— Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? — Марина говорила тихо, почти без интонации, и от этой тихости становилось не по себе. — Я пришла в гости к подруге, а попала на витрину.
Галина Сергеевна не сразу нашлась с ответом. Она стояла посреди собственной гостиной в новом домашнем костюме цвета топлёного молока, от которого пахло ещё магазином, и смотрела на Марину так, словно та сказала что-то на незнакомом языке.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду вот это всё. — Марина обвела рукой комнату. — Эти подушки, которые нельзя трогать. Этот журнальный столик, на который нельзя ставить чашку. Эти… — она запнулась, подбирая слово, — эти цветы в горшочках, которые стоят ровно по линейке. Галь, ты здесь живёшь или экспонируешься?
Галина Сергеевна почувствовала, как что-то сжалось внутри, под рёбрами, там, где раньше было просто тепло. Она хотела ответить что-нибудь лёгкое, отшутиться, как умела всегда, но слова не шли. Вместо них пришло молчание, которое оба они почувствовали одновременно.
За окном шёл октябрь. Не тот красивый октябрь с открыток, а настоящий, петербургский, с мокрым асфальтом и небом цвета застиранной наволочки. Листья на каштане за стеклом уже не держались, они просто висели, ожидая ветра, который решит за них всё.
Марина взяла чашку с чаем, осторожно, двумя руками, и отпила. Молчала. Галина Сергеевна опустилась в кресло напротив и вдруг поняла, что сидит ровно, со спиной, как на приёме у важного человека. В собственном доме. В собственном кресле.
Они познакомились тридцать два года назад, на заводе, где обе работали технологами. Тогда Марина носила вязаную шапку с помпоном и всегда опаздывала, а Галина Сергеевна, которую тогда звали просто Галька, приносила в термосе домашний суп и угощала всех без разбора. С тех пор многое изменилось. Галька стала Галиной Сергеевной, завод закрылся, дети выросли и разъехались, мужья у обеих оказались разными людьми в разные периоды жизни. Но они продолжали видеться, раз в месяц, иногда чаще, и это было что-то вроде якоря.
— Я не хотела тебя обидеть, — сказала Марина.
— Я знаю.
— Просто… ты как-то устала. По-настоящему устала. Я вижу.
Галина Сергеевна посмотрела на свои руки. Руки были ухоженные, с маникюром цвета пыльной розы, без единой заусеницы. Она ходила в маникюрный салон каждые две недели, это было обязательно, это было в расписании, как приём у врача или оплата коммунальных услуг.
— Я не устала, — сказала она. — Я в порядке.
Марина ничего не ответила. Просто посмотрела. И Галина Сергеевна отвела взгляд первой.
За окном каштан наконец отпустил ещё несколько листьев.
Галине Сергеевне было пятьдесят восемь лет. Она жила в трёхкомнатной квартире в Московском районе Петербурга, на шестом этаже нового дома с консьержем и видеонаблюдением. Квартира была куплена шесть лет назад, когда закончился развод с Анатолием и был продан общий загородный дом. Деньги она вложила с умом, взяла ипотеку, которую уже почти выплатила, и сделала ремонт по проекту дизайнера. Дизайнер был молодой человек с голосом уверенного профессора, он говорил «пространство должно дышать» и «важно убрать лишнее». Галина Сергеевна убрала лишнее. Потом убрала ещё. Потом обнаружила, что убрала почти всё личное, фотографии переехали в ящик комода, потому что рамки «нарушали концепцию», любимый плед из верблюжьей шерсти отправился в шкаф, потому что он «не в палитре».
Сейчас квартира выглядела как страница из каталога. Светло-серые стены, белые полки с одинаковыми декоративными горшочками, диван цвета мокрого песка без единой складки. Гости, приходя впервые, всегда говорили «ой, как красиво» и «прямо как в журнале». Галина Сергеевна принимала это как должное и думала, что да, именно так и должно быть.
Но ночами, когда она просыпалась в три часа и лежала в темноте, прислушиваясь к тишине нового дома, ей иногда казалось, что она забыла что-то важное. Что-то закрыла, убрала в ящик вместе с фотографиями, и теперь не может найти.
Она работала старшим специалистом в страховой компании, занималась корпоративными клиентами. Работа была стабильная, без особых взлётов, но с уважением и понятной зарплатой. Коллеги называли её Галиной Сергеевной, даже те, кто был старше. Это ей нравилось. Это было правильно. Это было признанием определённого уровня.
Уровень. Вот слово, вокруг которого в последние годы вращалось многое. Соответствовать уровню, держать уровень, не опускаться. Пальто у неё было от марки «Клер Монте», итальянской, малоизвестной широкой публике, но именно поэтому правильной, как объясняла подруга Ирочка, с которой они познакомились на курсах английского. Сумка была строгая, кожаная, марки «Д’Арон», тоже не кричащей, но дорогой. Туфли покупались в одном конкретном магазине на Невском, где цены были такие, что Галина Сергеевна каждый раз делала вид, что смотрит на них спокойно, хотя внутри всегда немного замирала.
