— Илона, я серьёзно: со следующей недели Светлану два раза в неделю я больше оплачивать не буду.
Илона сначала даже не ответила. Она сидела на диване с телефоном в руке и только через несколько секунд подняла глаза на Максима, будто ждала, что он сейчас усмехнётся и скажет, что пошутил.
— В смысле не будешь?
— В прямом. У нас за последние три месяца расходы выросли почти на сорок тысяч. Машина, страховка, коммуналка, твои переводы за курсы, продукты. Я всё посчитал. За уборку мы отдаём двадцать восемь тысяч в месяц. У нас обычная двушка, а не дом в три этажа. Можно хотя бы на время обойтись без этого.
— Можно, — спокойно сказала Илона. — Обходись.
Максим нахмурился.
— Я сказал «можно обойтись», а не «я один буду после работы мыть полы».
— А я сказала: обходись. Если тебе дорого платить женщине, которая нормально убирает, убирай сам. Я в этом участвовать не собираюсь.
На этом первый разговор и закончился. Максим ушёл на кухню, открыл холодильник и минуту стоял перед ним, хотя есть не хотел. Он знал, что Илона не любит домашние дела. Это никогда не было секретом. Но одно дело — не любить мыть ванну, другое — заявлять, что в собственной квартире человек принципиально не станет даже протирать за собой стол.
Когда они познакомились, Илона работала администратором в салоне красоты. Работа ей не нравилась: смены по двенадцать часов, постоянные претензии клиентов, хозяйка, которая могла написать в выходной и потребовать выйти вместо заболевшей сотрудницы. Через год после свадьбы Илона ушла. Сначала говорила, что немного отдохнёт и найдёт что-нибудь спокойнее. Максим не возражал. Он тогда как раз получил повышение, зарабатывал достаточно, ипотеку за квартиру они платили без просрочек, и несколько месяцев одной зарплаты действительно не казались проблемой.
Потом месяцы растянулись. Илона прошла один курс по оформлению бровей, второй — по продвижению в социальных сетях, покупала вебинары, начинала что-то планировать, но до постоянной работы дело так и не дошло. Иногда у неё появлялись мелкие заказы знакомых, раз в два месяца кто-нибудь переводил ей несколько тысяч, но называть это доходом было сложно.
Максим долго не давил. Ему даже нравилось, что дома не было вечных разговоров про начальство и смены. К тому же Илона умела устраивать быт так, чтобы всё выглядело легко: заказывала продукты, следила за доставками, выбирала вещи в квартиру, записывала их обоих к врачам, если было нужно. Только уборку она ненавидела. После двух больших ссор Максим сам предложил нанять Светлану, женщину лет пятидесяти, которую ему посоветовала коллега. Та приходила по вторникам и пятницам, мыла кухню, ванную, полы, меняла постельное бельё и разбиралась с пылью. Илона быстро привыкла.
Проблема началась не из-за одной уборки. Просто Максим несколько месяцев подряд видел, что денег свободными остаётся всё меньше. Осенью пришлось менять комплект резины, потом подорожала страховка, в квартире сломалась посудомоечная машина, а ещё Илона настояла на новом телефоне, потому что у старого быстро садилась батарея. Потом она купила очередное обучение и сказала, что теперь точно начнёт брать клиентов из дома. Через две недели тема затихла.
Максим не считал себя бедным человеком. Но ему не нравилось жить так, будто любая сумма всё равно как-нибудь найдётся. Его доход обычно выходил около двухсот семидесяти тысяч в месяц, иногда больше из-за квартальной премии. Из этих денег пятьдесят шесть тысяч уходило на ипотеку, ещё почти двадцать — на две машины, парковку и страховки, если разложить годовые платежи по месяцам. Добавлялись продукты, коммуналка, одежда, поездки и обычные мелочи, которые почему-то всегда оказывались не такими уж мелкими. Пока Илона работала, её зарплата была небольшой по сравнению с его, но она хотя бы оплачивала свои покупки и часть повседневных расходов. После её увольнения всё незаметно перешло на Максима. Он сам на это согласился, поэтому долго считал неправильным каждый раз напоминать жене, кто сколько внёс.
Была и ещё одна причина, о которой Илона теперь вспоминала чаще него. Когда она собиралась уходить из салона, Максим действительно сказал: «Не мучайся из-за сорока пяти тысяч, найдёшь потом что-то нормальное». Для Максима ключевым словом было «потом». Для Илоны — «не мучайся». Она привыкла считать, что муж сам предложил ей такой уклад, а значит, не имеет права через несколько лет менять условия. Максим же видел другое: он не запрещал ей не работать, но это не означало, что он обязан навсегда оплачивать любой уровень удобства, который однажды появился в их жизни. Они ни разу толком это не проговорили. Пока денег хватало, спорить было не о чем.
