— Ксень, это что, опять курьер к нам?
Егор сказал это ещё из прихожей, не снимая ботинок. Голос у него был не злой, а усталый, но Ксения всё равно вздрогнула. Она стояла посреди гостиной в шёлковом халате цвета тёмного шампанского, с идеально уложенными волосами и ножом в руке — распарывала плотную бумагу на высокой коробке. Из-под упаковки уже выглядывала бело-синяя ваза с тонкой позолотой по горлу.
— Не «опять», а наконец-то, — отозвалась она с натянутой бодростью. — Я её две недели ждала. Ты только посмотри, какая линия.
Егор молча прошёл в комнату. С плеч у него свисала старая куртка, слишком лёгкая для конца октября. Манжета на правом рукаве лоснилась, воротник давно потерял форму, а на ботинках проступили серые разводы от мокрого снега. Он поставил у стены пакеты из продуктового и перевёл взгляд с вазы на длинную консоль у окна, где уже стояли три фарфоровые фигурки, две керамические чаши и ещё одна высокая, зеленоватая, будто покрытая болотной дымкой амфора.
Гостиная и без того выглядела как выставка чужих привычек. На полках — бронзовые подсвечники, у телевизора — стеклянные шары на подставках, на подоконнике — сухие ветки в японской вазе, на журнальном столике — толстая книга про искусство интерьеров, которая больше всего была похожа на дорогую декорацию к самой себе. Всё было красиво, продуманно и в каком-то смысле мертво. В комнате почти не осталось места, где можно было просто поставить кружку, не нарушив чью-то выстроенную композицию.
— Сколько? — спросил Егор.
Ксения замялась едва заметно, но он это уловил.
— Со скидкой.
— Я не спрашивал, как. Я спросил — сколько.
— Тридцать две.
Он посмотрел на неё так, будто плохо расслышал.
— Ты серьёзно?
— Это парадная вещь, Егор. Такое не покупают за три копейки. Она ручной работы, из частной коллекции. И вообще, это не просто ваза. Это акцент.
— У нас, кажется, вся квартира уже в акцентах.
Ксения положила ладонь на горлышко вазы, словно защищала не предмет, а собственную правоту.
— Можно хотя бы один день без вот этого? Без лица человека, которого предали фарфором?
Он ничего не ответил. Только отвернулся и начал стягивать куртку. Под ней была рубашка, ещё утром выглаженная, но уже смятая на локтях, и тонкий серый свитер, на котором возле пояса едва заметно расходилась нитка. Ксения знала, что ему давно нужен новый. Знала и каждый раз обещала себе: вот в следующем месяце обязательно, сначала ботинки, потом свитер, потом нормальное пальто, а не эта бесконечная промежуточная одежда, в которой он выглядит так, будто живёт на пересадке между двумя сезонами. Но следующий месяц приходил с новой свечой, новым пледом, новой вазой, новым оправданием.
— Я купила мясо, — сказала она уже мягче. — И овощи. Сейчас сделаю ужин.
— А деньги откуда?
— С моей карты.
— С нашей, Ксень.
Он сказал это спокойно, почти без нажима, и ей стало неприятно именно из-за спокойствия. Когда Егор срывался, она ещё умела с ним бороться. Когда говорил тихо, значило, что внутри у него уже всё затвердело.
Они были женаты шестой год. Если бы кто-то спросил Ксению в начале брака, чего она хочет от жизни, она бы сказала просто: красоты, спокойствия и дома, в котором не стыдно дышать. Стыд за собственный дом был у неё с детства. Мать всю жизнь работала в химчистке, а отчим менял заработки чаще, чем рубашки, и пил всегда одинаково — с угрюмой убеждённостью, что ему все должны. В их двухкомнатной хрущёвке пахло котлетным жиром, старым ковром и постоянной нехваткой. Никакого уюта там не было: кривые занавески, скрипящий сервант, вечная россыпь чужих вещей на стульях. Ксения ещё подростком начала листать журналы про интерьеры и смотреть на чужие гостиные как на обещание другой жизни. Там всё было на месте, всё сочеталось, всё говорило: здесь люди умеют жить правильно.
