Татьяна выложила квитанции на кухонный стол. Аккуратно, одна к другой. Ипотека. Коммуналка. За свет отдельно. За воду отдельно. Роман сидел напротив и смотрел в телефон.
— Рома, — сказала она. — Давай посчитаем.
— Давай, — он не поднял глаза.
— Твоя зарплата шестьдесят пять. Моя тридцать две. Итого девяносто семь. Ипотека двадцать восемь. Коммуналка шесть семьсот. Остается шестьдесят два триста. На еду, на проезд, на всё.
— Нормально, — сказал он.
— Нормально, — повторила она без вопросительного знака.
Телефон у него в руке завибрировал. Он посмотрел на экран и сразу поднес к уху.
— Мам, привет.
Татьяна взяла ручку и стала чертить цифры на обороте квитанции. Просто чтобы руки были заняты.
— Да, понял. Сколько стоит? — он помолчал. — Восемь тысяч за курс? Ну, это нормально, спина же. Да, запишись. А что за фермер? Телятина? Почем кило?
Татьяна положила ручку.
— Рома, — сказала она негромко.
Он поднял руку ладонью к ней. Подожди.
— Мам, я сейчас переведу. Да. Сколько итого? Пятнадцать? Хорошо. Пока.
Он убрал телефон и открыл банковское приложение.
— Подожди, — сказала Татьяна.
— Что?
— Мы только что посчитали, что остается шестьдесят две тысячи. На двоих. На месяц.
— Я слышал.
— Ты собираешься перевести ей пятнадцать.
— Она записалась на массаж. Спина болит.
— Роман. — Татьяна говорила ровно. — У нас нет денег на мои сапоги. Я хожу в прошлогодних, у которых подошва клееная. Я хожу в них каждый день.
— Сапоги подождут. Мать не может ждать.
— Почему не может?
Он посмотрел на нее. Взгляд был не злой. Просто закрытый.
— Потому что она старая, — сказал он. — И она одна. И я ее сын.
— А я кто?
— Таня. — Он вздохнул. — Не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
— Я мужчина в этой семье, — сказал он. — И я сам решаю, кому помогать. Это мои деньги.
Татьяна посмотрела на квитанции, аккуратно разложенные на столе. Потом встала и пошла в спальню. Не хлопнула дверью. Просто закрыла ее за собой.
За стеной она слышала, как он нажимает кнопки в приложении. Потом ставит телефон на стол. Потом включает чайник.
Она легла поверх покрывала, не раздеваясь, и уставилась в потолок.
***
Ночью она не спала.
Роман засыпал быстро. Всегда. Лег, повернулся на бок, и через три минуты дышит ровно. Это было одной из тех вещей, которые она раньше считала достоинством. Умеет отключаться. Нервы в порядке.
Сейчас она лежала и смотрела на полосу света от уличного фонаря на потолке.
На кухне стоял пустой пакет из-под гречки. Она сама поставила его у раковины, чтобы утром выбросить. Надо было купить новую пачку, но она забыла. Или не забыла, а просто решила потом. Потом, когда будет чуть больше денег. Когда не надо будет считать каждые двести рублей.
В прошлом месяце она видела сапоги в магазине у дома. Просто шла мимо и остановилась. Нормальные, темно-коричневые, на низком каблуке. Четыре тысячи девятьсот. Она даже зашла и примерила. Правый сидел как родной. Она поставила его обратно на полку и вышла.
Потому что в тот день уже знала: Роман перевел матери двенадцать тысяч на «ремонт холодильника». Холодильник был три года назад. Потом были лекарства. Потом массаж. Потом какой-то специальный матрас для спины за девять тысяч.
Татьяна лежала и думала про спину Лидии Петровны.
Они приезжали к ней в сентябре. Лидия Петровна открыла дверь сама, в переднике, что-то готовила. Они поднялись на пятый этаж без лифта. Татьяна запыхалась на четвертом. Лидия Петровна ждала их на площадке и держала в руках сетку с картошкой. Килограммов пятнадцать, не меньше.
— Мама, зачем ты сама тащила, — сказал Роман.
— А кто же, — ответила она. — Вас нет, студент мой уехал на выходные.
Спина болит. Пятнадцать кило картошки на пятый этаж без лифта. Татьяна тогда промолчала. Просто запомнила.
