ребёнка.
— Я тоже скучала, — призналась она и всё же притянула Аню к себе. — Пойдём, я тебя накормлю.
В тот день на кухне работал Анвар, и Яна знала: если уж кормить, то так, чтобы ребёнок улыбался.
Она отвела Аню в столовую для персонала, усадила за стол и строго велела:
— Сиди здесь. Никуда не уходи.
Через несколько минут Яна вернулась с тарелкой плова и розеткой десерта.
— Ешь. И не спорь, — сказала она, ставя перед Аней еду. — Анвар сегодня в ударе. Десерт такой, что можно забыть все беды.
Аня попробовала — и заулыбалась так, будто правда стало легче.
С тех пор девочка иногда прибегала в ресторан, чтобы увидеть Яну и попробовать еду, которой в детском доме, конечно, не было.
— Вот бы у нас так кормили… — мечтательно вздыхала она, вычищая тарелку до последней крошки.
— Для начала тебе надо хорошо учиться, — неизменно отвечала Яна. — А с твоими способностями это проще простого.
А потом случилось то, чего Яна боялась, но к чему так и не подготовилась.
Она узнала из новостей, что отец погиб в горах, катаясь на горных лыжах. Яна давно хотела с ним помириться. Не из-за денег. Не из-за наследства. Она просто скучала. Она только никак не могла выбрать момент. И вот — момент исчез навсегда.
Похороны устроил Марат, давний друг отца. Народу пришло много. Марат обнял Яну крепко, по-отечески.
— Яночка… Прими мои соболезнования.
И Яна разрыдалась у него на груди, словно все годы напряжения, гордости и одиночества хлынули разом.
— Дядя Марат… Почему он так? — сквозь слёзы выдавила она. — Я ведь не успела… Я хотела поговорить… Я…
Рубашка Марата темнела от слёз, а он только гладил её по голове, как когда-то гладят маленьких детей.
Марат и Альберт дружили со времён армии. Потом вместе учились, вместе начинали бизнес. Их партнёрство было редким: честным и прочным, несмотря на разговоры о том, что дружба и деньги несовместимы. Они женились почти одновременно, но у Марата детей не было, а у Альберта родилась Яна. Мать девочки умерла при родах, и отец воспитывал её один, как умел. Он не приводил в дом женщин и, если у него и случались романы, то Яна о них не знала: отец берег её чувства.
И вот его не стало.
Марат долго не решался перейти к разговору о делах, но понимал: это необходимо.
— Яна, — осторожно сказал он. — Мне нужно поговорить о деле твоего отца. То есть… о нашем общем деле.
Яна вытерла слёзы ладонью, словно стирала с лица саму возможность говорить о деньгах.
— Мне это сейчас не нужно, дядя Марат, — холодно ответила она. — И вообще… делайте как считаете нужным.
Она отстранилась и вышла из прощального зала. На кладбище не поехала — не смогла. Вечером она плакала дома до изнеможения и уснула тяжёлым, глухим сном.
Жизнь, как ни странно, не остановилась. Яна уходила в работу с головой, словно там могла спрятаться от боли. Родительский дом пустовал, но она так и не решилась вернуться туда жить, продолжая снимать квартиру.
А Аня всё так же иногда сбегала к ней в ресторан — и возвращалась в детдом, делая вид, что ничего не случилось.
Однажды, подходя к заведению, Аня заметила у входа двух мужчин — пожилого и молодого. Они разговаривали по-английски.
Анюта замерла.
Она никогда прежде не видела иностранцев так близко, и любопытство моментально взяло верх.
«Американцы?» — мелькнуло у неё в голове. «Или англичане? И что они тут обсуждают?»
Она подошла ближе, притворившись, будто рассматривает афишу на тумбе, и стала слушать. Английский Аня понимала отлично: в прежней жизни она смотрела фильмы в оригинале без перевода, тренируя слух и произношение.
И очень быстро девочка поняла: один из мужчин говорит по-английски просто уверенно, а второй — носитель языка.