Когда появился Егор, ей показалось, что дверь в ту правильную жизнь приоткрылась. Он был старше на три года, серьёзный, надёжный, без красивых речей, зато с нормальной работой и привычкой всё планировать. Егор тогда занимался закупками в строительной компании, умел считать деньги, не обещал золотых гор, но всё время повторял: «У нас будет свой угол. Без долговой вони и без бардака». Она услышала в этих словах нечто большее, чем он вкладывал. Ей померещился не просто «угол», а целый мир — светлый, дорогой, будто на страницах её старых журналов.
Первые два года всё и правда было неплохо. Снятая двушка, подержанная мебель, недорогой ремонт, который они делали сами по выходным, вечные споры из-за оттенка стен и формы стола, но споры весёлые, живые. Ксения тогда работала администратором в стоматологии, приносила стабильные деньги и даже гордилась тем, как умеет «сделать красиво из малого». Первую вазу — белую, круглую, почти скромную — она купила на барахолке за тысячу двести. Егор посмеялся, что теперь у них будет «музей одного экспоната», поцеловал её в макушку и забыл про эту покупку на следующий день.
Потом у него начались карьерные скачки: новая работа, выше зарплата, но и выше планы. Они взяли ипотеку на небольшую квартиру в новом районе, и с этого момента дом перестал быть просто местом для жизни. Для Егора он стал графой расходов, квадратными метрами, ежемесячным платёжом и пунктом личной мужской состоятельности. Для Ксении — проектом. Сначала она выбирала шторы, потом заменяла светильники, потом решила, что одной практичности недостаточно: дом должен «говорить о хозяевах». Эту фразу она где-то вычитала и с тех пор всё время повторяла.
Проблема была в том, что дом действительно начал говорить. Но не о хозяевах, а о её растущем страхе снова оказаться в бедности и безликости. Она скупала не просто вазочки. Она покупала ощущение, что жизнь у них «как у людей». Потом — что лучше, чем у людей. Потом — что если в квартире достаточно дорогих вещей, сама бедность постесняется войти в дверь.
Егор первое время даже поддерживал её увлечение. Ему нравилось приходить после работы в чистую, аккуратную квартиру, где жена пахнет маслом для волос и корицей. Он только не заметил, в какой момент декоративные мелочи начали вытеснять всё остальное. Сначала Ксения взяла деньги, отложенные на новый стол, и купила старинное зеркало. Потом убедила мужа, что обычный диван в гостиную — это «времянка», и заказала другой, вдвое дороже, зато «с архитектурной спинкой». Потом появились подсвечники, статуэтки, латунные подносы, пледы из якобы итальянской шерсти, льняные скатерти, аромалампы, фарфоровые шкатулки и, наконец, вазы. Вазы стали отдельной болезнью.
Ксения находила их в антикварных магазинах, у перекупщиков, на закрытых распродажах, в онлайн-группах с пафосными названиями. Она могла часами объяснять Егору, чем отличается опалиновое стекло от муранского, почему пара ваз ценнее одной и как «правильно расставленный вертикальный ритм притягивает ощущение дорогой жизни». Он поначалу отмахивался, потом раздражался, потом начал считать.
Считать было неприятно. Платёж по ипотеке, коммуналка, его бензин, продукты, накопления на отпуск, лечение матери, у которой прошлой зимой нашли проблемы с сердцем. Егор всегда старался не вываливать цифры Ксении на стол. Ему казалось, что мужчина, который превращает каждую покупку в допрос, сам себя унижает. Но с каждым месяцем эта гордость становилась всё более дорогой. Пока жена рассказывала про уют, он второй сезон подряд ходил в одних и тех же осенних ботинках, сменил зимнюю куртку на более дешёвую и всё откладывал поход к стоматологу, потому что сначала надо было «закрыть месяц».
Той осенью в его компании заговорили о сокращениях. Не тотальных, но вполне реальных: рынок просел, два крупных объекта заморозили, премии урезали. Егор пока держался, его даже хвалили за дисциплину и надёжность, но сам он понимал: любые финансовые выкрутасы дома сейчас не просто бесят, а опасны. Он несколько раз пытался поговорить с Ксенией по-человечески. Не кричал, не стыдил, просто садился вечером за стол и раскладывал чеки.
— Ксень, давай до Нового года без крупных покупок. Серьёзно. Нам надо выдохнуть.
— Так я же не шубу купила, — возражала она. — Это на дом. На нас.
— «На нас» — это когда мы оба это выбираем и когда потом не остаёмся без денег на базовое.
— Ты всё драматизируешь. Люди живут и хуже.
