— Ты снова не поедешь? — Игорь стоял в дверях спальни, уже одетый, с ключами в руке. Голос ровный, но в нём было что-то натянутое, как струна перед тем, как лопнуть.
— Не поеду, — сказала Вера, не отрываясь от ноутбука.
— Мама готовила с утра.
— Я знаю.
— Вера.
Она всё-таки подняла глаза. Игорь смотрел на неё с тем выражением, которое она за четыре года научилась читать безошибочно. Не злость, нет. Что-то хуже. Усталое непонимание, как у человека, которому объясняют одно и то же на языке, которого он принципиально не хочет учить.
— Я уже объяснила, — сказала она спокойно. — В прошлый раз твоя мама сказала мне, что провинциальных девочек только в цирке показывать. Это было за обеденным столом. При твоей тётке и племяннике. Я улыбнулась и промолчала. Больше не буду.
— Она не это имела в виду.
— А что она имела в виду?
Игорь помолчал. Потом тихо сказал:
— Ты слишком остро реагируешь.
Вера закрыла ноутбук. Не захлопнула, именно закрыла, аккуратно, и это движение получилось красноречивее любых слов.
— Езжай, — сказала она. — Передай привет.
Он уехал. Она открыла ноутбук и уставилась в экран, ничего не видя минут пять. Потом встала, налила себе чаю и встала у окна. За стеклом был октябрь, серый и мокрый, листья лежали на асфальте плотным слоем, как брошенные письма, которые никто не поднял.
Верочка Савельева. Теперь Верочка Костина. Тридцать четыре года, аналитик в консалтинговой компании, офис в центре города, хорошая зарплата, умение держать в голове одновременно шесть таблиц с цифрами и не путаться. Из Ртищева Саратовской области. Провинциальная девочка. Это Игорина мама произносила с интонацией, с которой обычно говорят «с другой планеты» или «не нашего круга». Нина Александровна Костина, шестьдесят два года, бывший педагог, нынешняя пенсионерка и полновластная хозяйка всего, что касалось её сына.
Вера познакомилась с Игорем восемь лет назад на корпоративной конференции, куда он приехал со стороны клиента. Он был внимательным, негромким, умел слушать. Она влюбилась не сразу, но верно, как обычно влюбляются люди, которые привыкли сначала думать, а потом чувствовать. Четыре года они встречались, потом поженились. Свадьба была скромная, в кафе на двадцать человек. Нина Александровна сидела во главе стола с лицом человека, которого привели на чужой праздник против воли.
— Невеста хорошенькая, — сказала она тогда своей подруге Зинаиде Петровне, не понижая голоса. — Только вот откуда она, из этого своего Ртищева. Там же ничего нет, кроме железной дороги.
Вера слышала. Улыбнулась. Промолчала. Это был первый раз. Потом таких раз было много.
Они с Игорем жили в двухкомнатной квартире в Воронеже, которую купили вместе, вложив деньги пополам. Её половина была честно накоплена за семь лет работы, с отказами от отпусков и лишних трат. Его половина тоже была его, но родители помогли «немного», и это «немного» регулярно всплывало в разговорах Нины Александровны как аргумент в пользу того, что квартира в каком-то смысле семейная. То есть её тоже.
Первый год был почти хорошим. Нина Александровна приезжала раз в месяц, смотрела на шторы с видом эксперта, которому показывают работу ученика, и говорила что-нибудь вроде: «Ну, для первой квартиры ничего». Вера терпела. Она умела терпеть, это было отдельное умение, выработанное в детстве, когда отец болел и надо было не мешать, не шуметь, не требовать лишнего.
Второй год принёс подарки. На день рождения Веры Нина Александровна подарила ей книгу о правильном ведении домашнего хозяйства, изданную в девяносто четвёртом году, с пожелтевшими страницами. На Новый год, набор кухонных губок и резиновые перчатки. Игорь говорил: «Она просто хотела сделать что-то практичное». Вера говорила: «Да, конечно». Внутри она начинала понимать, что практичность тут ни при чём.
На третий год Нина Александровна стала приезжать чаще. Два раза в месяц, иногда три. Она умела появляться в самый неподходящий момент, когда Вера только пришла с работы и ещё не успела снять пальто, или когда они с Игорем собирались куда-то вместе. Свекровь садилась, требовала чаю, и вечер плавно перетекал в её территорию, где разговаривал в основном Игорь с мамой, а Вера присутствовала как декорация.