Зачем всё это? Вопрос не звучал вслух. Он появлялся только в те самые ночные три часа и исчезал к утру, когда включался свет, включался кофемашина, включался привычный ритм дня.
Марина допила чай и поставила чашку на столик, не на подставку. Прямо на полированную поверхность. Галина Сергеевна почувствовала лёгкий укол и удержалась. Смолчала. Это был маленький, незаметный подвиг.
— Расскажи мне про Катю, — сказала она. — Как она там?
Марина оживилась, как всегда оживлялась, когда речь заходила о дочери. Катя жила в Пскове, работала воспитателем в детском саду, растила двоих детей с мужем Димой, который чинил машины и, по словам Марины, был «золото, а не человек». Квартира у них была небольшая, в хрущёвке, с окнами в тихий двор, где росла старая яблоня.
— Звонила на прошлой неделе, — рассказывала Марина, и лицо у неё было такое живое, что Галина Сергеевна невольно смотрела на него, как смотрят на огонь. — Говорит, Никита, это младший, придумал строить крепость из подушек. Три часа они с Димой строили. Потом крепость упала, все хохотали. Галь, она такая счастливая. Знаешь, просто по-настоящему.
— Она же зарабатывает копейки, — сказала Галина Сергеевна. Не со злобой, просто как факт.
— Да. И счастливая. — Марина не стала спорить, не стала объяснять. Просто сказала, и всё.
Галина Сергеевна встала, забрала чашки, пошла на кухню. Там тоже всё было правильное. Белый гарнитур, столешница из искусственного камня, холодильник встроенный, без ручки. На холодильнике не было ни одного магнитика, ни одной записки. Когда-то там висело письмо от сына Паши, написанное ещё в детстве, кривыми буквами: «Мама, я тебя лублу». Она убрала его при ремонте. Дизайнер сказал, что холодильник должен быть чистым.
Паша жил в Москве, работал в Айти, звонил редко, но когда звонил, говорил долго и тепло. У него была девушка Соня, которую Галина Сергеевна ещё не видела, только на фотографии в телефоне: смеющаяся, в простом свитере, рядом с большой рыжей собакой.
Она налила себе воды и долго смотрела в окно на мокрую улицу, на фонари, уже включившиеся в половине пятого, как это бывает в Петербурге в октябре. Где-то внизу шла женщина с ребёнком, малыш тянул её за руку в сторону лужи, очевидно большой и интересной. Женщина смеялась и тянула его обратно, и потом всё-таки пустила. Он прыгнул. Брызги. Смех.
Галина Сергеевна поймала себя на том, что улыбается. Одна, на кухне, глядя на чужого ребёнка в луже.
— Ты чего там застыла? — позвала Марина из комнаты.
— Сейчас, — ответила Галина Сергеевна и убрала улыбку. Почему убрала? Сама не поняла.
Марина уехала в начале седьмого. В дверях, уже надев куртку, простую, тёмно-синюю, с капюшоном, она вдруг обернулась.
— Помнишь наш поход в девяносто четвёртом? На Карельский перешеек?
— Помню, — сказала Галина Сергеевна. Она действительно помнила. Два рюкзака, четыре дня, дождь, который шёл не переставая, и костёр, который они всё-таки разожгли, и пели что-то под него до полуночи, и потом спали в палатке вповалку и было тесно и хорошо.
— Ты тогда была другая, — сказала Марина. Не с упрёком. Просто как наблюдение. — Не лучше и не хуже. Другая.
Дверь закрылась. Галина Сергеевна постояла в прихожей, где было зеркало в полный рост и узкая полочка для ключей из натурального дуба. Посмотрела на себя. Пальто на вешалке, костюм цвета топлёного молока, маникюр, причёска. Всё правильно. Всё на месте.
Почему тогда казалось, что чего-то нет?
Она вернулась в комнату, взяла чашку Марины со столика. На полированной поверхности осталось лёгкое пятнышко от горячего. Галина Сергеевна провела по нему пальцем. Потом взяла тряпочку и стёрла.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала в темноте и думала про поход. Про то, как они тогда пели. Она ведь пела. Совершенно не стесняясь, что голос не очень, не думая, как это выглядит. Просто пела, потому что было хорошо и хотелось петь.
Когда это ушло?
Не поход, конечно. Ушло что-то другое, что было в том походе и в тех временах вообще. Лёгкость, что ли. Не беззаботность, нет, тогда денег не было совсем, было по-настоящему трудно. Но была какая-то лёгкость в отношении к себе самой. Не нужно было держать осанку двадцать четыре часа в сутки.