Квартиру они купили уже в браке и оформили на двоих. Это была обычная двухкомнатная квартира в сравнительно новом доме: нормальная кухня, гостиная, спальня, закрытый шкаф вдоль стены, тёмный ламинат, который они выбирали вместе. Ремонт сделали хороший, но без дорогого дизайнера. Максим предпочёл потратить лишнее на технику и встроенные шкафы, Илона — на диван и шторы. Именно поэтому его особенно раздражало слово «унижаешь», когда речь заходила о домашней работе. Он не требовал от неё обслуживать его. Он предлагал вместе поддерживать в порядке то, что принадлежало им обоим.
На следующий день после разговора он написал Светлане, что пока оставляет только одну уборку в конце недели, а через месяц, возможно, придётся отказаться совсем. Светлана ответила коротко: «Поняла». Через пять минут Илона вышла из спальни.
— Ты уже ей написал?
— Да.
— Даже не дождался, пока мы нормально обсудим?
— Мы обсудили. Ты сказала, что ничего делать не будешь.
— Это не обсуждение, Максим. Ты принял решение и поставил меня перед фактом.
— Потому что плачу за это я.
Илона сразу убрала телефон в карман худи.
— Вот. Наконец-то. Всё к этому и шло.
— К чему?
— К твоему «я плачу». Очень удобно. Пока я тебе не мешала, всё было общее. А теперь вдруг ты решил напомнить, кто здесь кормилец.
— Я напоминаю только одно: если один человек сейчас зарабатывает, нельзя делать вид, что расходы вообще никого не касаются.
— А я, значит, ничего не делаю?
— Я этого не сказал.
— Да всё ты сказал.
Максим не стал продолжать. Он знал эту её привычку: если Илона ловила одну неприятную для себя фразу, дальше разговор крутился уже вокруг неё. Смысл вопроса исчезал.
В пятницу Светлана пришла в последний раз по прежнему графику. Илона почти не разговаривала с ней, только дважды сделала замечание: сначала про разводы на зеркале, потом про полотенца, которые та сложила «не той стороной». Светлана молча переделала, а когда Максим вечером спросил, всё ли нормально, пожала плечами.
— Я свою работу сделала. Но если вы дальше будете сокращать дни, предупреждайте заранее.
— Конечно.
Илона стояла у двери и смотрела в телефон.
— И пыль на верхней полке в шкафу осталась, — сказала она, не поднимая головы.
Светлана посмотрела на неё, потом на Максима.
— Значит, в следующий раз начну с верхней полки.
После её ухода Максим спросил:
— Это обязательно было?
— Что?
— Разговаривать с человеком так, будто она у тебя провинившаяся прислуга.
— Она получает деньги за уборку.
— Получает. Не за то, чтобы ты на ней настроение срывала.
— Теперь ещё и Светлану защищать будешь?
— Я просто прошу не хамить.
Илона усмехнулась и ушла в спальню.
Следующие несколько дней она действительно не делала ничего. Сначала Максим думал, что это демонстрация на день-два. Но Илона будто поставила себе задачу доказать, насколько быстро квартира превратится в беспорядок без чужой помощи. Чашка из-под кофе оставалась на журнальном столике до вечера. Плед, которым она укрывалась, валялся на полу. Коробка от доставки два дня стояла у входной двери. В ванной на раковине появились ватные диски и пустая упаковка от крема.
Максим убирал за собой. Потом перестал убирать за ней.
К середине недели в гостиной стало неприятно находиться. Не катастрофа, не грязь до потолка, а именно тот бытовой беспорядок, который раздражает сильнее всего, потому что его можно устранить за пятнадцать минут, но никто принципиально не хочет.
В среду вечером Максим пришёл после девяти. Он весь день провёл на совещаниях, по дороге заехал за продуктами и тащил два тяжёлых пакета от парковки. Илона лежала на диване и смотрела сериал.
— Там пакет у двери, — сказала она вместо приветствия. — Курьер днём привёз.
— Что в нём?
— Мои кроссовки.
— Ты не могла занести его в шкаф?
— Могла. Не захотела.
Максим поставил продукты на кухонный стол.
— Илон, это уже детский сад.