— Ты на меня обижаешься, — сказала ей как-то Нина Александровна с таким видом, будто это была нейтральная констатация факта.
— Нет, — ответила Вера.
— Вот и хорошо. Я человек прямой, говорю что думаю. Не все это выдерживают.
Вера тогда подумала, что «говорю что думаю» бывает двух видов. Один, когда человек и правда не умеет молчать, но без злого умысла. Другой, когда человек прекрасно понимает, что делает, но прикрывается этой фразой как щитом. Нина Александровна была второго вида. Точно.
К четвёртому году Вера перестала ездить на семейные обеды по воскресеньям сначала редко, потом регулярно, потом совсем. Поводы были разные: работа, головная боль, важный звонок. Игорь принимал поводы, не вдаваясь в подробности. Или делал вид, что принимает. Вера не была уверена.
Тот воскресный разговор в октябре был не первым и не последним. Но он был той точкой, после которой она перестала искать новые поводы. Просто сказала нет, и объяснила почему. Это было новым. Игорь уехал один, и что-то между ними сдвинулось, как тяжёлая мебель, которую двигают редко, но если уж двинули, обратно не поставишь так же.
Следующие две недели они жили рядом, но как-то параллельно. Ужинали вместе, разговаривали о бытовых вещах: закончился кофе, нужно позвонить в управляющую компанию, в пятницу придут менять батарею. Вера работала много, уходила рано, возвращалась поздно. Игорь тоже работал, он был инженером-проектировщиком в строительной фирме, и у него сейчас был сложный объект. Они устали оба и усталость была удобным способом не говорить о том, что висело между ними.
Потом позвонила Нина Александровна. Вера взяла трубку, потому что не посмотрела на экран заранее.
— Вера, — сказала свекровь голосом человека, который собрался говорить долго и по существу. — Мне нужно, чтобы ты поняла одну вещь.
— Слушаю, — сказала Вера и почему-то встала, хотя до этого сидела.
— Игорь расстроен. Он не говорит, но я вижу. Ты обижаешь его своим поведением. Семья должна быть вместе.
— Нина Александровна, — начала Вера.
— Дай мне договорить. Я знаю, что ты считаешь себя очень умной. Аналитик, цифры, карьера. Но семья держится не на цифрах. Семья держится на уважении к старшим.
— Я согласна, что уважение важно.
— Вот и хорошо.
— Именно поэтому я прошу, чтобы меня тоже уважали. За обеденным столом, при родственниках.
Пауза была долгой.
— Не знаю, о чём ты, — сказала Нина Александровна наконец.
— О том, что было в прошлый раз. И в позапрошлый. И раньше.
— Ты слишком чувствительная.
— Возможно, — сказала Вера. — Но в ваш дом я пока не приеду. Всего хорошего.
Она положила трубку. Руки не дрожали, и она была этому рада. Сердце билось чуть быстрее, но это было не страх и не растерянность. Это было что-то другое. Что-то похожее на усталость от самой себя, от того, что столько лет нужно было говорить это и не говорила.
Игорь вернулся вечером. Вера сразу поняла по тому, как он закрыл дверь: ему уже позвонили.
— Ты разговаривала с мамой? — спросил он, не снимая куртку.
— Да. Она позвонила сама.
— Она расстроена.
— Я поняла.
— Вера, зачем ты так?
Она смотрела на него. Он стоял у двери, высокий, с усталым лицом, и она думала о том, что любила именно это лицо, эту привычку теребить пуговицу на куртке, когда он нервничает. Она и сейчас любила. Но любовь и бесконечное отступление были разными вещами, и она слишком долго путала их.
— Я не «так», — сказала она. — Я объяснила ей то же самое, что объясняла тебе. Хочу уважительного обращения. Ничего сверх.
— У неё такой характер.
— Игорь. Её характер не моя ответственность. Моё достоинство, моя.
Он прошёл на кухню. Поставил чайник. Долго смотрел в окно. Она ждала.
— Что ты хочешь от меня? — спросил он наконец.
— Чтобы ты встал рядом со мной. Не против неё, не вместо неё. Рядом со мной.
— Это не так просто, как ты говоришь.
— Я знаю, что не просто, — сказала Вера. — Но это необходимо.
Он налил чай и ушёл в комнату с ноутбуком. Разговор закончился, не закончившись.