Студент. Да, студент. Лидия Петровна сдает комнату. Двенадцать тысяч в месяц. Плюс пенсия шестнадцать. Итого двадцать восемь тысяч. Каждый месяц, стабильно.
Татьяна получала тридцать два.
Лидия Петровна получала двадцать восемь. Одна, без ипотеки, без мужа, без всяких совместных расходов.
Это было больше, чем доход самой Татьяны.
Она лежала и складывала эти цифры снова и снова, как будто надеялась, что в следующий раз они сложатся иначе. Но они складывались одинаково. Двадцать восемь тысяч у одинокой пожилой женщины, у которой нет ни ипотеки, ни коммунальных на большую квартиру, ни совместного хозяйства.
Роман говорил: она копит на похороны. Боится остаться без денег в самый последний момент.
Татьяна понимала этот страх. Она не была жестокой. Она понимала, что семьдесят два года, что одна, что всякое бывает.
Но они с Романом ели гречку. Каждый день гречку. Иногда макароны для разнообразия. Не потому что любили гречку. Потому что дешево.
А в холодильнике у Лидии Петровны…
Она вспомнила сентябрьский визит снова. Лидия Петровна поставила на стол чай, печенье, потом открыла холодильник за чем-то. Татьяна не специально смотрела. Просто увидела. Колбаса в нарезке, хорошая, не вареная. Кусок семги, завернутый в бумагу. Сыр, не плавленый.
Она отвернулась тогда. Не стала думать.
Сейчас думала.
Финансовая несправедливость в браке, говорила ей Ирина. Татьяна не любила такие слова, они казались ей книжными. Но именно это слово сейчас лежало в голове и не уходило. Несправедливость.
Роман засопел и повернулся на другой бок.
Татьяна смотрела в потолок до половины третьего. Потом все-таки уснула.
***
В понедельник Ирина зашла к ней в обед.
Ирина работала в соседнем кабинете, в той же бухгалтерии. Им было по дороге: обе жили на восточной окраине, обе ездили на автобусе, обе брали с собой еду в контейнере, потому что кафе рядом с офисом было дорогим и невкусным.
— Опять гречка? — спросила Ирина, заглянув в контейнер.
— С луком.
— Роскошь.
Они помолчали. За окном шел мелкий дождь. Ноябрь был серый и неприятный.
— Он снова перевел, — сказала Татьяна.
— Сколько?
— Пятнадцать. На массаж и на телятину у какого-то фермера.
Ирина поставила свой контейнер на стол. Она принесла суп в термосе и хлеб. Это выглядело богаче, чем гречка с луком, хотя на самом деле было примерно то же самое по цене.
— Таня, — сказала она. — Я тебе давно хочу сказать кое-что. Ты обидишься.
— Говори.
— Роман не дурак. Он всё понимает. Он видит, как вы живете. Он знает, что у матери пенсия и студент. Он не слепой.
— И что?
— И то, что ты ему удобна, — сказала Ирина просто. — Ты закрываешь дыры. Пока ты платишь за коммуналку и за еду, у него есть деньги для матери. Ты часть схемы, Таня. Не злой умысел, нет. Просто так сложилось, и ему удобно, чтобы это не менялось.
— Он не такой, — сказала Татьяна. — Он просто чувствует вину. Отец рано умер, мать одна его растила.
— Я знаю эту историю. Ты мне рассказывала. — Ирина помешала суп. — Но послушай. Виноватый человек чувствует вину перед матерью. Это понятно. Только почему за его вину платишь ты?
Татьяна ничего не ответила.
— Вот именно, — сказала Ирина.
Они доели молча. Дождь за окном не прекращался. Татьяна смотрела на свою пустую гречку и думала, что Ирина права. Она это знала и без Ирины. Просто вслух это звучало иначе. Грубее. Точнее.
Когда муж не слышит жену, дыры в бюджете растут сами по себе, как трещины в штукатурке. Сначала маленькие. Потом сквозные.
— Что ты собираешься делать? — спросила Ирина.
— Не знаю, — сказала Татьяна.
— Врешь.
Татьяна улыбнулась. Совсем чуть-чуть.
— Может, вру, — согласилась она.
***
В следующие выходные Татьяна сама предложила поехать к Лидии Петровне.
— Давно не были, — сказала она утром. — Может, поможем что-нибудь.
