— Слушай, я, наверное, всё-таки съезжу, — пробормотала Кира, не глядя на собеседника.
Она нервно теребила край салфетки, превращая её в мятый комок.
— Куда? — Макс оторвался от экрана, где беззвучно крутился какой-то ролик, и уставился на неё. — В этот твой… город? Ты же говорила, что там всё давно не твоё.
— Не моё, — согласилась Кира. — Но мама… Она ведь не выбирала, где жить. Просто осталась там, потому что привыкла. И я… я обещала звонить. А потом телефон сменила и даже не подумала, что надо сообщить. Растяпа…
Макс хмыкнул, будто хотел сказать что-то про «взрослые люди, сами разберутся», но сдержался.
— Ну съезди на выходные. У тебя отпуск на носу. А так, два дня — и назад.
— Два дня, — повторила Кира, как будто проверяя, сколько в этих словах веса. — А вдруг…
Она не стала договаривать. Макс не любил разговоров про «вдруг». Он вообще не любил, когда прошлое начинало громко стучать в дверь…
…Кира уехала через три дня. Не на поезде, как хотела сначала, а на автобусе — так казалось проще: сел, уткнулся в окно, не надо ни с кем знакомиться, не надо объяснять, почему глаза красные. За окном тянулись серые поля, редкие заправки, дорожные указатели с названиями, которые ничего не значили. И только когда автобус въехал в город, у неё внутри неожиданно всё сжалось.
Город был не тот, что в её воспоминаниях. Там он был маленьким, уютным, с запахом свежего хлеба и криками мальчишек во дворах. В реальности он стал каким-то уставшим: фасады домов потемнели, ларьки у остановки сменились сетевыми магазинами, а на месте старого сквера теперь стояла парковка. Но кое‑что осталось: покосившийся забор у бывшей школы, выцветший плакат на стене, запах сырости, который ни с чем не спутаешь…
У подъезда их пятиэтажки стояла женщина лет пятидесяти в тёмном пуховике и вязаной шапке. Она смотрела в одну точку, будто пыталась разглядеть в воздухе что-то важное. Плечи у неё вдруг затряслись, она закрыла лицо руками и заплакала — не театрально, а как плачут, когда сил больше нет.
— Тётя Галя? — голос Киры дрогнул. — Что случилось?
Женщина подняла покрасневшие глаза, будто только сейчас заметила её.
— Кирочка… — выдохнула она. — Ты приехала…
— Да, — Кира неловко переступила с ноги на ногу. — Вот… Хотела… просто зайти. Маме не звонила — думала, сюрприз сделать.
Тётя Галя покачала головой, и в этом жесте было столько горечи, что Кира сразу поняла: сюрприза не будет.
— Инс.ульт, — сказала женщина, вытирая слёзы рукавом. — Ещё весной разбил. Она… Лежала долго… Мы тут все… по очереди. Кто суп принесёт, кто посидит. А ты… — она запнулась, будто хотела добавить что-то резкое, но потом только вздохнула. — Ладно. Не сейчас.
Кира почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сумка с покупками — коробка конфет, бутылка сока, шарф — соскользнула с плеча и глухо шлёпнулась на асфальт.
— Весной? — переспросила она, будто не понимая слов. — Но я же… я собиралась. Просто работа, времени нет, потом отпуск перенесли…
— Работа, — сухо повторила тётя Галя. — У всех работа. А она всё ждала. Еще когда не болела. Каждый вечер у окна сидела, говорила: «Кирочка позвонит, Кирочка приедет». Мы звонили… А телефон твой не отвечал. Номер сменила?
— Да… — прошептала Кира. — Старый украли. А новый… я никому не сказала. Думала, напишу потом. Всё разом.