— Нет. Это твой новый порядок. Ты хотел экономить — экономь.
— При чём здесь коробка от твоих кроссовок?
— При том, что я не собираюсь постепенно втягиваться. Сегодня коробку убери, завтра пол протри, послезавтра ты решишь, что раз я дома, то должна тебя с горячим ужином встречать.
— Ужин я себе сам разогрею. Я прошу только не превращать квартиру в склад из принципа.
— А я прошу не превращать меня в бесплатную уборщицу.
— Ты живёшь здесь.
— И ты живёшь.
— Я сегодня одиннадцать часов работал.
— Это твой выбор.
Эта фраза задела Максима сильнее, чем он хотел показать. Он молча разобрал продукты, поел и лёг спать раньше обычного. Илона пришла через час и демонстративно долго листала телефон с ярким экраном. Они не разговаривали.
В четверг вечером Максим увидел пыль на тумбе в гостиной. Именно там, над тумбой, висела одна из его любимых вещей — футбольная майка в глубокой рамке. Он собирал спортивные реликвии ещё с двадцати пяти лет. Началось всё с подписанного мяча, который он купил у знакомого коллекционера почти случайно. Потом появились программки с матчей, фотографии, несколько шарфов, карточки, две пары бутс и майки. Большую часть он держал в закрытом шкафу в кабинете, но три вещи висели в гостиной и коридоре.
Илона никогда не разделяла его увлечения. Она не запрещала покупать коллекцию, пока это не било по общим расходам, но постоянно называла её «музеем мужских тряпок». Максим привык и чаще отшучивался. Эту конкретную майку он приобрёл за два года до знакомства с Илоной. Пришлось тогда отдать сумму, на которую можно было купить неплохой подержанный автомобиль. Зато на ткани были подписи нескольких игроков состава, который Максим помнил ещё со студенческих лет. У вещи была история, документы и подтверждение подлинности. Для него это было не украшение стены.
Он взял салфетку, протёр край тумбы и вдруг остановился. Потом положил салфетку обратно.
— Илон.
— Что?
— Иди сюда, пожалуйста.
Она появилась в дверях гостиной в светлом спортивном костюме.
— Что опять?
— Ничего «опять». Посмотри вокруг. Я не прошу тебя драить квартиру. Пыль вытереть можешь? Свои вещи убрать можешь? Ведро, швабра есть. В субботу вместе полы помоем — полчаса займёт.
— Я тебе уже ответила.
— А я тебе уже говорю, что так жить не буду.
— Тогда верни Светлану два раза в неделю.
— Нет. Сейчас это лишний расход.
— Для тебя лишний. Для меня — нет.
— Хорошо. Тогда оплати половину.
Илона коротко рассмеялась.
— Чем, интересно?
— Вот именно. Значит, когда у нас один бюджет, приходится выбирать.
— Не надо мне опять тыкать деньгами.
— Я не тыкаю. Я пытаюсь объяснить простую вещь. Ты не работаешь. Я не требую, чтобы ты завтра бежала устраиваться куда угодно. Но если мы сокращаем расходы, часть бытовых вещей надо делать самим. Оба. Не только ты.
— «Оба», — передразнила Илона. — Ты придёшь вечером, проведёшь шваброй два раза и будешь рассказывать, как мы всё делаем вместе. А на мне останется всё остальное.
— Какое всё остальное? Назови.
— Не собираюсь я перед тобой отчёт составлять.
— Потому что нечего называть.
Илона резко повернула голову к стене. Максим проследил за её взглядом. Сначала он не понял, почему она смотрит именно на рамку.
— Хочешь превратить меня в обычную домохозяйку?! Хорошо! Только я буду убираться именно тем хламом, который ты коллекционируешь! Ты же меня унижаешь этим всем, тогда и я испорчу то, что тебе дорого!
— Даже не думай, — сразу сказал Максим и встал между ней и стеной. — Илон, не трогай коллекцию.
— А что? Уже страшно?
— Я тебе серьёзно говорю. Это мои вещи, купленные до брака. Не лезь к ним.
— А квартира, значит, общая только когда тебе удобно?
— При чём тут квартира?
— При том, что весь этот хлам занимает место в общей квартире! Ты мне будешь объяснять, что я обязана мыть твою пыль, а твои драгоценные тряпки трогать нельзя?
— Я сказал не трогать майку.
Илона шагнула в сторону. Максим тоже сместился. Несколько секунд они стояли почти напротив друг друга. Он не хватал её, только закрывал собой стену. На полу возле тумбы после утренней уборки ванной остались ведро и швабра, которые Максим не успел убрать в кладовку.