— Люди и лучше живут. Но мы сейчас живём на одну зарплату и ведём себя так, будто у нас нефтяная скважина в ванной.
Ксения обижалась, замыкалась, два дня ходила тише воды, потом снова приносила что-нибудь домой — поднос, вазу, подсвечник — и объясняла, что это «почти даром». Егор всё чаще ловил себя на мысли, что ему не хватает не денег даже, а ощущения, что его вообще видят. Что не только полки, шторы и тональность интерьера имеют значение, но и он сам, со своими старыми ботинками, усталой спиной и всё более тугой злостью внутри.
Взрыв произошёл в пятницу. Утром Егор поехал на объект на другом конце города, промок под мокрым снегом, поругался с поставщиками, потом увидел в банковском приложении списание — сорок восемь тысяч шестьсот рублей. Магазин антиквариата. Тот самый, где Ксения, по её словам, «просто смотрит идеи». Егор уставился на экран, как будто там ошиблись адресом. Это были не свободные деньги. Вчера вечером ему пришла премия, и он уже мысленно разложил её на реальные нужды: новый пуховик, зимняя резина в рассрочку без процентов, лекарства матери, часть — в копилку на отпуск, который они откладывали второй год подряд. Всё это исчезло одним банковским уведомлением.
Он даже не позвонил Ксении. Понял, что если начнёт говорить по телефону, сорвётся на первом же слове. Доехал до дома в каком-то белом гуле. В лифте увидел своё отражение: мокрые волосы, красные от ветра глаза, куртка, от которой уже несло осенней сыростью. На седьмом этаже дверь квартиры открылась почти сразу, будто Ксения ждала.
И правда ждала. В гостиной горели бра, на консоли стояли две одинаковые высокие вазы — та, что приехала днём раньше, и ещё одна, теперь в комплекте. Рядом лежал каталог с лощёными страницами. Ксения в шёлковом халате, с уложенными волосами и тонким макияжем выглядела так, словно готовилась не к разговору с мужем, а к съёмке своего идеального дома.
— Ну? — сказала она, улыбаясь натянуто. — Теперь видишь, что это была пара? По отдельности они бы терялись.
Егор молчал несколько секунд. Потом медленно снял куртку, бросил её на кресло и сделал шаг к вазам.
— Ты списала почти пятьдесят тысяч.
— Егор, не начинай с порога. Я сейчас всё объясню.
— Объясни.
— У хозяйки магазина срочно переезд. Она отдала их практически за полцены. Через год такие будут стоить больше. Это вложение, не трата.
— Вложение во что?
— В дом. В статус. В атмосферу.
Он усмехнулся так зло, что Ксения вдруг перестала улыбаться.
— Статус? Ты серьёзно? Я сегодня ехал с объекта в куртке, которая скоро сама попросится на помойку, а ты про статус мне рассказываешь?
— Не утрируй. Нормальная у тебя куртка.
Вот именно эта фраза — безобидная с виду — и добила его окончательно.
— Как же меня достали твои пылесборники! Я себе ничего не могу позволить купить из-за этого! Сколько можно спускать на них все мои деньги?! Никакой это не уют! Уют — это когда мужа ценят, а не доят как корову! Выставляй все эти побрякушки на авито! Если завтра я не увижу денег, я разобью эти вазы об пол!
Он кричал в гостиной, уже не выбирая слова, и его голос бился о стены, уставленные тем самым уютом, который так старательно выстраивала Ксения. Она отшатнулась, будто он замахнулся рукой.
— Ты с ума сошёл?!
— Нет. Я, кажется, только сейчас в себя пришёл.
— Это мой дом тоже! И я имею право делать в нём красиво!
— Красиво? — Егор обвёл рукой комнату. — Ты на это смотришь и видишь «красиво», а я вижу, как у нас на каждой полке лежит моя куртка, мои ботинки, моя нормальная жизнь, которую ты распихала по антикварным лавкам.
Ксения побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Не надо изображать из себя жертву. Ты не нищий и не брошенный. Ты взрослый мужик с работой. Если тебе нужна куртка, иди и купи.
— На что? На те деньги, что ты сегодня спустила? Или на те, что уйдут в следующую вазу, потому что она «пара»? Ты вообще слышишь себя?
— Я хотя бы стараюсь, чтобы дома было приятно находиться! А не как у тебя в детстве — всё практично, всё дешёво, всё лишь бы не стыдно!