— Мне срочно нужны деньги, — говорил пожилой с усталым лицом. — Я вынужден продать свою долю. Жена тяжело больна. Её придётся везти за границу. Только там делают операцию, которая ей нужна. А это огромные суммы.
— Мне очень жаль, — ответил молодой. — Но как быть со второй частью бизнеса?
— Вторая доля принадлежала моему погибшему другу, Альберту Скоррикову, — вздохнул пожилой. — У него осталась дочь, Яна. На похоронах она сказала, что я могу распоряжаться её частью как угодно… Но я не могу так поступить. Это не мои деньги.
— Где её найти?
— Не знаю. Она пропала. В отцовском доме её нет. Никто не понимает, где она.
Аня едва не икнула от неожиданности. Мужчины на секунду посмотрели в её сторону, но не придали значения худенькой девчонке возле афиши. Они не могли предположить, что этот подросток понимает каждое слово.
— Что ж, Марат, — сказал молодой и протянул руку. — Давайте пройдём внутрь и обсудим сделку.
— Пойдёмте, Энтони, — ответил пожилой, пожимая руку.
И они вошли в ресторан. Валера, как всегда, пропустил их в зал, внимательный, но невозмутимый.
— Привет, Валера, — быстро сказала Аня, подбежав к охраннику. — А кто это?
— Привет, Нюрок, — усмехнулся он, придумав ей прозвище, которое прилипло мгновенно. — Понятия не имею, кто именно. Знаю только, что сделку какую-то обсуждают. Молодой вроде бы американец или англичанин — я не различаю. А пожилой, похоже, наш: слышал, как он с официантом на русском перекинулся.
— Ясно, — кивнула Аня, а внутри у неё всё дрожало от услышанного.
— Давай к Янке и домой потом, — строго сказал Валера. — Поздно уже.
— Я быстро, — шепнула Аня и ловко нырнула под его рукой.
Валера засмеялся ей вслед:
— Не Нюрок ты, а Нырок. Так тебя и надо было назвать!
В зале посетителей было немного. Энтони и Марат сидели за столиком недалеко от сцены. Аня проскользнула ближе, заметила микрофон, лежащий на рояле, и сердце у неё стукнуло так громко, что, казалось, его услышат все.
Она схватила микрофон и, взобравшись на сцену, замерла на секунду. Сначала никто не обратил внимания: каждый был занят своим. Но, как только из динамиков раздалось короткое:
— Раз… раз…
В зале наступила тишина. Люди обернулись. И Аня, покраснев от десятков взглядов, всё же заговорила — отчётливо, без запинки, на английском.
— Здравствуйте. Меня зовут Аня. Но это сейчас не главное. Вторая часть бизнеса принадлежит Яне. Она здесь работает. И она ничего не знает о вашей сделке. Мне кажется, будет честно сказать ей всё напрямую.
У столика возле сцены мужчины оцепенели. Потрясение читалось на их лицах не только из-за смысла слов, но и из-за того, как правильно говорил подросток.
Кто-то заглянул в моечную и торопливо сообщил:
— Янка! Там твоя воспитанница такое на английском выдаёт — хоть в кино снимай!
— Штирлиц на немецком говорил, — машинально поправила Яна, но уже спешила в зал.
Когда она вышла, Аня как раз положила микрофон на рояль. Яна увидела Марата, Энтони, Аню и растерянные лица вокруг.
— Яна! — Марат поднялся, будто боялся, что она исчезнет снова. — Слава богу, я тебя нашёл. Садись к нам, пожалуйста. Где ты пропадала? В доме отца тебя нет, никто ничего не знает. Альберт просил меня присмотреть за тобой.
— Присмотреть? — Яна пожала плечами, пытаясь спрятать дрожь в голосе. — Я не ребёнок. Я просто… жила.
Она всё же присела и жестом подозвала Аню:
— Иди сюда. Садись рядом.