Роман обрадовался. Он любил, когда Татьяна проявляла инициативу в отношении матери. Это снимало с него что-то невидимое. Напряжение, которое всегда было между двумя женщинами.
Ехали на автобусе. Минут сорок. Татьяна смотрела в окно на серый город. Деревья без листьев. Ларек с пирожками. Детская площадка с одной качелей.
Лидия Петровна открыла дверь в домашнем халате. Вид у нее был усталый, но глаза живые.
— Вот и хорошо, что приехали, — сказала она. — Роменька, сходи в магазин за хлебом, я забыла.
Роман ушел. Они остались с Лидией Петровной вдвоем на кухне. Татьяна мыла посуду, Лидия Петровна сидела за столом и рассказывала про соседку с третьего этажа, которая «совсем из ума выжила». Татьяна слушала, отвечала в нужных местах и краем глаза смотрела по сторонам.
Холодильник она увидела, когда Лидия Петровна встала за чайником. Дверца открылась. Татьяна не отводила взгляд.
Колбаса в нарезке, примерно за восемьсот рублей кило, она знала цены. Кусок рыбы, завернутый в фольгу, семга или форель, что-то красное. Сыр твердый, хороший, не желтый брусок в пленке, а нормальный, нарезанный. Банка красной икры. Небольшая, но все же.
Татьяна вытерла тарелку и поставила на полку.
— Таня, ты чай будешь? — спросила Лидия Петровна.
— Буду, спасибо.
Лидия Петровна налила воды в чайник, потом поставила его и стала жаловаться на спину. Что ночами не спит. Что массаж помогает, но не сразу. Что цены в аптеке выросли, а пенсии не хватает ни на что.
Татьяна слушала.
Пенсии не хватает. Двадцать восемь тысяч на одного человека без ипотеки. Не хватает.
Она вспомнила, как в прошлую пятницу стояла у кассы в магазине и убрала из корзины пачку творога за восемьдесят рублей. Потому что уже набрала на нужную сумму и больше нельзя.
Вернулся Роман с хлебом. Они пили чай. Лидия Петровна говорила про студента, который живет в комнате. Хороший мальчик, тихий, за собой убирает. Двенадцать тысяч платит без задержки.
— Это хорошо, — сказала Татьяна. — Стабильно.
— Ну, копейки, — вздохнула Лидия Петровна. — Что такое двенадцать тысяч сейчас.
Татьяна кивнула. Роман кивнул тоже.
Обратно ехали молча. Роман, кажется, чувствовал, что она что-то думает, но не спрашивал. Или не хотел знать.
Татьяна смотрела в окно автобуса и считала.
Двадцать восемь тысяч дохода. Одна. Без ипотеки. В двухкомнатной квартире, которая давно куплена. Коммуналка там копеечная. Еда в холодильнике как у людей с хорошим достатком.
Копит на похороны.
А ее семья ест гречку.
Слово «несправедливость» снова легло в голове. Тихо. Без надрыва. Просто факт.
Когда свекровь просит деньги, а в холодильнике семга, это называется не нуждой. Это называется иначе. Татьяна не стала подбирать слово. Она просто запомнила содержимое холодильника.
***
Во вторник она пришла с работы на час раньше.
Обычно она задерживалась. Квартальный отчет, сверки, всегда что-то. Но в этот раз все сдала к трем и вышла. Автобус пришел быстро. В квартире было тихо, Роман еще не приехал.
Она разулась, повесила куртку и взяла телефон. Открыла банковское приложение. Проверила их общий счет, куда оба переводили на общие расходы.
Роман перевел матери двенадцать тысяч. Вчера, в обед.
Она посмотрела на дату. Вчера. Они еще не получили зарплату. Он взял из личных, значит с карты.
Потом она посмотрела на счет за вывоз мусора. Четыреста рублей, висело красным, просрочено на пять дней. Она оплатила сама, две недели назад. Нет, подождите. Она не оплачивала. Думала, что Роман. Он думал, что она.
Она оплатила прямо сейчас. Четыреста рублей.
Потом пошла на кухню поставить чайник.
Кран у раковины капал. Она заметила это еще утром, но не успела подумать. Сейчас подкрутила вентиль. Не помогло. Кап. Кап. Кап.
Когда Роман пришел в семь, она сидела за столом с чаем.
— Кран капает, — сказала она.
— Вижу. — Он разулся, повесил куртку.