— Потом, — эхом отозвалась тётя Галя и вздохнула. — Пойдём. Там… всё уже. Прощание было. Но ты… зайди. Просто посмотри. Что уж теперь…
Кира шла по знакомому подъезду, а казалось — по чужому. Лифт пах старой краской и чем-то кислым, кнопки были стёрты, на стене кто-то вывел маркером: «Прости, я не успел». Она остановилась на секунду, уставившись на эти слова, и вдруг почувствовала, как её накрывает глухая, злая обида — не на кого-то, а на саму себя. На эту дурацкую привычку откладывать, на это «потом», которое всегда кажется таким близким…
Дверь в квартиру была приоткрыта. Изнутри тянуло запахом лекарств и старого дерева — тот самый запах, который она столько лет пыталась забыть.
В прихожей стояла соседка снизу, тётя Лена, в старом халате и тапках. Увидев Киру, она всплеснула руками.
— Господи, Кирочка! Наконец-то! А мы уж думали, ты и не вспомнишь…
— Я… — начала Кира, но голос сорвался.
— Ничего, ничего, — быстро проговорила тётя Лена. — Заходи. Тут… всё как было. Она ведь ничего не выбрасывала. Даже твою старую куртку в шкафу держала. Говорила: «Кирочка вернётся — ей пригодится».
Кира шагнула внутрь, и пол скрипнул под ногой — точно так же, как в детстве. В комнате на спинке стула висел мамин фартук — в клетку, с выгоревшими пятнами. На столе стояла чашка с недопитым чаем. Рядом — раскрытая книга, закладка на середине. Будто мама только что вышла на кухню за печеньем и сейчас вернётся.
«Сейчас вернётся», — повторила про себя Кира, и эта мысль была такой невыносимо простой, что она вдруг рассмеялась — коротко, горько, почти истерично.
«Ну и дура же ты», — шептал внутренний голос, а она и не спорила…
…За неделю до поездки Кира стояла в аптеке, нервно поглядывая на часы. Ей нужно было забрать заказ, а потом успеть на встречу. Перед ней в очереди была женщина лет шестидесяти, с усталым лицом и пакетом из супермаркета. Она долго объясняла фармацевту, какие таблетки нужны, путалась в названиях, переспрашивала.
— Простите меня, — вдруг повернулась она к Кире. — Я так волнуюсь. Мама в больнице, а я всё забываю. То одно, то другое…
— Ничего, — машинально сказала Кира. — Всё нормально.
— Спасибо, — женщина кивнула, будто эти два слова были для неё важнее любых лекарств.
Когда женщина ушла, Кира вдруг почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она вспомнила, как мама раньше всегда говорила: «Главное — не торопись. Если торопишься — обязательно что-то забудешь». И вот теперь она стояла в этой аптеке и понимала, что забыла самое важное — позвонить.
Вечером, когда листала ленту в телефоне, вдруг остановилась на фото маминого окна — старое, ещё двухлетней давности, когда она приезжала «на выходные». Нажала «удалить» и тут же пожалела…
А утром Кира сидела в офисе, пила остывший кофе и смотрела в окно. Рядом присела Настя, коллега, которая всегда всё знала про всех.
— Ты чего такая тихая? — спросила она.
— Да так… — пожала плечами Кира. — Просто думаю съездить к маме. Давно не была.
— Ну так съезди, — легко сказала Настя. — Выходные же.
— Там всё сложно, — призналась Кира. — Она переживает, а я… не умею её успокаивать. Ворчать будет опять, а я не люблю…
Настя хмыкнула.
— Ну, мамы, они такие, любят поворчать. Знаешь, моя бабушка умерла, пока я «собиралась». Всё думала: вот закончу проект, вот будет отпуск, вот куплю ей подарок… А потом оказалось, что подарок уже не нужен. Так что… если можешь — езжай. Даже если просто на два дня.
Кира тогда кивнула, но ничего не ответила. А вечером снова листала билеты и снова откладывала…
…Три года назад всё казалось таким простым. Кира тогда сидела на кухне, а мама смотрела на неё с тревогой, будто уже знала, что сейчас случится что-то непоправимое.
— Ты уверена? — тихо спросила она. — В столице тяжело. Съёмная квартира, метро, очереди… Ты привыкла к тишине.
— Переживу, — отрезала Кира. — А тут я привыкну к тому, чтобы быть «той самой, что не попробовала». А я не хочу. Я хочу попробовать.