Ноябрь принёс холод и ощущение, что что-то готовится. Вера не умела объяснить это иначе, просто внутри было такое чувство, как перед грозой, когда воздух ещё сухой, но давление уже другое. Она работала, сдавала проекты, созванивалась с подругой Катей из Саратова, которая знала всю историю с самого начала и иногда говорила: «Вер, ну долго ты ещё будешь?» Вера отвечала: «Не знаю». И это было честно.
В один из вторников она работала дома. Их компания практиковала два удалённых дня в неделю, и вторник был одним из них. Игорь ушёл в офис в восемь утра. Вера сидела за столом в гостиной, работала, пила чай, за окном падал первый мокрый снег.
В районе одиннадцати в замке повернулся ключ.
Она сначала решила, что ослышалась. Потом решила, что Игорь вернулся за чем-то забытым. Потом дверь открылась, и в прихожую вошла Нина Александровна с хозяйственной сумкой.
Они посмотрели друг на друга. Нина Александровна явно не ожидала застать Веру дома.
— Ты дома, — сказала она, как будто это требовало объяснений.
— Я работаю дома сегодня, — сказала Вера. Голос получился ровным, хотя внутри что-то резко и неприятно сжалось. — Откуда у вас ключ?
— Игорь дал. На всякий случай.
— Он не сказал мне об этом.
— Значит, не посчитал нужным.
Нина Александровна прошла на кухню мимо Веры, как будто та была частью интерьера. Поставила сумку, открыла холодильник, осмотрела содержимое с видом ревизора.
— Я привезла суп, — сообщила она. — Игорь говорит, вы не готовите нормально.
— Игорь не говорил мне этого.
— Мне говорил.
Вера закрыла ноутбук. Встала. Подошла к кухне и остановилась в дверях.
— Нина Александровна, — сказала она. — Я прошу вас уйти.
Свекровь обернулась с таким выражением, будто ей только что сказали что-то на непонятном языке.
— Что?
— Я прошу вас уйти. Это наша квартира. Вы пришли без предупреждения, без разрешения, с ключом, который вам дали без моего согласия. Я прошу вас уйти.
— Ты выгоняешь меня из квартиры моего сына?
— Из нашей общей квартиры, — сказала Вера. — Я прошу вас уйти. Вежливо.
Нина Александровна поставила суп на плиту. Медленно, аккуратно, как будто подчёркивая, что никуда не торопится.
— Ты всегда считала себя лучше нас, — сказала она, не поворачиваясь. — С первого дня. Со своей работой, со своими цифрами. Думаешь, мы не видим? Приехала из своего захолустья и решила, что попала в большую жизнь. Игорь хороший мальчик, добрый, он просто не видит.
— Нина Александровна.
— Что ты ему дала? Что? Детей нет. В доме холодильник пустой. На семейные обеды не ездишь. Что за жена?
— Нина Александровна, я прошу вас последний раз.
— Я никуда не пойду. Я мать этого мальчика. Я имею право.
Вера взяла телефон и набрала Игоря. Он ответил после третьего гудка.
— Твоя мама у нас дома, — сказала Вера ровно. — Пришла с ключом, который ты ей дал, не сообщив мне. Я прошу её уйти. Она отказывается. Это твоя проблема, реши её.
— Вера, подожди, я…
— Реши, Игорь.
Она положила телефон на стол и вернулась за ноутбук. Нина Александровна что-то говорила на кухне, но Вера перестала слышать. Она открыла рабочий файл и смотрела в цифры, пока строчки не стали более или менее чёткими.
Игорь приехал через полтора часа. Вера к тому времени успела отправить два отчёта и выпить ещё чаю. Нина Александровна сидела в гостиной и смотрела телевизор.
Игорь прошёл к матери. Вера слышала их разговор, тихий, быстрый, слов не разбирала. Потом в гостиной что-то изменилось. Она встала и подошла к двери.
Нина Александровна сидела, прижав руку к груди. Лицо у неё было бледным, или казалось бледным, Вера сразу не поняла.
— Мама, что? — Игорь сидел рядом, держал её за руку.
— Сердце, — прошептала Нина Александровна. — Так нервничаю. Никогда так не нервничала.
— Вызвать скорую? — спросила Вера от двери.
— Не надо, — сказала свекровь, закрывая глаза. — Просто полежу немного.
