— Лен, а ты не видела мою синюю рубашку?
Елена, уже стоявшая в прихожей с сумкой и ноутбуком, медленно повернула голову. Виктор торчал в дверях спальни в одних брюках и белой майке и смотрел на неё так, будто пропажа рубашки была чрезвычайным происшествием, а не обычной бытовой мелочью, с которой взрослый человек вполне мог бы справиться сам.
— В шкафу, Вить. Где же ей ещё быть?
— Я смотрел. Там нет.
— Значит, не там смотрел.
— Лен, ну правда, глянь, а? А то я опоздаю.
Она шумно выдохнула, поставила сумку на тумбу и пошла в комнату. Рубашка висела там, где висела последние полгода: на правой створке шкафа, рядом с двумя другими, на той самой секции, которую Лена не раз уже показывала мужу. Виктор, увидев её, виновато усмехнулся.
— А, вот она. Не заметил.
— Конечно не заметил, — сухо сказала Елена. — Ты и носки свои без экскурсовода скоро находить не будешь.
Тогда эта реплика ещё прозвучала как раздражённая шутка. Виктор улыбнулся, поцеловал её в щёку и убежал одеваться, а Лена подумала, что злится слишком сильно из-за ерунды. Бывает же. Устал человек. Спешит. Ну попросил помочь, что такого.
Проблема была в том, что это «что такого» постепенно и почти незаметно превратилось в их обычную жизнь.
Когда они только поженились, Лене даже нравилось чувствовать себя нужной. Виктор был человеком мягким, спокойным, не скандальным. Он не спорил из принципа, не лез в драки, не качал права, не считал ниже своего достоинства спросить совета. Ей тогда казалось, что это лучше, чем жить с самоуверенным упрямцем, который всё делает по-своему и никого не слушает. Тем более она сама к тому моменту уже привыкла держать быт в порядке.
Квартира, в которой они жили, принадлежала Лене ещё до брака. Небольшая, но удобная двушка в хорошем районе, купленная ею в ипотеку за несколько лет до знакомства с Виктором. Остаток кредита к свадьбе она уже закрыла, и это было для неё чем-то очень личным. Не просто квадратные метры, а доказательство того, что она умеет сама. Виктор въехал к ней почти сразу после росписи. Из вещей у него были одежда, компьютер, кое-какие книги и убеждение, что в быту всё как-нибудь сложится.
Сначала складывалось даже мило. Лена спрашивала, что ему приготовить, сама складывала рубашки по цветам, показывала, где лежит аптечка, сама записывала его к стоматологу, потому что он всё забывал и тянул до последнего. Ей было проще сделать самой, чем ждать. Да и Виктор каждый раз смотрел с такой благодарностью, будто она совершала что-то большое.
— Лен, ты у меня золото, — говорил он. — Я бы без тебя всё вообще перепутал.
Ей это льстило. Только вот потом благодарность никуда не делась, а самостоятельности у мужа не прибавилось вообще.
Он звонил ей из магазина.
— Слушай, а какие макароны взять? Эти или эти?
— Любые, Вить.
— В смысле любые? Тут одни из твёрдых сортов, а другие какие-то рифлёные. Ты же потом скажешь, что я не те купил.
— Возьми любые, которые нормальные на вид.
— А соус нужен?
— Если хочешь — бери.
— А какой?
Потом начиналось то же самое с сыром, хлебом, курицей, бытовой химией, лампочками, кормом для соседского кота, которого Лена пару раз просила подкармливать, пока хозяйка была в отъезде. Виктор не просто уточнял. Он как будто физически не мог принять мелкое решение без её подтверждения.
На работе Лена руководила проектной группой в крупной компании по поставкам оборудования. Она много созванивалась, готовила отчёты, собирала цифры, ездила на встречи, выступала перед руководством. Её день и без того был разрезан на мелкие куски: почта, звонки, таблицы, подрядчики, планёрки. И в каждый такой день куда-нибудь неизбежно врезался Виктор с очередным бытовым вопросом.
— Лен, а белые полотенца можно с цветными кинуть?
— Нет.
— А с постельным бельём?
— Вить, я на работе.
— Так я быстро.
— Я тоже быстро: нельзя.
— А порошка сколько?
Иногда она не брала трубку. Тогда он писал.
Где у нас лежат батарейки?
Какой номер у нашего участка в поликлинике?
Мне к парикмахеру на сколько ты записывала?
А яичницу на какой сковородке делать?
Тебе молоко обычное или безлактозное?
На первых порах это можно было принять за невинную беспомощность. Но чем дальше, тем отчётливее Лена понимала: дело не в том, что Виктор чего-то не умеет. Дело в том, что он привык не напрягаться, если рядом есть человек, который всё знает лучше и всё решит. А этот человек почему-то была именно она.
Особенно раздражало даже не то, что он спрашивал. Раздражало другое: он был искренне уверен, что ничего плохого не делает.