— Отойди.
— Нет.
— Максим, отойди от стены.
— Успокойся и иди в другую комнату.
— Не командуй мной!
Она развернулась так быстро, что Максим решил: всё, ушла. Но Илона обошла диван с другой стороны и через секунду уже потянулась к защёлке рамки. Максим успел только сказать её имя.
— Илона!
Она открыла рамку, выдернула майку и с нарочитой аккуратностью сложила её в руке.
— Отлично. Раз уж она такая ценная, посмотрим, как хорошо собирает пыль.
— Положи обратно.
— Сам убирайся своим сокровищем.
Она провела тканью по поверхности тумбы.
Максим схватил майку за край и вырвал её. Он сделал это резко, но Илоны не коснулся. Несколько секунд он просто смотрел на ткань. На белом участке осталась сероватая полоса. Хуже было другое: два автографа, нанесённые маркером, расплылись там, где ткань зацепила влажный след от стакана.
— Ты вообще понимаешь, что сделала?
— Ой, только не начинай.
— Ты понимаешь, сколько она стоит?
— Вот опять деньги. Конечно. У тебя всё деньгами измеряется.
— Да при чём тут только деньги?!
Максим повысил голос так, что сам себя не узнал. Он положил майку на спинку дивана, боясь сделать ещё хуже.
— Я десять лет собираю эти вещи. Ты это знаешь. Эту майку я купил ещё до тебя. Я просил тебя её не трогать. Ты специально открыла рамку и вытерла ею грязь!
— Потому что ты меня довёл!
— Я попросил вытирать пыль в квартире, в которой ты живёшь!
— Ты решил сделать из меня прислугу!
— Нет, Илона. Прислуге платят. А взрослый человек иногда моет пол у себя дома бесплатно. Представляешь?
— Не строй из себя умного.
— А ты не делай вид, что разбила мне жизнь просьба взять тряпку.
— Я вообще не собиралась её портить. Ты сам дёрнул, вот подписи и размазались.
Максим несколько секунд смотрел на неё.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Если бы ты не начал вырывать её из рук, ничего бы не случилось.
— Ты вытирала ею тумбу.
— И что? Тумба была сухая.
— Там стоял мой стакан.
— Ну так надо было убрать стакан.
После этой фразы Максим перестал спорить. Он принёс из кабинета чистую хлопковую простыню, разложил её на столе и осторожно положил сверху майку. Илона ходила по комнате, продолжая объяснять, что он сам раздувает скандал из старой вещи, что любой нормальный человек не стал бы держать в квартире «футболку стоимостью с машину», что вообще странно так привязываться к предметам.
Максим почти не отвечал.
Ночью они спали в разных комнатах. Утром он позвонил человеку, через которого когда-то покупал часть коллекции. Тот дал контакт мастерской, работавшей с текстилем и спортивными реликвиями. Максим взял отгул на первую половину дня, аккуратно упаковал майку и поехал туда.
Специалист оказался мужчиной старше него, спокойным и очень неторопливым. Он долго осматривал ткань через увеличительное стекло, фотографировал подписи, задавал вопросы, чем именно протирали поверхность.
— Саму ткань почистить можно, — сказал он наконец. — Пятно, скорее всего, уйдёт почти полностью. Но эти две подписи уже поплыли. Восстанавливать линию сверху нельзя, это будет вмешательство. Для коллекционной стоимости плохо.
— Насколько плохо?
Мужчина назвал примерный диапазон.
Максим переспросил.
— В несколько раз?
— Если говорить именно о рынке — да. И многое зависит от покупателя. Но прежней она уже не будет. Документы подлинность вещи подтверждают, только состояние теперь другое.
Максим заплатил за консервацию и оставил майку в мастерской на несколько дней. Потом сидел в машине на парковке и минут десять не заводил двигатель. Больше всего его бесила даже не потеря денег. Он мог пережить её. Его не отпускала простая мысль: Илона знала, что вещь для него важна, и именно поэтому выбрала её.
Вечером жена спросила первой:
— Ну что, спасли твою святыню?
— Пятно уберут. Подписи не восстановят.
— Жаль.
Слово прозвучало без всякого сожаления.
— Стоимость упала в несколько раз.
— И что ты хочешь от меня услышать?
— Хотя бы «извини».
Илона поставила кружку на стол.
— За что? За то, что ты сам устроил этот балаган? Если бы ты не начал меня унижать своими требованиями, ничего бы не произошло.