Вера смотрела на неё. Потом на Игоря. Игорь смотрел на мать с таким лицом, что Вере стало ясно: сейчас в этой комнате есть только они двое, и она лишняя.
— Игорь, — сказала она. — Если это серьёзно, нужна помощь врача. Если несерьёзно, я предлагаю отвезти маму домой.
— Ты не видишь, что ей плохо? — повернулся он к ней, и в голосе у него было что-то острое. — Ты довольна?
— Я не довольна ничем из того, что здесь происходит, — сказала Вера. — Но я не намерена считать себя виноватой в том, что не виновата.
Она ушла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать и уставилась в потолок. За стеной что-то говорили. Потом затихло. Потом хлопнула входная дверь. Потом ещё раз. Потом стало тихо.
Игорь постучал через час.
— Войди, — сказала Вера.
Он сел на край кровати. Помолчал.
— Я отвёз её домой, — сказал он.
— Хорошо.
— Вера, она правда испугалась.
— Возможно.
— Ты могла бы быть чуть…
— Чуть что, Игорь?
Он не ответил.
— Чуть мягче? — продолжила она. — Чуть терпеливее? Чуть понимающей? Я была мягкой четыре года. Я замалчивала, терпела, улыбалась. Четыре года. Этого мало?
— Она пожилой человек.
— Я слышала это много раз.
— Это правда.
— Игорь. — Вера привстала, опёрлась на локоть и посмотрела на него. — Твоя мама вошла в нашу квартиру с ключом, который ты ей дал тайно от меня. Ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что это за решение?
Он молчал.
— Ты дал ей доступ в наш дом без моего ведома. Это не мелочь. Это не «у неё такой характер». Это твоё решение.
— На всякий случай. Мало ли что.
— Без моего согласия.
Он встал. Подошёл к окну. Постоял. Потом сказал тихо:
— Я не знал, что ты будешь дома.
Вера не сразу поняла. Потом поняла. И именно эта фраза, не крики, не оскорбления, не сцена со свекровью, а вот эти тихие слова, оказались самыми честными из всего, что он сказал за последнее время.
Он не знал, что она будет дома. Значит, если бы её не было, он и не узнал бы никогда. Ключ бы был. Мама бы приходила. А Вера бы не знала.
— Ясно, — сказала она.
Она встала, прошла на кухню и налила себе воды. Пила маленькими глотками и смотрела в окно. Снег уже не падал. На асфальте была серая слякоть, и казалось, что ноябрь старается показать себя с самой невыгодной стороны.
Следующая неделя была тихой. Не той тишиной, когда люди в мире, а той, когда они разошлись по разным углам и не знают, как вернуться. Вера работала. Игорь работал. Они разговаривали о бытовом, отдельными короткими фразами. Она не поднимала тему ключа. Он не поднимал тему матери. Кот, которого у них не было, но которого Вера иногда представляла для полноты картины одинокого вечернего дома, тоже молчал бы.
В пятницу вечером она открыла банковское приложение, чтобы перевести деньги подруге за давний долг. Она делала это раз в месяц, автоматически, не особо глядя на баланс, потому что суммы были предсказуемы и с дисциплиной у неё всё было в порядке ещё со времён Ртищева, когда деньги надо было считать буквально по рублям.
Баланс был другим.
Она смотрела на цифры секунд тридцать. Потом открыла историю операций. Десять дней назад, с их совместного счёта, куда они оба переводили на общие нужды, квартира, коммунальные, ремонт, была снята крупная сумма. Сто шестьдесят тысяч рублей. Получатель: физическое лицо. Игорь Костин. То есть он перевёл сам себе, с общего на личный, а потом, судя по его личной карте, которую Вера имела возможность видеть через семейный доступ, дальше перевёл ещё.
Она положила телефон на стол. Встала. Прошла по квартире из комнаты в комнату, это заняло недолго, квартира была двухкомнатная. Вернулась на кухню. Налила чаю.
Игорь был в душе. Она слышала шум воды.
Когда он вышел, в халате, с полотенцем на плечах, она уже сидела за столом с телефоном перед собой.
— Садись, пожалуйста, — сказала она.
Что-то в её голосе было такое, что он сел без вопросов.
— Деньги с нашего счёта. Сто шестьдесят тысяч. Десять дней назад. Куда они ушли?
Он помолчал. Это молчание длилось ровно столько, чтобы она поняла: он знал, что этот разговор случится. Просто не знал когда.