Слова вылетели раньше, чем она успела подумать. И, вылетев, повисли в комнате как нечто липкое, почти непоправимое.
Егор изменился в лице.
— Повтори.
Ксения уже поняла, куда ударила, но остановиться не смогла.
— Ты всё время тащишь сюда свой страх бедности, как будто любая красивая вещь — это предательство. Как будто если я хочу нормальный дом, то я транжира и дура.
— А ты хочешь не нормальный дом, — сказал он очень тихо. — Ты хочешь витрину. И готова, чтобы в этой витрине муж ходил в обносках, лишь бы вазочки сочетались.
— Опять ты про эти обноски! Можно подумать, я тебе запрещаю покупать вещи.
— Ты не запрещаешь. Ты просто каждый раз делаешь так, что «не до этого». Пуховик — потом, стоматолог — потом, отпуск — потом, мама — потом. А ваза почему-то всегда сейчас.
Ксения скрестила руки на груди, но этот жест не придал ей уверенности. Скорее, выдал страх.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет. Это ты преуменьшаешь всё, что касается не тебя.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Егор тяжело дышал. Ксения чувствовала, как у неё холодеют пальцы, хотя в комнате было тепло. Ей хотелось ответить чем-то острым, унизить его в ответ, напомнить, что без её стараний они жили бы как на складе, что она всю жизнь мечтала о красоте и не обязана извиняться за вкус. Но под этой привычной обидой уже шевелилось другое: неприятное знание, что он прав хотя бы наполовину. А иногда половина правды страшнее полной, потому что от неё труднее отмахнуться.
— И что теперь? — спросила она.
— Я уже сказал. Завтра выкладываешь всё это на авито. Всё, что можно продать без потерь. Или ищешь другого спонсора. Потому что я больше не собираюсь оплачивать твою игру в богатую жизнь.
— Ты не имеешь права ставить мне такие ультиматумы.
— А ты имеешь право забирать мои деньги без разговора?
— Наши деньги!
— Хорошо. Наши. Тогда почему тратишь их только по своему вкусу?
Это был вопрос, на который у неё не находилось удобного ответа. Ксения отвернулась к окну. В темноте стекло отражало гостиную: бра, диван, тонкую линию её халата, две вазы на консоли и Егора — широкоплечего, злого, с лицом человека, у которого кончилось терпение. В этой отражённой картинке всё и правда выглядело красиво. Даже ссора выглядела как сцена из фильма про чужую красивую жизнь. И именно это вдруг показалось ей особенно страшным: возможно, она так увлеклась картинкой, что перестала замечать людей внутри неё.
Ночью они спали в разных комнатах. Егор ушёл в спальню и захлопнул дверь не демонстративно, а глухо и устало, как человек, который боится сказать ещё одно слово и сделать только хуже. Ксения осталась на диване в гостиной среди своих подсвечников и ваз. До трёх часов ночи она листала в телефоне объявления на авито, смотрела похожие вещи, цены, редкие продажи. Хотела доказать самой себе, что он ничего не понимает, что эти предметы действительно ценные, что она не транжира, а просто человек с глазом и вкусом. Но чем дольше листала, тем яснее видела: половина подобных «антикварных находок» висела месяцами без движения. Кто-то сбрасывал цену вдвое, кто-то помечал «срочно», кто-то не мог продать даже за треть. Красота, на которую она смотрела как на вложение, для мира снаружи чаще оказывалась просто прихотью.
Утром Егор ушёл рано. На кухне стояла пустая кружка и короткая записка на салфетке: «До вечера». Никаких поцелуев, никаких «поговорим». Ксения взяла телефон и почти сразу набрала подругу Леру — единственного человека, перед которым ещё могла изображать, что всё под контролем.
— Он совсем сдурел, — сказала Ксения, едва Лера ответила. — Орет, что я дою его как корову из-за ваз.
— Из-за каких именно? — осторожно спросила Лера.
— Да из-за всех уже. Из-за дома вообще.
— Ксень, только не психуй, но… а он разве совсем не прав?
Ксения молчала.
— Ты сама недавно говорила, что денег впритык, — продолжила Лера. — И что он в старой куртке ходит. Я думала, ты шутишь.
— Ну и ты туда же.
— Я не туда же. Я просто тебя знаю. Когда тебе страшно, ты начинаешь окружать себя вещами, будто они могут за тебя прожить жизнь.