Она уснула только под утро и проспала будильник на двадцать минут, что случалось крайне редко.
На работе в тот день был корпоративный обед по случаю дня рождения коллеги Светланы. Светлане исполнилось шестьдесят, она уходила на пенсию, и отдел собрался в переговорной комнате с тортом и бокалами с соком. Светлана была немного растрёпанная, с помадой чуть за линию губ, и смотрела на всех с такой открытой радостью, что Галина Сергеевна почувствовала что-то похожее на зависть. Нет, не зависть. Что-то похожее на тоску по чему-то своему.
— Как планируешь время проводить? — спросила Галина Сергеевна, когда они оказались рядом.
— О, — Светлана махнула рукой с удовольствием. — Огород. Внуки. Читать наконец нормально, без спешки. Купила три книги, лежат уже полгода. Хочу научиться варить джем. Смешно? — Она засмеялась сама. — Мне шестьдесят лет, а я хочу научиться варить джем.
— Не смешно, — сказала Галина Сергеевна. — Совсем не смешно.
Она вернулась на своё место и до конца рабочего дня думала про джем. Не про джем как таковой, а про то, что Светлана сказала это без стыда, без оговорок, без «ну конечно, это такая мелочь». Просто захотела и сказала. Как будто её мнение о себе самой не зависит от чужой реакции.
Вечером Галина Сергеевна шла домой пешком. Обычно она ехала на такси, три остановки, это было удобно и, главное, не нужно было стоять в очереди на остановке. Но сегодня вышла из офиса и пошла. Октябрь давил на плечи мокрым холодом, под ногами шуршало и хлюпало, фонари отражались в лужах оранжевыми кругами. Она шла медленно и смотрела по сторонам, как будто давно здесь не была.
Возле булочной на углу стояла очередь, небольшая, человек пять. Пахло хлебом. Не просто хлебом, а тем особенным горячим запахом, от которого что-то происходит внутри, что-то совсем простое и сильное одновременно. Галина Сергеевна остановилась. Постояла. Потом зашла.
Купила круглый ржаной хлеб и маленький пирожок с капустой. Пирожок съела прямо там, у витрины, над маленькой бумажной салфеткой. Он был горячий, с маслом, капуста внутри была немного переперчена. Это был лучший пирожок за долгое время. Галина Сергеевна не могла объяснить почему.
Дома она поставила хлеб на стол. Белый гарнитур, столешница из искусственного камня, и на ней, прямо посередине, круглый ржаной хлеб. Как-то неуместно. Как-то живо.
Она не убрала его в хлебницу.
Через три дня позвонила Ирочка. Ирочка звонила обычно по делу, то есть с информацией, которую считала важной и требующей немедленного сообщения. На этот раз информация была про гала-ужин, который устраивал один известный в их кругу предприниматель Виктор Леонидович в честь открытия своего нового проекта. Гала-ужин был в ресторане «Атриум» на Петроградской, дресс-код «элегантный вечер», гостей ожидалось человек восемьдесят.
— Ты идёшь? — спросила Ирочка тоном, который означал, что правильный ответ только один.
— Когда?
— В пятницу. Галь, там будут очень интересные люди. Маша Пролетарская придёт, ты её помнишь? Которая теперь в совете директоров «Атлас-Груп»? И Борис Кириллович, он сейчас занимается недвижимостью в Дубае. Очень перспективный контакт.
— Мне не нужны контакты в Дубае, — сказала Галина Сергеевна.
— Галь, ну что ты как… Это не про контакты буквально. Это про среду. Про уровень общения. Ты же понимаешь, что среда формирует человека.
Галина Сергеевна понимала. Она слышала это столько раз, что знала текст наизусть. Среда формирует человека. Нужно быть среди правильных людей. Нужно, чтобы тебя видели. Нужно появляться там, где появляются те, кто чего-то достиг.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думать некогда, мне надо знать про бронь.
— Хорошо. Да, иду.
Она повесила трубку и долго сидела с телефоном в руке. Потом открыла шкаф и стала смотреть на вечерние платья. Их было три. Одно тёмно-синее, строгое, купленное два года назад для корпоратива. Второе чёрное, классическое, которое всегда выручало. Третье бордовое, с открытой спиной, которое она купила однажды на волне какого-то странного настроения и ни разу не надевала.
Она взяла бордовое, приложила к себе перед зеркалом. Посмотрела. Убрала обратно. Взяла чёрное.
В пятницу вечером она вошла в «Атриум» в чёрном платье, с сумкой марки «Д’Арон», с правильной укладкой, которую делал мастер Роман, и почувствовала мгновенный щелчок, с которым всё становится на своё место. Этот щелчок она знала хорошо. Он происходил в определённых пространствах: в дорогих ресторанах, на таких вот мероприятиях, в переговорных комнатах с видом на город. Пространство принимало её. Она ему соответствовала.