— Надо вызвать сантехника.
— Я сам посмотрю.
Он посмотрел. Покрутил, потянул. Ничего не изменилось.
— Прокладка, наверное, — сказал он. — Завтра куплю.
Завтра он забыл. Послезавтра Татьяна позвонила в управляющую компанию. Сантехник пришел в четверг. Посмотрел, покачал головой.
— Вентиль менять надо, — сказал он. — Полторы тысячи работа, плюс деталь.
— Сколько деталь?
— Рублей двести.
— Хорошо. Делайте.
Она заплатила из своих. Семнадцать сотен. Роман в этот момент был на работе. Вечером она сказала ему.
— Я отдам, — сказал он.
— Не надо, — ответила она.
Он посмотрел на нее.
— Почему?
— Потому что твоих денег нет, — сказала она. — Ты перевел двенадцать тысяч маме. Четыреста за мусор я заплатила сама. Теперь кран. Всё это из моих.
— Таня.
— Рома. — Она встала и убрала кружку в раковину. — Я поняла одну вещь. Твои деньги уходят твоей маме. А мои деньги уходят на наш быт. Это не семейный бюджет. Это разные истории.
Он молчал.
— Я думаю об этом, — сказала она. — Просто думаю.
Она пошла в комнату. Он остался на кухне. Слышно было, как он налил себе воды. Потом долго стоял. Потом сел.
Она не знала, о чем он думал. Может, ни о чем. Может, о матери. Может, о кране.
***
В пятницу она получила зарплату.
Тридцать две тысячи. Пришли на карту в десять утра. Она увидела уведомление прямо на рабочем месте и убрала телефон.
Весь день она работала и думала. Считала цифры в голове. Снова и снова. Они каждый раз сходились одинаково.
После работы она зашла в банк. Сняла наличными четырнадцать тысяч. Половину ипотеки. Потом сняла еще три тысячи триста пятьдесят. Половину коммуналки.
Дома Роман уже был. Что-то смотрел в телефоне. На столе стояла кружка с чаем.
Татьяна разделась, прошла на кухню. Достала конверт с деньгами из сумки. Положила на стол.
— Что это? — спросил он.
— Четырнадцать тысяч и триста пятьдесят, — сказала она. — Моя половина ипотеки. И моя половина коммуналки.
Он смотрел на конверт.
— Рома, — сказала она. — Я больше не плачу за нас двоих. Вот моя половина. Твою половину ты платишь сам.
— Что значит ты платишь свою половину.
— Это значит, что с сегодняшнего дня мы делим пополам. — Она говорила спокойно. Не повышала голос. — Ипотека двадцать восемь тысяч. Моя часть четырнадцать, вот они. Твоя часть четырнадцать, платишь ты. Коммуналка шесть семьсот. Моя часть три триста пятьдесят, вот они. Твою часть платишь ты.
— Таня.
— Еду тоже пополам. Я купила себе курицу и овощи. Вон, в холодильнике. Это мое. Твоя гречка в шкафу, слева на второй полке.
Роман встал. Прошелся по кухне.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил он.
— Понимаю.
— Это жестоко.
— Нет, — сказала она. — Жестоко было полгода. Это справедливо.
— Мама…
— Рома, у твоей мамы двадцать восемь тысяч в месяц. Это больше, чем моя зарплата. У нас ипотека, у нее нет. Она взрослый человек. Она справится.
— Она старая. Она боится.
— Я тоже боюсь, — сказала Татьяна. — Я боюсь, что у меня не будет денег на нормальную еду. Я боюсь, что через три года наши сапоги совсем развалятся, а я не смогу купить другие. Мои страхи считаются?
Он замолчал.
— Давай посчитаем, — сказала она. — Твоя зарплата шестьдесят пять. Твоя половина ипотеки четырнадцать. Твоя половина коммуналки три триста пятьдесят. Итого семнадцать с небольшим. Остается сорок семь с лишним. Если ты переводишь маме десять, остается тридцать семь. Это нормальные деньги на жизнь.
— Она говорила, что нужно больше.
— Больше не будет. — Татьяна убрала конверт в сторону. — Вот твоя половина ипотеки лежит отдельно. До первого числа нужно внести. Запомни.
Он смотрел на нее долго. Лицо у него было растерянное. Не злое. Именно растерянное. Как у человека, которому только что объяснили правило, которое он всю жизнь не знал.