— То есть ты не жалеешь?
— Я жалею, что вообще полезла в твою рамку. Теперь ты месяц будешь ходить с лицом, будто я тебе квартиру сожгла. Но виноватым меня делать не надо.
— Ты испортила мою вещь специально.
— Я хотела показать, насколько неприятно, когда тобой распоряжаются.
— Показала.
Он сказал это очень спокойно. Илона, кажется, даже решила, что скандал заканчивается.
На следующий день Максим приехал с работы раньше. Он достал из шкафа две большие коробки, потом ещё одну. Снял со стен оставшиеся рамки, собрал подписанные мячи, карточки, папки с сертификатами, часы, которые редко носил, запасные ключи от машины и документы, не нужные каждый день.
Илона наблюдала из дверей.
— Ты что делаешь?
— Увожу вещи.
— Куда?
— Часть в банковскую ячейку. Коллекцию — на специализированное хранение.
— Ты с ума сошёл?
— Нет.
— Из-за одной футболки?
— Из-за того, что ты специально взяла вещь, которую я просил не трогать, испортила её и до сих пор считаешь, что виноват я.
— И теперь будешь прятать от меня всё по углам?
— Не по углам. В нормальном месте.
— Это вообще-то и моя квартира.
— Квартира твоя тоже. Мои документы, коллекция и личные вещи — нет.
Илона попыталась снова спорить, потом назвала его мелочным, потом сказала, что нормальный муж не устраивает жене «режим недоверия» из-за бытовой ссоры. Максим складывал вещи и почти не отвечал.
Через два дня он снова написал Светлане. Предложил вернуть одну полноценную уборку в неделю и ещё одну короткую через неделю, если ей удобно. Светлана согласилась при одном условии.
— Я не хочу пересекаться с вашей женой, Максим. Извините. Я не девочка, чтобы мне объясняли, какой стороной полотенца складывать, а потом ещё разговаривали таким тоном.
Максим не стал спорить. Они договорились, что Светлана будет приходить по вторникам с десяти до двух — в те часы, когда Илона обычно ездила в зал, встречалась с подругой или уходила по своим делам. Если Илона оставалась дома, уборку переносили.
Когда Максим сообщил об этом жене, та сначала решила, что победила.
— Ну вот. Значит, всё-таки понял, что без неё никак.
— Я понял другое. Мне проще заплатить за одну уборку, чем жить в грязи. Но с тобой Светлана больше пересекаться не хочет.
— Что значит не хочет?
— То и значит. Ты ей хамила. Она поставила условие.
— И ты согласился?
— Да.
— Прекрасно. Теперь домработница диктует мне, когда находиться в моей квартире.
— Нет. Она просто не приходит, если ты дома. Можешь оставаться. Тогда я перенесу уборку.
Илона несколько секунд молчала, потом сказала, что он окончательно выставил её дурой перед посторонним человеком.
Максим ничего не ответил.
В тот же вечер Илона впервые сама полезла в интернет смотреть, сколько могут стоить подписанные игровые майки. До этого она была уверена, что Максим преувеличивал цену своих «тряпок», потому что коллекционеры всегда любят рассказывать, какое у них редкое сокровище. Цены её неприятно удивили. Потом она нашла несколько похожих экземпляров дешевле и успокоилась: решила, что муж просто нарочно выбрал самый страшный вариант ущерба, чтобы заставить её чувствовать себя виноватой. Максиму она про поиск не сказала. Признать, что вещь действительно могла стоить серьёзных денег, означало бы признать и другое — ударила она не случайно по первому попавшемуся предмету.
Сам Максим в это время подсчитывал уже не стоимость испорченной майки. Хранение коллекции стоило денег, банковская ячейка тоже. Получалось нелепо: попытка сэкономить двадцать восемь тысяч на уборке привела к новым расходам. Но возвращать всё домой он не собирался. Один раз он даже открыл шкаф, где раньше лежали коробки с карточками, и машинально хотел поставить туда папку с сертификатами. Потом вспомнил, что папки уже нет, закрыл дверцу и подумал, что теперь хотя бы понимает цену спокойствия точнее, чем раньше.
Самые заметные перемены начались позже. Раньше Илона почти каждый день брала его машину, если не хотела ехать на своей старой малолитражке, которую они собирались продавать. У Максима была новая машина, купленная год назад, и он спокойно оставлял второй ключ дома. После истории с майкой ключ исчез из прихожей.
— Мне завтра надо к косметологу, — сказала Илона вечером. — Оставь машину.