Ирочка была уже там, в серебристом, с серьгами до плеч. Обняла, сказала «ты прекрасно выглядишь», и это тоже было частью щелчка, частью правильного пространства.
Виктор Леонидович произнёс речь. Он был крупный, загорелый несезонно, с уверенным голосом человека, привыкшего, чтобы его слушали. Говорил про новый проект, про развитие, про команду мечты, про то, что «мы создаём не просто бизнес, мы создаём будущее». Гости аплодировали в нужных местах.
Галина Сергеевна пила белое вино, ела что-то красиво поданное на маленьких тарелочках, разговаривала с Машей Пролетарской, которая действительно была теперь в совете директоров и говорила об этом с той же интонацией, с которой другие говорят о диагнозе: серьёзно и немного устало.
— Как ты держишь баланс? — спросила Галина Сергеевна, имея в виду работу и жизнь.
Маша на секунду остановилась.
— Какой баланс? — спросила она совершенно искренне. — Нет никакого баланса. Есть расписание.
Потом подошёл Борис Кириллович, и разговор перешёл на недвижимость, и Галина Сергеевна кивала и говорила в нужных местах «интересно» и «да, понимаю», и думала о том, что ей не интересно и она не понимает, зачем ей это. Квартиру на дубайском побережье она не хотела, это было ясно. Тогда зачем она здесь?
Потом был торт с логотипом нового проекта, и фотографии, и кто-то попросил общий снимок, и Галина Сергеевна встала в правильное место, правильно повернулась и правильно улыбнулась. Фотограф сказал «отлично».
Она уехала в половине двенадцатого.
В такси пахло освежителем с запахом хвои, за окном тёк ночной город. Галина Сергеевна сняла туфли, потому что ноги болели, и почувствовала такое облегчение, что едва не засмеялась. Сидела в такси босиком, с дорогой сумкой на коленях, и смотрела в окно на ночной Петербург. Мост через Фонтанку, жёлтые окна домов, набережная. Всё это было красиво. Но оно было снаружи, за стеклом, и Галина Сергеевна чувствовала себя такой же, как это стекло. Прозрачной и отдельной.
На следующий день она разбирала фотографии с вечера, которые Ирочка уже успела прислать в мессенджер. Галина Сергеевна смотрела на себя: правильная, стройная, в правильном чёрном платье, с правильной улыбкой. Она выглядела именно так, как должна была выглядеть. Ни одного лишнего движения.
Почему-то это расстроило.
Она долго думала об этом в субботу, убирая квартиру. Пылесосила ровные светло-серые ковры, протирала белые полки с одинаковыми горшочками, поправляла подушки на диване. Всё это было как уход за чужим пространством. Делала механически, думая о другом.
О том, что на фотографиях с того похода в девяносто четвёртом она была смеющаяся, растрёпанная, в дурацком свитере с вытянутыми рукавами. И смотреть на те фотографии было как смотреть на живого человека. А на фотографии с гала-ужина она смотрела и видела женщину, которая всё делает правильно.
В понедельник она достала из ящика комода конверт с фотографиями. Там было много всего. Паша маленький, на санках. Она с мамой у дачи, мама в переднике с вишнями. Свадьба с Анатолием, оба молодые и растерянные от счастья. И поход, Марина с помпоном, Галина Сергеевна с гитарой, которую она так и не научилась хорошо играть.
Она взяла фотографию с гитарой и поставила её на полку. Просто так. Среди одинаковых горшочков. Асимметрично, нарушая концепцию.
Постояла. Посмотрела.
Ничего не случилось. Небо не упало. Горшочки не обиделись.
В середине октября случилось то, чего Галина Сергеевна не ожидала. Позвонил Паша.
— Мам, мы с Соней приедем на следующей неделе. На три дня. Если не против.
— Конечно не против, — сказала она и почувствовала, как что-то сразу зашевелилось внутри, горячее и немного тревожное. — Буду рада.
— Мы не хотим в гостиницу, — предупредил он, как будто это требовало отдельного разрешения. — Хотим у тебя. Только предупреждаю: Соня очень… живая. Она может ставить кружки куда попало и громко смеяться.
Галина Сергеевна засмеялась. Неожиданно для самой себя.
— Ставить кружки куда попало — это пожалуйста.
Она готовилась к их приезду несколько дней и с удивлением замечала, что готовится иначе, чем обычно перед гостями. Не проверяла, всё ли безупречно. Думала, что приготовить из еды. Достала из шкафа верблюжий плед и постелила в комнату для гостей. Нашла в кладовке старую настольную игру, в которую они с Пашей играли, когда он был подростком. Зачем нашла, не очень понимала. Просто нашла.