— Ты не можешь так, — сказал он тихо.
— Смотри, — ответила она. — Я уже так.
Она налила себе чай и села за стол.
Он стоял еще минуту. Потом начал кричать.
Не сразу, сначала просто говорил громче. Что она не понимает. Что у него мать. Что отец умер, когда Роману было шестнадцать. Что она одна его растила. Что он не может ее бросить. Что Татьяна черствая. Что она не думает о людях.
Татьяна пила чай.
— Я есть не буду, — сказал он в какой-то момент. — Я с такими деньгами не смогу нормально питаться.
— Это твой выбор, — сказала она. — Не мой.
— Я на работе упаду.
— Рома. Ты взрослый мужчина сорока четырех лет. Ты менеджер по продажам. Ты умеешь считать деньги чужим клиентам. Посчитай свои.
Он замолчал. Потом взял телефон и вышел в комнату.
Татьяна слышала, как он там разговаривает. Негромко, отдельные слова не разобрать. Потом стало тихо.
Она домыла кружку, вытерла и поставила в шкаф.
За окном была осень. Фонарь светил через ветки. Почти все листья уже облетели.
***
Через два дня Роман написал матери, что денег сейчас нет.
Татьяна не видела переписки. Он сам ей сказал. Утром, когда она собиралась на работу.
— Написал маме, что не могу сейчас, — сказал он. Голос у него был ровный, но что-то в нем было сжатое.
— Хорошо, — сказала она.
— Она не ответила.
— Ничего.
Она застегнула куртку. Взяла сумку.
— Таня.
— Что?
Он стоял в дверях кухни. Небритый. Смотрел на нее.
— Ничего, — сказал он.
Она вышла.
Лидия Петровна молчала два дня. На третий позвонила.
Роман рассказал об этом вечером. Сел за стол, посмотрел в окно.
— Она спросила: это та тебе запретила?
— И что ты ответил?
— Что нет. Что просто нет денег.
— Она поверила?
— Нет. — Он помолчал. — Положила трубку.
Татьяна нарезала лук. Ничего не сказала. Резать лук было удобно: можно смотреть вниз и не на него.
— Она думает, что ты виновата, — сказал он.
— Я знаю.
— Это несправедливо.
Татьяна подняла взгляд.
— Да, — сказала она просто. — Несправедливо.
Он не понял, что именно она имеет в виду. Или не захотел понять. Отвернулся к окну.
Лук шипел на сковороде.
***
Прошло две недели.
Роман выглядел плохо. Не больным, но потертым. Как пальто, которое носят каждый день и не чистят.
Завтракал он макаронами. Она видела, как он варит их утром, молча, глядя в кастрюлю. Сыпал соль, ждал. Ел стоя у плиты, быстро, не садясь за стол.
На ужин тоже макароны. Иногда с кетчупом. Иногда просто так.
Татьяна готовила себе нормально. Курица с гречкой. Не самой дешевой, обычной. Салат из помидоров с маслом. Иногда яйца с хлебом.
Она не злорадствовала.
Это важно было для нее самой: понять, что она чувствует. Злорадство? Нет. Скорее грусть. Тихая, без надрыва. Она смотрела, как он ест макароны, и ей не было хорошо от этого. Ей было грустно.
Но она не давала ему деньги.
Один раз он пришел с работы и сказал:
— Таня, у меня кончились деньги на проездной.
— Сколько надо?
— Тысячи полторы.
— Рома. — Она посмотрела на него. — Ты мой муж. Я не твой банк. Но я не хочу, чтобы ты ходил пешком. Вот тысяча. Это подарок, не долг.
Он взял. Молча. Не поблагодарил. Или поблагодарил как-то, она уже не помнила. Главное, что взял и ушел.
Она мыла после ужина тарелки и думала об этой тысяче. Правильно ли она сделала? Наверное, да. Она не хотела его мучений. Она хотела справедливости, а это разные вещи.
Конфликт из-за денег с мужем не решается тем, что один из них страдает. Это тоже не решение. Она понимала это хорошо. Только вот правильного решения она пока не видела. Видела только то, что есть.
Он ел макароны. Она ела курицу. Это было неловко. Это было правдиво.
На работе Ирина спросила, как дела.
— Держусь, — сказала Татьяна.
— Он злится?
— Нет. Он грустит.