— Родителям, — сказал он наконец. — На машину. У отца спина, им надо ездить в поликлинику, на дачу. Автобус им уже тяжело.
— Ты снял деньги с нашего общего счёта. Без разговора. Без согласия.
— Я думал, ты не согласишься.
— Именно поэтому не сказал?
Он потёр лицо ладонью. Этот жест она тоже знала. Он так делал, когда не хотел отвечать прямо.
— Игорь. Это не твои деньги единолично. Это общий счёт. Ты понимаешь?
— Это не такая уж огромная сумма для нас.
— Это огромная сумма, которую ты снял без моего ведома. Как ключ.
— Что?
— Как ключ. Ты принял решение, которое касалось нас обоих, один. И не сказал. Потому что думал, что я не соглашусь.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. И она видела в его глазах что-то, что раньше было скрыто, или она не хотела видеть. Он не чувствовал, что поступил неправильно. Он чувствовал, что его поймали.
— Мне нужно подумать, — сказала Вера и встала.
— Вера, давай поговорим.
— Завтра, — сказала она. — Мне сейчас надо побыть одной.
Она ушла в спальню, легла, смотрела в темноту. Думала не о деньгах. Деньги были симптомом. Она думала о том, как выглядела их жизнь изнутри, если отодвинуть все привычные объяснения. Мама с ключом. Деньги без разговора. Четыре года улыбок над оскорблениями. Четыре года «она не то имела в виду» и «ты слишком остро реагируешь».
Она думала об этом долго, пока за стеной не стихло и Игорь не лёг спать на диване в гостиной.
На следующий день она позвонила подруге Кате.
— Ну наконец-то, — сказала Катя, выслушав. — Вер, я тебе говорила. Не один раз.
— Говорила.
— И что ты решила?
— Пока ничего. Думаю.
— Долго думаешь.
— Катя, у нас общая квартира. Ипотека закрыта, но там доли. Я просто так не уйду и не должна.
— Тогда что?
— Пока не знаю. Просто хотела сказать тебе.
Катя помолчала.
— Вер, ты справишься. Ты всегда справлялась. Ты знаешь это, правда?
— Знаю, — сказала Вера. И почему-то именно это, самое простое и без лишних слов, помогло ей чуть выдохнуть.
Разговор с Игорем случился в воскресенье. Долгий, тяжёлый, с кругами и возвратами. Она говорила спокойно. Он несколько раз повышал голос, потом брал себя в руки. Она объяснила: так продолжаться не может. Не потому что она не любит. А потому что они живут в разных системах ценностей, и его система ставит на первое место мать, а её мнение идёт после. Он говорил, что она преувеличивает. Что всё можно решить. Что надо просто… И здесь всегда следовало что-то про неё: чуть мягче, чуть терпеливее, чуть понять.
— Игорь, — сказала она в какой-то момент. — Ты ни разу не сказал «надо, чтобы мама чуть». Ты всегда говоришь про меня. Ты это замечаешь?
Он молчал.
— Замечаешь?
— Мама не изменится, — сказал он тихо. — Она такая. Это данность.
— А я должна меняться?
Он не ответил. И этого было достаточно.
Она начала собирать вещи через три дня. Не в порыве, не в слезах, методично. Списки, коробки, документы. Катя приехала помочь. Они упаковывали молча, изредка говорили о чём-то постороннем. Игорь несколько раз пытался поговорить, Вера отвечала ровно: сейчас не время, давай через адвоката.
— Ты уже нашла адвоката? — спросил он.
— Да.
Это его остановило. Он, кажется, до последнего считал, что она остынет.
Развод растянулся на семь месяцев. Это было неприятно, потому что Игорь, а вернее, Нина Александровна, которая очевидно руководила процессом, избрала стратегию давления. Были заявления о якобы вывезенном Верой имуществе. Был намёк на то, что именно она виновата в распаде семьи. Была попытка поставить под сомнение её вклад в общую квартиру, мол, деньги давали родители Игоря, а значит. Но у Веры была привычка хранить документы. Все платёжки, все выписки, все переводы с её личного счёта на общий, с самого начала. Она была аналитиком, она привыкла работать с доказательствами.
Суд принял её сторону. Квартира была поделена по долям. Игорю была назначена выплата в счёт компенсации тех самых ста шестидесяти тысяч, плюс судебные издержки. Нина Александровна сидела в зале с таким лицом, что Вере было неловко смотреть. Не потому что жалела. Просто потому что это лицо было некрасивым.