Паша приехал в четверг вечером, с рюкзаком и большим пакетом, из которого торчало что-то завёрнутое в крафт-бумагу. Соня была такой же, как на фотографии, только живее. Невысокая, с короткой стрижкой, в свитере с оленями, и с таким открытым взглядом, что Галина Сергеевна на секунду растерялась.
— Можно я вас обниму? — спросила Соня прямо с порога. — Паша про вас так рассказывал, что я уже давно хотела.
— Можно, — сказала Галина Сергеевна.
Соня обняла крепко, по-настоящему, и пахла от неё каким-то простым мылом, цитрусовым.
Паша вручил пакет.
— Это тебе, мам. Мы с Соней выбирали.
Внутри было растение. Большое, с широкими глянцевыми листьями, в терракотовом горшке. Никакого ровного ряда горшочков это не предполагало, оно было само по себе, отдельное и живое.
— Это монстера, — сказала Соня. — Она неприхотливая. Поливать раз в неделю и всё.
— Куда поставим? — спросила Галина Сергеевна.
— Вон туда, — Паша показал на угол у окна. — Там светло. Ей понравится.
Монстера встала в угол, нарушила симметрию стены, немного загородила вид на улицу и оказалась именно тем, чего не хватало.
Три дня они жили, как умеют жить только люди, которым хорошо вместе. Ели за большим столом, который пришлось вытащить из своего обычного положения и придвинуть к окну. Соня готовила что-то с запахом тмина и лимона, и это пахло на всю квартиру так, что Галина Сергеевна каждый раз шла на кухню просто так, без дела. Играли в настольную игру, Паша выигрывал и делал это с такой детской радостью, что Галина Сергеевна смотрела на него и думала: вот он, тот человек, которого она растила. Живой. Смеётся. Ставит кружки куда попало.
Соня однажды вечером, когда Паша уже засыпал, пришла на кухню попить воды и застала Галину Сергеевну за странным занятием. Та стояла у окна и смотрела на ночную улицу.
— Не спится? — спросила Соня.
— Думаю, — призналась Галина Сергеевна.
— О чём?
Она хотела сказать что-то общее. Про работу, про планы. Но вместо этого сказала:
— О том, что я где-то потеряла себя и долго не замечала.
Соня не удивилась. Налила два стакана воды, один поставила перед Галиной Сергеевной.
— Паша говорит, вы раньше пели. На гитаре играли.
— Плохо играла.
— И что? — Соня улыбнулась. — Нужно хорошо, чтобы получать удовольствие?
Галина Сергеевна подумала.
— Наверное, нет.
— Гитара есть?
— Где-то на даче была. Или у мамы в кладовке, я не знаю, куда делась.
— Купите новую.
Это было сказано так просто, без советов и поучений, что Галина Сергеевна не почувствовала ни сопротивления, ни смущения. Просто мысль, поданная как мысль.
Когда они уехали в воскресенье, квартира осталась другой. Стол ещё стоял у окна. Монстера занимала угол и к ней уже как-то привыкли. На столешнице остался след от горячей кастрюли, небольшой, едва заметный. Галина Сергеевна провела по нему пальцем. Не стала ничего делать. Оставила.
В ноябре она встретила Нину Васильевну.
Нина Васильевна была соседкой по лестничной клетке, с третьего этажа. Они здоровались в лифте много лет, знали друг друга по имени-отчеству и не более. Нина Васильевна была маленькая, крепкая, с белыми волосами, убранными в аккуратный пучок. Она всегда носила простые вещи, без всяких концепций: тёплые кофты, удобные ботинки, большую холщовую сумку, из которой торчали то лук, то книга.
В тот день они столкнулись у почтовых ящиков. Нина Васильевна достала газету и какой-то конверт и сказала, ни к кому особо не обращаясь:
— Хорошо, что газеты ещё печатают. Я люблю бумагу.
— Я тоже, — сказала Галина Сергеевна, хотя раньше никогда об этом не думала.
— Чаю не выпьете? — спросила Нина Васильевна просто, без церемоний. — Я только испекла пирог с яблоками. Одной много.
Галина Сергеевна хотела отказаться. У неё было дело, вернее, не дело, а просто вечер, который она планировала провести с сериалом и правильным ужином по рецепту из журнала о здоровом питании. Но что-то удержало.
— Выпью, — сказала она.
Квартира у Нины Васильевны была обычная, с обычной мебелью, часть которой явно жила здесь давно. Диван с накрытой пледом спинкой. Книжные полки до потолка, без системы, просто много книг. На подоконниках кактусы разного размера. На стене фотографии, много, в разных рамках, без концепции. Дети, внуки, какие-то горы, море, компания людей с лицами, на которых видна жизнь.
Пирог был тёплый, яблоки внутри были мягкие и кислые. Чай был в обычных кружках, без особых правил.