— Очень удобно всем меня разбирать.
— А тебе очень удобно делать вид, что проблема только в его крике.
После разговора Ксения ещё сильнее разозлилась. Не на Леру даже, а на то, что чужие слова так легко попадают в больное место. Из упрямства она не выставила на продажу ничего. Наоборот, большую часть дня переставляла вазы с места на место, будто можно было добиться идеальной композиции и этим отменить вчерашний скандал. Но чем красивее выстраивалась комната, тем нелепее выглядел её собственный страх.
Егор вернулся поздно. В квартире было тихо, только в гостиной мягко горел торшер. Он зашёл в комнату, увидел вазы на прежнем месте и сразу всё понял.
— Значит, нет? — спросил он.
Ксения сидела в кресле и, не вставая, ответила:
— Я не собираюсь поддаваться шантажу.
Егор постоял ещё секунду. Потом подошёл к консоли, взял одну из новых ваз обеими руками и поднял. Ксения вскочила.
— Егор, не смей!
— Я предупреждал.
— Поставь на место! Ты не посмеешь!
Он посмотрел на неё так, как, наверное, уже никогда раньше не смотрел. Не с яростью даже. С какой-то опустошённой решимостью.
— Ты выбрала, Ксения.
И разжал руки.
Фарфор ударился о паркет с резким сухим треском. Ваза не раскололась красиво, как в кино. Она распалась уродливо, на крупные бело-синие куски и острые брызги, одна из которых срикошетила к ножке столика. Ксения вскрикнула так, будто удар пришёлся по ней самой, и в следующую секунду действительно дёрнулась вперёд, порезав ступню о тонкий осколок.
Егор побледнел.
— Стой.
Но она уже схватилась за край кресла, глядя не на кровь, а на осколки.
— Ты больной, — прошептала она. — Ты просто больной.
— Может быть, — сказал он. — Но ты тоже давно не здорова, если готова вцепиться в фарфор крепче, чем в собственного мужа.
Он принёс аптечку, молча обработал ей порез, хотя она пыталась выдернуть ногу. Это было почти невыносимо: сидеть в своей красивой гостиной, с ватой между пальцами, с разбитой вазой у ног и понимать, что точка невозврата пройдена. Ни один из них уже не мог делать вид, что это всего лишь бытовая ссора из-за трат.
Через два дня Егор перевёл зарплату на отдельный счёт и оставил на общем только сумму на ипотеку и продукты. Через неделю собрал вещи и уехал к коллеге в свободную комнату. Не навсегда — так он тогда сказал. «Нужно остыть». Но даже произнося это, оба понимали: остывают после ссоры. А после такого уже просто расселяются по разным берегам того, что раньше называлось семьёй.
Ксения впервые осталась одна в квартире, которая всегда казалась ей воплощением мечты. Вечером тишина в гостиной была такой плотной, что хотелось включить сразу и телевизор, и музыку, и вытяжку на кухне. Но никакой звук не заполнял пустоту. На консоли стояла вторая ваза из пары — одинокая, нелепо торжественная. Ксения смотрела на неё и понимала: ещё неделю назад отдала бы полдня, чтобы найти ей идеальное место и нужный свет. Теперь от этого предмета веяло не статусом, а позором.
Она всё-таки сделала то, чего так упрямо не хотела. Сфотографировала часть вещей, выставила на продажу, написала «срочно». Первые отклики были унизительно прозаичны.
«За половину возьму».
«Не антиквариат, новодел. Дорого».
«Можно за 4 000 и самовывоз сегодня?»
Ксения вглядывалась в эти сообщения и ощущала, будто мир спокойно, без злобы, просто объясняет ей цену её иллюзий. Не музей. Не инвестиция. Не притяжение богатства. Просто вещи. Иногда красивые. Иногда дорогие. Но всё равно — вещи.
Развода они не оформили сразу. Сначала тянули время, потом пытались говорить. Однажды Егор приехал за оставшимися документами и задержался на кухне дольше обычного. Ксения уже работала снова — устроилась администратором в небольшой салон штор. Зарплата была средняя, но стабильная. Она похудела, стала меньше краситься, перестала говорить про энергетику дома. Егор, наоборот, как будто погрубел лицом. Купил наконец тёплую куртку, новые ботинки, но в нём не появилось ни триумфа, ни облегчения.