— Это хуже.
— Я знаю.
Они помолчали.
— Ты правильно сделала, — сказала Ирина.
— Может быть.
— Точно правильно.
— Ирина. — Татьяна посмотрела на нее. — Ты меня поддерживаешь, потому что подруга. Но я сама не знаю. Правильно или нет. Его матери обидно. Ему плохо. Мне грустно. Где тут правильно?
Ирина пожала плечами.
— Нигде, наверное, — сказала она честно. — Но до этого тебе тоже было плохо. Только молча.
Татьяна кивнула.
***
Лидия Петровна перестала звонить совсем.
Роман сам набирал ее раз в несколько дней. Она отвечала. Голос ровный, холодный. «У меня всё хорошо». «Не беспокойся». «Студент помог с полкой, всё хорошо». Два слова, три слова. Нормально. Всё нормально.
Роман клал трубку и долго сидел.
Однажды вечером Татьяна вошла на кухню за водой. Он сидел за столом, телефон перед ним, экран погас. Просто сидел.
— Звонил ей? — спросила она.
— Да. Говорит, всё хорошо.
— Это хорошо.
— Таня, она никогда так со мной не разговаривала.
Она налила воды. Встала у раковины.
— Рома. Она на тебя давит. Она умеет. Ты знаешь, что она умеет.
— Она мать.
— Матери тоже умеют давить. Это не исключает одно другое.
Он смотрел на темный экран телефона.
— Я себя чувствую сволочью, — сказал он тихо. Не ей. Скорее себе.
— Ты не сволочь, — ответила Татьяна. — Ты просто впервые почувствовал, каково это, когда денег нет, а тебе нужно кому-то помочь. Я это чувствовала полгода.
Он поднял взгляд.
— Ты сейчас меня учишь?
— Нет, — сказала она. — Просто говорю, как было.
Она ушла в спальню. Легла. Слышно было, как он встал, поставил чайник. Налил. Потом включил телевизор. Негромко.
Она уснула под этот фон.
***
Где-то на третьей неделе она купила сапоги.
Не те, которые видела в сентябре в магазине у дома. Другие. Тоже темно-коричневые, на низком каблуке, но чуть другой формы. Пять тысяч двести. Она зашла в магазин в обед, примерила, купила. Вышла с пакетом.
На улице было холодно. Она стояла на остановке и держала пакет двумя руками.
Ничего особенного она не чувствовала. Не радость, не торжество. Просто нормально. Купила сапоги. Как обычный человек.
Дома поставила пакет в прихожей. Роман заметил вечером.
— Купила что-то?
— Сапоги.
Он кивнул. Ничего не сказал. Прошел на кухню.
Она переобулась в домашние тапки и пошла за ним.
На кухне он варил макароны. Она достала курицу из холодильника. Они готовили молча, каждый своё, стоя рядом у плиты. Между ними было сантиметров сорок.
Странное, подумала она. Странное и привычное.
Она думала о том, что в квартире на следующей неделе поменяют кран. Нормальный, новый. Она договорилась с управляющей компанией, записалась на плановую замену, так дешевле. Бесплатно почти, только деталь.
Мелочи. Жизнь состоит из мелочей.
Они поели. Каждый своё. Роман убрал тарелку сразу, не оставил в раковине. Она заметила это. Месяц назад оставил бы.
Что-то менялось. Медленно, незаметно. Как трещина в стене: сначала не видно, потом видно, но не знаешь, в какую сторону пойдет дальше.
***
В воскресенье вечером они сидели на кухне.
Роман ел макароны. Она доедала курицу, ножку, которую запекла с чесноком. Пахло хорошо. Она поставила тарелку на стол и подумала: вот, пахнет в нашей кухне едой. Нормальной едой.
Роман жевал молча. Потом положил вилку.
— Таня, — сказал он. — Ты не представляешь, как мне сейчас плохо.
Она посмотрела на него. Он смотрел в тарелку.
— Мама не звонит. Денег нет. Я ем это вот, — он кивнул на макароны, — и думаю, что я за человек такой.
Она доела курицу. Отложила кости на краешек тарелки.
— А ты представляешь, как мне было полгода? — сказала она тихо.
Он поднял взгляд.