— Нет.
— В смысле?
— Поезжай на своей или вызови такси.
— Максим, ты сейчас серьёзно из-за футболки мне машину не даёшь?
— Серьёзно.
— Я ни разу её не поцарапала.
— Дело не в царапинах.
— А в чём?
— Я больше не хочу давать тебе вещи, которые для меня дорогие или за которые отвечаю я.
— Господи, как же это мелко.
— Возможно.
Через неделю Илона узнала, что поездка, которую они собирались совершить в конце месяца, отменена. Две недели у моря были оплачены заранее, отель Максим бронировал ещё весной. Часть суммы вернули, часть сгорела из-за тарифа.
— Ты отменил отпуск?! — Илона стояла посреди кухни с его телефоном в руке, где увидела письмо от сервиса бронирования.
— Да.
— Даже не сказал мне?
— Я сейчас говорю.
— Мы полгода собирались туда!
— Я не хочу две недели жить с тобой в одном номере и делать вид, что у нас всё хорошо.
— Тогда мог бы не ехать сам. Я бы поехала с подругой.
— Бронирование было на нас двоих и оплачено с моей карты. Я отменил.
— Конечно. Твоя карта. Твоя машина. Твои вещи. Скоро продукты в холодильнике подпишешь?
— Продукты я оплачиваю как раньше. Квартиру тоже. Коммуналку тоже.
— Какая щедрость.
— А всё остальное теперь будем обсуждать отдельно.
Илона долго не могла поверить, что он не отступит. Первые недели она специально просила деньги на каждую мелочь, иногда завышая сумму, будто проверяла, где его предел. Максим оплачивал обычные расходы, лекарства, продукты, счета. На новую сумку ответил «нет». На дорогую процедуру — тоже. Когда Илона напомнила, что раньше он не задавал вопросов, он сказал:
— Раньше я тебе доверял.
Она назвала это финансовым наказанием. Он ответил, что не запрещает ей распоряжаться своими деньгами и не требует отчёта за то, что лежит на её счёте. Просто его зарплата больше не будет общим кошельком без ограничений.
Несколько раз речь заходила о разводе, но только в форме угрозы со стороны Илоны.
— Может, нам тогда вообще разойтись, если ты так живёшь? — бросила она однажды.
— Если решишь — будем обсуждать.
Её этот ответ разозлил больше, чем если бы он начал удерживать. Квартира была оформлена на них обоих. Продажа означала бы долгие переговоры, переезд, расходы. Стабильного дохода у Илоны по-прежнему не было. К родителям она возвращаться не хотела, а снимать жильё на привычном ей уровне было нечем.
Максим сам на развод не подавал. Возможно, из упрямства, возможно, потому что тоже не хотел делить квартиру и начинать всё заново. Они просто остались жить вместе.
Только теперь квартира стала странной. Не громкой, не скандальной каждый день. Наоборот, иногда они могли спокойно ужинать, обсуждать новости, даже смотреть один сериал. Но за обычными вещами постоянно стояло то, чего раньше не было.
Перед уходом Максим убирал рабочий ноутбук в металлический шкаф и запирал его. Ключ от машины носил с собой. Коробок с коллекцией дома больше не осталось. Документы лежали в ячейке. Светлана приходила только тогда, когда Илоны не было, и после уборки писала Максиму сообщение: «Закончила, ключ оставила как договаривались».
Однажды Илона увидела, как он перед работой проверяет дверцу металлического шкафа.
— Ты правда думаешь, что я полезу в твой ноутбук?
Максим повернул ключ и убрал его в карман.
— Не знаю.
— После стольких лет ты про меня такое думаешь?
— Я как раз не знаю, чего от тебя ждать. В этом и проблема.
— Всё из-за одной майки.
— Нет. Из-за того, зачем ты её взяла.
Илона хотела ответить, но не стала. Максим надел куртку и ушёл.
К вечеру она всё же протёрла тумбу обычной салфеткой. Рамки над ней больше не было. На светло-серой стене остались два маленьких отверстия от крепления, которые Максим так и не заделал.
Светлана должна была прийти на следующий день, но Илона всё равно убрала чашку со стола, сложила плед и поставила обувь в шкаф. Не потому, что согласилась с мужем. Она по-прежнему считала его мелочным, мстительным и помешанным на своих вещах. Максим, в свою очередь, больше не пытался объяснить ей, почему для него важна была та майка.
Им обоим уже было что сказать. Просто доверять этим словам никто из них больше не собирался…