— Вы давно здесь живёте? — спросила Галина Сергеевна.
— Двадцать три года. С тех пор как муж умер… — Нина Васильевна остановилась, поправила себя, — то есть я переехала сюда ближе к дочери. Она жила в этом районе.
— А сейчас?
— Уехала. В Канаду. Давно уже. Сначала было странно, а теперь привыкла. Звоним по видеосвязи, она показывает внуков. Они говорят по-русски, но с акцентом. — Нина Васильевна улыбнулась, не с грустью, а с тем особым выражением, когда принимаешь вещи такими, какие они есть. — Жизнь складывается как хочет, не как планируешь.
— Вам не одиноко?
— Иногда. Но я научилась отличать одиночество от тишины. Одиночество неприятно, а тишина хорошая.
Галина Сергеевна думала об этом потом долго. Отличать одиночество от тишины. Она, кажется, путала их много лет. Наполняла тишину мероприятиями, правильными знакомствами, расписанием, концепцией интерьера, и называла это жизнью.
Они с Ниной Васильевной стали пить чай по средам. Не договаривались специально, просто так вышло. Иногда у Нины Васильевны, иногда у Галины Сергеевны. Нина Васильевна читала много и рассказывала про книги так, что хотелось их читать. Галина Сергеевна однажды принесла ржаной хлеб из той самой булочной на углу, и Нина Васильевна сказала «хороший хлеб, вкусный», и это было приятно так же, как если бы похвалили что-то важное.
В декабре на работе случилось то, что Галина Сергеевна ожидала и не ожидала одновременно. Пришёл новый руководитель, молодой, из Москвы, и в отделе началась реструктуризация. Несколько человек попали под сокращение. Галину Сергеевну не сократили, ей предложили другую должность. Не выше, не ниже. Просто другую, с другим кругом задач и, честно говоря, с чуть меньшими полномочиями.
Она восприняла это с той же ровностью, с которой старалась воспринимать всё внешнее. Приняла предложение, поблагодарила, вышла из кабинета и поняла, что не чувствует привычного желания срочно кому-то позвонить, объяснить, встроить произошедшее в нужный контекст. Ирочка бы сказала «это неуважение» и «ты должна была настаивать». Раньше, наверное, она бы с ней согласилась.
Но что-то сдвинулось. Медленно, как льдина в конце зимы, но сдвинулось.
Она позвонила Марине.
— Слушай, — сказала она, — ты про поход говорила. Хочу съездить летом. На Карельский перешеек. Ты как?
Марина помолчала секунду.
— Ты серьёзно?
— Вполне.
— Галь, нам с тобой почти шестьдесят лет.
— Ну и что?
Марина засмеялась.
— Ну и ничего. Я за. Только рюкзак у меня старый, может не выдержать.
— Купим новый. Недорогой.
— Недорогой? — переспросила Марина, и в голосе её было что-то тёплое. — Ты точно Галя Сомова?
Галина Сергеевна засмеялась тоже.
Под новый год она позвонила в музыкальный магазин и спросила про гитары. Простые, для начинающих взрослых. Ей объяснили, посоветовали. Она не купила сразу, подумала неделю. Потом поехала и выбрала. Не самую дорогую и не самую дешёвую. Просто хорошую, удобную, со звуком, который понравился ей самой, а не должен был нравиться кому-то.
Везла её в такси, гитара не помещалась, стояла вертикально, упираясь в потолок. Таксист смотрел в зеркало заднего вида и сказал:
— Музыкант?
— Учусь, — сказала Галина Сергеевна.
— Это хорошо, — сказал таксист серьёзно. — Музыка успокаивает.
Она поставила гитару у стены, рядом с монстерой. Монстера за эти месяцы выросла заметно и дала новый лист. Гитара и монстера занимали угол у окна, нарушали всякую симметрию и делали комнату живой.
Галина Сергеевна позвонила Паше и сказала про гитару. Он помолчал, потом сказал:
— Мам, я рад. По-настоящему рад.
— Не умею ещё почти ничего.
— Учись. Времени много.
Новый год она встречала у Нины Васильевны, вдвоём. Они договорились за несколько дней, без особых планов. Нина Васильевна сделала салат и запекла курицу. Галина Сергеевна принесла шампанское и мандарины, и ещё что-то шоколадное, просто потому что захотелось. Они смотрели на экран телевизора вполглаза, разговаривали про книги, про детей, про то, что такое счастье и есть ли оно вообще как постоянное состояние или только как отдельные вспышки.
— Я думаю, что оно есть, — сказала Нина Васильевна, очищая мандарин. — Но оно не то, что нам обещают. Не результат, не вершина. Оно вот в этом. — Она показала на стол, на мандарин в руках, на освещённое окно напротив.
Галина Сергеевна посмотрела на стол. Тарелки с едой, две кружки, мандариновая кожура, тёплый свет от лампы. Ничего особенного. И вместе с тем.