— Полгода, Рома. Каждый месяц я считала квитанции и понимала, что мои деньги уходят на нашу жизнь, а твои уходят твоей маме. Каждый раз, когда ты переводил ей, я смотрела на свои сапоги с клееной подошвой и думала: я что, хуже? Я не достойна нормальной еды? Я должна есть гречку, потому что у твоей мамы семга?
Он молчал.
— Ты говорил: я мужчина, я сам решаю, — продолжала она. — Хорошо. Решай. Но тогда и последствия своих решений неси сам. Это ведь справедливо?
Долгая пауза.
Фонарь за окном качался от ветра. Тень от него ходила по стене.
— Справедливо, — сказал он наконец. Тихо.
Она не ответила. Что тут ответишь.
Он встал. Взял свою тарелку. Пошел к раковине. Помыл. Аккуратно. Поставил на полотенце сушиться.
Потом вернулся и сел.
— Мне нужно поговорить с мамой нормально, — сказал он. — Объяснить.
— Это твоё дело, — сказала Татьяна.
— Ты не поможешь?
— Чем?
— Не знаю. — Он смотрел на стол. — Просто.
— Рома, — сказала она. — Разговор с мамой ты ведешь сам. Я не буду посередине. Я никогда не была посередине. Вы с ней и так без меня прекрасно обо мне думаете.
Он чуть качнул головой. Не согласие. Что-то другое.
— Она не плохая, — сказал он. — Она просто привыкла.
— Я знаю, что не плохая, — ответила Татьяна. — Плохие люди вообще редко встречаются. В основном все просто привыкли к чему-то, что удобно им.
Он не ответил.
Она встала, убрала свою тарелку. Тоже помыла. Поставила рядом с его тарелкой сушиться.
Посмотрела в окно. Там было темно, только фонарь и несколько светящихся окон в доме напротив. В одном окне кто-то смотрел телевизор. Голубоватый свет мигал.
Она думала вот о чем: победила она или проиграла? Мать мужа обижена, это точно. Муж выглядит плохо, это тоже точно. Их семья сейчас похожа не на семью, а на двух соседей, которые делят кухню по договоренности.
Но на следующей неделе придет мастер и поменяет кран. Нормально, без спешки, по записи. И у нее есть новые сапоги. Темно-коричневые, с низким каблуком. Правый сидит как родной.
Этого мало, чтобы считать, что всё хорошо.
Этого достаточно, чтобы продолжать.
Ипотека и помощь родителям, думала она. Кто-то пишет об этом в интернете умные советы. Как делить бюджет с мужем, когда муж не слышит жену. Личные границы в семье. Слова, слова, слова. А на деле вот это: двое на кухне, каждый со своей тарелкой, и тихий вопрос — как дальше?
Она не знала, как дальше.
Она знала только, что так, как было, уже не будет. Это единственное, что было точно.
Роман сидел за столом. Не уходил. Смотрел в окно вместе с ней, хотя она не предлагала.
Фонарь качался.
За стеной, в соседней комнате, тикали часы. Татьяна купила их три года назад на распродаже за двести рублей. Простые, круглые. Она иногда забывала, что они есть. Но сейчас было тихо, и они тикали отчетливо.
Тик. Тик. Тик.
Что-то должно было измениться. Или нет. Может, Роман завтра позвонит матери и они помирятся. Может, Лидия Петровна скажет что-то не то, и он наконец увидит то, что давно видит Татьяна. А может, не увидит никогда.
Может, через месяц они вернутся к общему бюджету. А может, нет. Может, это так теперь и будет: каждый варит своё, каждый платит своё, и между ними сорок сантиметров у плиты.
Она не знала.
Роман встал. Потянулся. Кости хрустнули.
— Пойду лягу, — сказал он.
— Иди.
Он постоял ещё секунду. Потом тихо, без лишних слов, ушел.
Она осталась на кухне одна.
Взяла кружку. Налила себе чай, уже не горячий, тепловатый. Выпила стоя, у окна. Смотрела на фонарь и на темные окна в доме напротив.
Одно окно с телевизором погасло. Там легли спать.
Она поставила кружку в раковину. Погасила свет.
Пошла в спальню.
Роман лежал на своей стороне, отвернувшись к стене. Дышал ровно. Может, уже спал. Может, нет.
Она легла. Натянула одеяло.
Подошва у старых сапог была клееная. Теперь новые. Темно-коричневые. Пять тысяч двести.
Тик. Тик. Тик.