Марат представил:
— Яночка, познакомься. Это Энтони. Он хочет купить наш бизнес. Я искал тебя, чтобы обсудить продажу. Я продаю свою долю… Мне нужны деньги. Жена серьёзно больна, лечение очень дорогое.
Яна слушала молча, глядя то на Марата, то на Энтони.
— А вы уверены, — спросила она наконец, — что ваш покупатель сохранит дело? Что он продолжит его, а не разберёт по кускам?
Энтони, который до этого молчал, вдруг заговорил на ломаном русском, очень стараясь:
— Я хотеть работать здесь. Я люблю отели. Я хотеть продолжать дело. Я хотеть быть партнёр, если вы согласны.
Все удивились: его русский был слабым, но смысл он донёс.
Яна усмехнулась — не зло, а скорее устало.
— Согласны? — повторила она. — У меня, если честно, никогда не было тяги к этому бизнесу. Поэтому так. Если у вас, Энтони, хватает средств… покупайте и мою долю тоже. А деньги отдайте дяде Марату. Ему нужнее.
Вокруг раздались аплодисменты. Люди в зале будто одновременно поняли, что стали свидетелями поступка, который не укладывается в привычные расчёты.
— Яна… девочка моя… — Марат расплакался, не веря тому, что слышит. — Ты понимаешь, какие это суммы?
— Понимаю, — спокойно сказала Яна. — Но я же жила как-то без всего этого. И дальше проживу. У меня есть работа. Даже не одна. Правда, Анют?
Она подмигнула девочке, и Аня, потрясённая, только молча кивнула.
Энтони тоже понял всё, хотя и не каждое слово. И был впечатлён не меньше остальных. Он приехал в Россию несколько лет назад после знакомства с девушкой на сайте. Их переписка быстро переросла в отношения, он прилетел, поверил, вложился — и под напором жены переписал свой небольшой гостиничный бизнес на неё. А потом в один день она ушла, унеся с собой и сердце, и дело. Энтони тяжело переживал предательство, но сумел подняться с нуля: продал то, что осталось, запустил онлайн-курс по управлению гостиничным бизнесом, стал на ноги и снова был готов к большой сделке, которую предложили ему партнёры.
После той истории он перестал доверять женщинам. И потому поступок Яны поразил его особенно: он не видел, чтобы кто-то добровольно отказывался от значительной доли ради чужого спасения.
Он посмотрел на Яну иначе — не как на участницу сделки, а как на человека редкого достоинства.
— Вы очень прекрасны, — сказал он по-английски и осторожно взял её руку, поцеловав. Затем повернулся к Ане, улыбнулся и поцеловал руку девочки тоже. — Ты хорошая девочка. Ты говорить английский почти как я.
Потом, с трудом подбирая слова на русском, добавил, вызвав всеобщий смех:
— Я хотеть кормить вас. Еда. В этот ресторан. Сегодня.
И они действительно поужинали вместе, уже без напряжения, будто судьба, наконец, позволила им немного выдохнуть.
Прошло полгода, и Яна с Энтони расписались в ЗАГСе. Ещё через месяц они удочерили Аню — девочку, которая раньше и мечтать не смела о подобном счастье.
Несмотря на прошлое предательство, Энтони включил Яну в бизнес и сделал её совладелицей, хотя Яна к гостиничному делу так и не воспылала страстью. Её тянуло другое — то, ради чего она когда-то ушла из дома. Она продолжила работать в детском доме: сначала воспитателем, а затем стала директором.
В ресторане Яну по-прежнему встречали как свою. Валера всё так же посмеивался над Анютой:
— Нырок, не бегай, а то опять куда-нибудь нырнёшь!
А Анвар, узнав, что у Яны теперь семья, ещё старательнее придумывал десерты, будто хотел добавить в их жизнь лишнюю ложку радости.
И спустя ещё полгода Яна сообщила своим самым близким новость, от которой у Ани перехватило дыхание, а Энтони на мгновение просто замолчал, словно боялся спугнуть счастье.
Яна улыбалась, держась за его ладонь, и тихо сказала:
— Нас станет больше.