— Мне кажется, я это уже знала когда-то, — сказала она. — А потом перестала знать.
— Это часто бывает, — ответила Нина Васильевна без осуждения. — Главное, что вернулось.
Вернулось ли? Галина Сергеевна не была уверена на сто процентов. Внутри была не ясность, а скорее движение. Что-то менялось, медленно и неровно, как меняется всё живое. Иногда она ловила себя на старых привычках: смотрела на чужую сумку и прикидывала цену. Проходила мимо витрины и думала о том, что вот это пальто подошло бы к тому-то. Слышала про чей-то успех и чувствовала укол чего-то, что надо было назвать честно.
Но теперь она замечала это. Видела механизм. И это уже было не то же самое, что просто жить внутри него.
В январе она записалась на уроки гитары к Евгению Ивановичу, пожилому преподавателю из музыкальной школы, который брал частных учеников. Евгений Иванович был терпелив и скуп на похвалу, но когда хвалил, это имело вес. На первом занятии она не могла взять простой аккорд, пальцы не слушались, звук выходил дребезжащий. На третьем занятии получился аккорд. Один. Нормальный.
— Видите, — сказал Евгений Иванович. — Всё приходит.
В феврале она позвонила Ирочке. Ирочка звала на очередное мероприятие, в этот раз презентацию чего-то инвестиционного.
— Ирочка, я не пойду.
— Почему?
— Не хочу, — сказала Галина Сергеевна. Просто так. Без объяснений, без того, чтобы придумывать причины.
Пауза на том конце была долгой.
— Ты в порядке?
— Да. Я в порядке.
— Галь, ты как-то изменилась. Я не говорю плохо. Просто… другая.
— Наверное, — согласилась Галина Сергеевна.
Она не стала объяснять, что именно изменилось и почему. Это было трудно объяснить в двух словах, и к тому же не нуждалось в объяснении. Это было её.
В марте Марина приехала в гости снова. Галина Сергеевна встретила её в коридоре, и Марина остановилась, осматривая гостиную.
Стол по-прежнему стоял ближе к окну. Монстера занимала угол и уже требовала переноса в горшок покрупнее. На полке рядом с одинаковыми горшочками стояла фотография с гитарой, и ещё одна, которую Галина Сергеевна достала потом, с мамой у дачи. Верблюжий плед лежал на спинке дивана. Гитара стояла у стены.
На журнальном столике стояла чашка. Без подставки.
— Ого, — сказала Марина.
— Проходи, — сказала Галина Сергеевна.
Они сели, и Галина Сергеевна принесла чай. Не в правильных чашках, а в тех больших кружках, которые купила недавно просто потому, что они были красивые и удобные. Синие, с белыми крапинками.
— Расскажи, — сказала Марина.
И Галина Сергеевна рассказала. Про Пашу и Соню, про монстеру, про Нину Васильевну, про гитару, про то, как съела пирожок у витрины. Про то, как перестала ездить на такси три остановки и ходит пешком, и как это оказалось приятно. Про то, как сказала Ирочке «не хочу» и не умерла от этого.
Марина слушала и молчала. Потом сказала:
— Это хорошо, Галь. Это очень хорошо.
— Ты так думаешь?
— Я думаю, что ты была в каком-то… — Марина подбирала слово, — в стеклянном шаре. Красивом. Но внутри.
— Золотая клетка, — сказала Галина Сергеевна. — Я иногда думаю про это слово. Золотая клетка.
— Но ты же вышла.
— Наполовину, — сказала Галина Сергеевна честно. — Я не знаю, полностью ли. Иногда смотрю на чужую сумку или слышу, кто куда съездил, и что-то такое внутри шевелится. Старое.
— Это не страшно. Главное, что замечаешь.
Они помолчали. За окном был март, ещё холодный, но уже с другим светом. Петербургский свет в марте особенный. Он появляется медленно, как будто город долго думает, стоит ли, и потом всё-таки решает.
— Слушай, — сказала Галина Сергеевна, — я хотела спросить. Ты не пожалела? Ты никогда… ну, ты понимаешь. Не хотела другого? Другой жизни?
Марина посмотрела на неё внимательно.
— Другой в каком смысле?
— Ну, вот как у меня. Или вроде того. С этим всем.
Марина подумала. Не быстро, честно.
— Знаешь, хотела, наверное. Иногда. Когда видела чужое и думала, вот бы так. Но потом… я просто заметила, что мне хорошо там, где я есть. Не потому что убедила себя. А просто хорошо, и всё.
— А мне было нехорошо, — сказала Галина Сергеевна. Первый раз сказала это вслух, без смягчений. — Мне было красиво и нехорошо.
— Я знаю, — сказала Марина. — Я видела.
— И молчала?