— Я почти всё распродала, — сказала Ксения, не поднимая глаз от кружки. — Что-то совсем за бесценок.
— Я видел объявления.
— Злорадствуешь?
— Нет.
Он и правда не злорадствовал. Слишком дорого обошлась эта правота.
— Я долго думала, — сказала Ксения после паузы. — Наверное, мне казалось, что если вокруг будет красиво, то и жизнь будет не такой страшной. Как будто можно купить уверенность по одной вазе за раз.
Егор усмехнулся уголком рта, но без злости.
— А мне казалось, что если я всё потяну и всё проконтролирую, то нас ничего не сломает.
— И как?
— Как видишь.
Они оба замолчали. В такие минуты особенно остро чувствовалось, что поздняя честность почти бесполезна. Она многое объясняет, но мало что возвращает.
К весне заявление на развод всё же подали. Тихо, без дележа мебели и драматических визитов к юристам. Ипотечную квартиру решили продать, чтобы закрыть кредит и разъехаться окончательно. Покупатель нашёлся быстро: молодая пара, которая вошла в гостиную и сразу сказала, что ей нравится свет. Ксения стояла рядом с риелтором и вдруг почувствовала, как странно устроена жизнь: она столько сил положила на вазочки, подсвечники и текстиль, а квартиру у них купили из-за планировки, района и солнечных окон.
В день подписания документов Егор приехал чуть раньше. Ксения уже собрала последние коробки. В гостиной стало просторно, почти голо. На полу светлым пятном выделялось место, где когда-то стояла разбитая ваза. Скол на паркете так и не удалось полностью убрать.
— Могли бы зациклевать, — машинально сказал Егор.
— Зачем? — спросила Ксения. — Пусть остаётся.
Он посмотрел на неё вопросительно.
— Напоминание, — пояснила она. — Что дом можно захламить не только вещами. Ещё и своими страхами.
Егор ничего не ответил. Только кивнул. Потом взял свою папку с документами и вышел первым.
После развода Ксения сняла маленькую студию возле работы. Там едва помещались кровать, стол и узкий шкаф, а из декора у неё было только зеркало и одна керамическая чашка с неровной ручкой. И неожиданно эта пустота действовала на неё не как наказание, а как врачебная тишина после слишком долгого шума. По вечерам она иногда листала старые фотографии той квартиры — красиво снятые углы гостиной, цветы в вазах, свечи, ровные складки штор — и не чувствовала ни восторга, ни гордости. Только жалость к себе прежней, которая так старательно строила декорации для благополучия, что не заметила, как человек рядом замёрз в прямом и переносном смысле.
Егор поселился в съёмной однушке ближе к работе. Куртку купил тёплую, ботинки добротные, зубы вылечил, мать перевёл к хорошему кардиологу. Со стороны можно было решить, что он победил в этом конфликте: вернул контроль над деньгами, избавился от бесполезных трат, больше не жил среди раздражающих «пылесборников». Но вечерами, когда он приходил домой и ставил кружку на пустой стол без всякого риска задеть чужую композицию, победа ощущалась какой-то негромкой и холодной. Дом без ваз оказался не уютом сам по себе, а просто пространством, где никто больше не спорит. А отсутствие спора — ещё не счастье.
Однажды в начале ноября, почти год спустя после той ссоры, Ксения увидела в комиссионке знакомую вазу. Не точную копию, но из той же породы: бело-синяя, с тонкой позолотой, высокая и торжественная. Ценник был смешной — в четыре раза меньше того, что она когда-то заплатила. Ксения постояла перед полкой, потом тихо усмехнулась и пошла дальше. Не из мудрости даже. Просто впервые за много лет ей не захотелось купить вещь, чтобы она что-то доказала о её жизни.
А Егор в тот же вечер возвращался домой по холодной улице и поймал себя на простой, почти стыдной мысли: ему до сих пор иногда хочется зайти в тёплую гостиную, где горит торшер, а Ксения недовольно переставляет вазу на пару сантиметров влево. Не потому, что он скучал по вазам. И даже не по ссорам. А потому, что именно там, среди всей этой избыточной красоты, была его прежняя жизнь — неровная, раздражающая, местами глупая, но ещё живая. Теперь у него было больше практичности и меньше унижения. У Ксении — меньше декора и больше трезвости. Но то, что однажды разбилось об пол, уже не собиралось обратно ни на какой клей…