Мама помолчала, потом встала, подошла и обняла её крепко, так, что стало трудно дышать.
— Ладно. Если ты так решила… Только, пожалуйста, звони. Хоть раз в неделю. Мне этого хватит.
— Буду, — пообещала Кира. И даже сама поверила.
Она уехала в тот же вечер — с рюкзаком, пакетом пирожков (на первое время) и твёрдой уверенностью, что через полгода всё наладится…
Первые месяцы правда казались обещающими: новая работа в кофейне, съёмная комната у доброй бабушки, которая кормила её оладьями, первые деньги, которые она сама заработала. Кира писала маме сообщения: «Всё хорошо!», «Нашла классное кафе!», «Тут такие клёвые люди!». И даже звонила — иногда.
А потом жизнь начала подкидывать мелочи, которые складывались в большую усталость: бабушка заболела, комнату пришлось срочно освободить; на работе начались конфликты с менеджером; телефон украли вместе с кошельком, и на новый не было денег целую неделю. Кира купила дешёвый аппарат, поставила новый номер и… забыла написать маме. Сначала думала: «Вот разберусь — сразу напишу». Потом: «Она волнуется, не буду лишний раз тревожить». А потом просто… плюнула.
И вот теперь она стояла в маминой квартире, смотрела на чашку с недопитым чаем и понимала, что «потом» уже не наступит…
…Вечером Кира всё-таки пошла на клад.бище. Городские клад.бища — это всегда немного странно: ровные ряды могил, одинаковые кресты, пластиковые цветы, которые не вянут, и тишина, нарушаемая только шумом трассы вдалеке…
Могила была аккуратная, ухоженная — видно, что свежая. На кресте висела табличка с маминым именем и датами. Кира присела на корточки, провела рукой по холодному камню.
— Прости, мам, — прошептала она. — Я столько всего хотела сказать… И столько всего не сказала. Не успела…
Ветер шевелил сухие травинки, где-то далеко гудел автобус. Кира закрыла глаза и вдруг услышала мамин голос — не наяву, а так, как он жил в ее памяти: «Ты только не забывай, что ты не одна. Даже если кажется, что весь мир против тебя — я тут. Я всегда тут».
Слёзы катились по щекам, и Кира не вытирала их. Она сидела долго, пока не начало темнеть, пока фонари не зажглись один за другим, как маленькие маяки в темноте.
Когда она наконец встала, ноги затекли, спина ныла, но внутри стало чуть тише. Не легче — тише. Как будто часть вины осела на эту землю, смешалась с пылью и дождями, стала частью чего-то большего, чем она сама…
…По дороге домой Кира зашла в тот самый ларёк, где пахло жареной картошкой. Купила стакан кофе и стояла у прилавка, глядя, как пар поднимается к тёмному небу.
— Тяжёлый день? — спросил продавец, молодой парень с усталыми глазами.
— Очень, — честно призналась Кира.
Он кивнул, будто понял без слов.
— У меня дед два года как ушёл. Всё думаю — надо было чаще заезжать. А теперь… уже поздно.
— Да, — тихо сказала Кира. — Поздно.
Они помолчали, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых длинных разговорах…
Дома она достала из сумки коробку конфет и поставила её на стол — туда, где раньше всегда стояла ваза с цветами. Потом села на стул, обхватила себя руками и долго смотрела в темноту за окном.
Завтра надо будет поговорить с тётей Галей, узнать, что делать дальше. Надо разобрать мамины вещи — аккуратно, без спешки. Может, даже оставить фартук — тот самый, в клетку.
И ещё… надо будет написать всем, кому обещала. Позвонить тем, кто ждал. Потому что «потом» — это ловушка, в которую она уже однажды попалась…
Кира вздохнула, встала, прошла по комнате, трогая знакомые вещи, будто проверяя, что они настоящие. И впервые за долгое время почувствовала: она вернулась. Не туда, где всё идеально и легко, а туда, где её помнят. Где её ждут — даже если уже не могут сказать об этом вслух…