— Я сказала про витрину.
Галина Сергеевна засмеялась.
— Да, сказала.
За окном в марте прибавлялось света. Синие кружки с крапинками стояли на столе. Монстера тянулась к окну. Гитара ждала у стены.
Был ещё один разговор, о котором Галина Сергеевна не рассказала Марине. Внутренний, долгий, который шёл в ней самой все эти месяцы. Разговор о том, что такое иллюзия успеха и когда именно она поняла, что живёт внутри неё. Может быть, тогда, когда убрала письмо Паши с холодильника. Или раньше, когда стала покупать пальто для того, чтобы кто-то другой понял по нему что-то о ней. Или ещё раньше, когда перестала петь просто потому что хочется.
Она не знала точно. Это было как спрашивать, когда именно лето становится осенью. Нет конкретной минуты. Просто в какой-то день смотришь в окно и видишь, что листья уже другие.
Теперь листья снова менялись, но в другую сторону.
В конце марта она позвонила сыну.
— Паш, я хочу поставить твоё письмо обратно на холодильник.
— Какое письмо?
— Которое ты написал в детстве. «Мама, я тебя лублу».
Пауза.
— Мам, откуда ты его взяла?
— Я его убрала при ремонте. В конверт. Оно там лежало.
— И ты его хранила?
— Да.
Паша помолчал ещё немного. Потом сказал:
— Повесь. Обязательно повесь.
Она повесила. На холодильник, на магнитик с Невским проспектом, который нашёлся там же в ящике. Бумага пожелтела по краям, буквы расползлись, «лублу» так и осталось «лублу». Галина Сергеевна смотрела на это долго, стоя посреди белой кухни.
Потом взяла телефон и набрала Ирочке.
— Ирочка, есть же в апреле что-нибудь? Куда вы идёте?
— О! — обрадовалась Ирочка. — Конечно есть. Открытие выставки современного искусства, там очень интересно, и потом ужин в «Эстетике». Ты идёшь?
Галина Сергеевна помедлила секунду.
— Иду. Только я в этот раз буду в бордовом.
— В бордовом? — Ирочка слегка изменила интонацию. — Ну… это смело.
— Да, — согласилась Галина Сергеевна. — Смело.
Она убрала телефон и посмотрела в окно. Март заканчивался, снег уже почти растаял. Во дворе мальчик лет шести гонял мяч у стены, без цели, просто так, потому что хорошо.
Галина Сергеевна думала: пойти или не пойти на выставку. Это было глупо, конечно, она уже сказала, что пойдёт. Но дело было не в выставке. Дело было в том, что она шла туда как другой человек, не полностью другой, нет, в ней осталось всё прежнее, но что-то добавилось. Или вернулось.
Свобода от чужого мнения. Она видела это словосочетание как-то в журнале и подумала, что это звучит красиво, но абстрактно. Теперь она думала, что это не абстракция. Это когда надеваешь бордовое, потому что оно нравится тебе. Это когда ешь пирожок у витрины, не думая, видит ли кто. Это когда говоришь «не хочу» без объяснений.
Это маленькие вещи. Но из маленьких вещей, кажется, и состоит то, что называется жизнью, а не её изображением.
Монстера на подоконнике поймала первый апрельский свет и стала чуть более зелёной, чем вчера. Гитара у стены ждала вечера, когда можно будет взять те три аккорда, которые уже получались.
Письмо на холодильнике говорило «лублу».
И что-то в этом было правильнее всего остального, что Галина Сергеевна умела выстроить за последние годы.
Хотя она ещё не была уверена, как именно это правильное выглядит и куда оно ведёт. Это и было, пожалуй, самым честным состоянием из всех, в которых она бывала.
Телефон лежал на столе. Рядом, не в чехле и не в специально отведённом месте. Просто лежал.
В апреле Марина позвонила сама.
— Я смотрела про Карельский перешеек, — сказала она. — Там есть маршруты для нашего возраста. Несложные. С ночёвкой.
— С палаткой?
— С палаткой.
Галина Сергеевна посмотрела на гитару, на монстеру, на письмо на холодильнике.
— Я подумаю, — сказала она.
— Ты уже думаешь слишком долго, — засмеялась Марина.
— Дай мне до вечера.
— Хорошо. До вечера.
Она положила трубку и сидела в тишине. Не в одиноком одиночестве, а в хорошей тишине, как говорила Нина Васильевна. Снаружи за окном апрель делал своё дело, медленно и уверенно. Первые почки на каштане уже начинались.
Позвонить Марине до вечера или не позвонить. Надеть бордовое на выставку или всё-таки чёрное. Отпустить что-то ещё или оставить как есть.
Галина Сергеевна встала, подошла к окну, положила руку на широкий подоконник.
Каштан за стеклом был ещё почти голый, но уже живой.