Чтобы расплатиться, Игорю с родителями пришлось продать дачу. Вера узнала об этом случайно, от общей знакомой. Она ничего не почувствовала особенного. Просто отметила факт и пошла дальше.
Два года после этого были, наверное, самыми тяжёлыми и одновременно самыми честными в её жизни. Она снимала квартиру сначала, потом взяла ипотеку на однокомнатную, небольшую, зато свою. Работала много. Иногда слишком много. Катя приезжала раз в месяц, они ходили в кино или просто готовили что-нибудь долгое, с разговорами. Была ещё коллега Марина, с которой они иногда ходили на выставки, Воронеж был городом небольшим, но выставки там были хорошие.
Мужчина появился не сразу. Его звали Андрей, ему было сорок один, он работал в архитектурном бюро, разведён, взрослый сын жил с матерью в другом городе. Они познакомились через общих знакомых, в какой-то компании на даче у Марины. Он был немногословным, умел молчать не тягостно, а так, как будто молчание тоже было частью разговора. Его мама, Вера узнала об этом довольно быстро и отметила как факт, жила своей жизнью, занималась садом и внуком на расстоянии, не встревала, не звонила по три раза в день.
— Ты точно её не выдумал? — спросила Вера однажды.
— Что? — не понял Андрей.
— Маму. Нормальную. Я начала думать, что таких не бывает.
Он засмеялся. Она тоже засмеялась. Это был хороший момент.
Про Игоря она узнавала иногда, по касательной, через тех же общих знакомых. Он остался жить с родителями после продажи дачи они купили квартиру побольше. На работе что-то не заладилось, сменил место. Общих знакомых становилось меньше, и сведения приходили всё реже, пока почти не прекратились.
Ноябрь пришёл с дождём и ранними сумерками. Вера шла с работы пешком, она иногда делала так, когда хотела выветрить из головы рабочий день, маршрут занимал минут двадцать пять, как раз столько, сколько нужно. Она шла по улице Плехановской, мимо кафе с запотевшими окнами, мимо аптеки, мимо книжного, в котором когда-то покупала словарь для экзамена, это было давно, ещё до переезда из Саратова.
Она увидела его сразу. Он стоял у витрины магазина, смотрел на что-то внутри, или делал вид, что смотрит. Пальто было незнакомым, но сутулость была та же, и то, как он держал руки в карманах, тоже было его жестом. Он был похудевшим, бледным, в ноябрьском свете выглядел устало.
Она шла прямо, и он обернулся за секунду до того, как она прошла бы мимо. Их взгляды встретились.
— Вера, — сказал он.
— Привет, Игорь, — сказала она и остановилась, потому что это было вежливо.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Пауза была недолгой, но в ней было всё то, что бывает между двумя людьми, которые когда-то ели за одним столом и знали, кто как спит.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо, — сказала она. И это было правдой, просто и без лишнего.
— Работаешь там же?
— Там же. Повысили в прошлом году.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Он помолчал. Потом сказал, не глядя:
— Я слышал, ты квартиру купила.
— Да.
— Своя?
— Своя.
Пауза.
— Мама болеет, — сказал он вдруг, и в этом было что-то, что она не ожидала. Не попытка разжалобить. Просто слова, сказанные потому что больше некому было сказать. — Сердце. Давление. Я теперь… в общем, много времени дома.
— Это тяжело, — сказала Вера.
— Да.
Она посмотрела на него. Он стоял, немного ссутулившись, и был меньше, чем она его помнила. Не ростом, конечно. Чем-то другим. Она не почувствовала ни злости, ни удовлетворения. Было что-то тихое и чуть грустное, как когда видишь вещь, которая когда-то была частью твоей жизни, а теперь лежит в чужом месте и уже не твоя.
— Удачи тебе, — сказала она.
— Вера…
Она уже повернулась. Сделала шаг, потом ещё один. Шаги ложились ровно, один за другим, и асфальт был мокрым, и фонари отражались в лужах, и где-то впереди на углу светилось кафе, в котором они с Андреем договорились встретиться через полчаса.
Телефон завибрировал в кармане. Она достала, посмотрела. Андрей написал: «Уже иду, буду чуть раньше. Взять тебе кофе?»
Она остановилась на секунду, набрала ответ и пошла дальше.
— Возьми, — написала она. — Я тоже уже скоро.