— Я же не по барам шатаюсь, — говорил Виктор, когда Лена вечером в раздражении отбрасывала телефон. — Я просто советуюсь с женой. Что в этом такого?
— В том, что советоваться можно по важному поводу, а не из-за каждой ложки.
— Ну не из-за каждой ложки.
— Конечно. Только из-за носков, рубашек, стирки, зубной пасты, гречки, масла, врача, аптеки и всего остального.
— Ты утрируешь.
Он почти всегда отвечал так — спокойно, чуть обиженно. От этого Лене становилось ещё хуже. В его мире она выглядела нервной женщиной, которая злится на обычные вопросы. В её мире она уже давно жила не с мужем, а с человеком, которого надо было постоянно вести за руку.
С матерью Виктора Лена познакомилась почти сразу. Нина Петровна была женщиной добродушной, но до странного вовлечённой в жизнь взрослого сына. Она могла посреди разговора спросить:
— Витенька, а шапку ты надел? Там ветер.
Или:
— Ты себе суп налил? А то у тебя гастрит был когда-то, не забывай.
Сначала Лене это казалось просто смешным. Потом стало понятно, откуда вообще растут ноги у этой «советовательности». До тридцати с лишним лет Виктор жил то с родителями, то рядом, и мать для него действительно многое делала сама: покупала одежду, напоминала про врачей, собирала документы, могла даже сложить ему контейнеры с едой. После свадьбы эта невидимая передача заботы просто переехала из рук матери в руки жены.
Только Лена матерью ему быть не собиралась. Вернее, долгое время убеждала себя, что не собирается. На деле же обслуживала его привычку чуть ли не ежедневно.
В один год ей пришлось самой перестраивать его гардероб к новому месту работы, потому что в прежнем офисе дресс-код был свободнее, а на новой должности требовались рубашки, пиджаки и нормальная обувь. Виктор честно пытался участвовать, но даже в магазине зависал между двумя почти одинаковыми сорочками и звал Лену по видеосвязи.
— Эта лучше или эта?
— Вить, они одинаковые.
— Нет, тут воротник другой. Если я возьму не ту, ты потом скажешь, что с костюмом не смотрится.
— Да мне уже всё равно, лишь бы ты сам выбрал хоть одну.
Он тогда всё-таки обиделся, замолчал и потом целый вечер ходил кислый. Лена чувствовала себя виноватой и снова уступала. Так это и работало. Ей проще было ответить, сделать, подсказать, чем каждый раз выдерживать его растерянный вид и тихую обиду. Только за каждую такую уступку она платила всё большим раздражением.
Сам Виктор работал в отделе закупок другой компании. Умным он был, память у него была отличная, с цифрами справлялся без проблем. На работе его ценили как аккуратного и исполнительного. Поэтому контраст особенно бесил. Если человек способен согласовывать договоры и следить за поставками на миллионы, то почему он дома не в состоянии сам понять, где у него лежат носки?
Лена однажды даже спросила это прямо.
— Потому что на работе всё по инструкции, — ответил Виктор. — Там понятная система. А дома всё по-разному.
— Дома тоже система, Вить. Просто ты ей не интересуешься, потому что тебе удобнее спросить меня.
— Тебе что, жалко сказать?
Жалко ей не было. Ей было тесно. Словно каждый день кто-то откусывал от её внимания маленькие куски. Тут ответь, тут напомни, тут реши. И ещё сделай это без раздражения, потому что иначе ты плохая, нервная и неблагодарная жена.
Несколько раз она пыталась ввести правила.
— Если не можешь найти вещь, сначала смотри сам хотя бы десять минут.
— Я и так смотрю.
— Нет, не смотришь. Ты открываешь один ящик и сразу звонишь мне.
— Не всегда.
— Всегда.
Она клеила на внутреннюю сторону шкафа список: где лежит спорт, где домашняя одежда, где рубашки, где бельё. Через два дня Виктор всё равно спросил, где его ремень.
— Там, где и был.
— А где он был?
— На крючке в шкафу.
— Я не увидел.
Она пыталась прекратить записывать его ко врачам, но в ответ сталкивалась с бесконечным: «Я забыл», «Я не успел», «Я не понял, к кому именно надо», «Я думал, ты потом напомнишь». А потом он жаловался на зуб или спину, и она, скрипя зубами, снова брала всё на себя, потому что терпеть его стоны тоже не хотела.
Важный рабочий день выпал на вторник в конце октября. У компании Лены было большое совещание с руководством и представителями головного офиса. Она готовила презентацию почти две недели: собирала показатели по нескольким направлениям, согласовывала цифры, проверяла слайды, репетировала выступление. Для неё это была не просто очередная встреча. От результатов зависело, кто получит новый проект и кто будет вести его в следующем квартале.
Накануне она предупредила Виктора несколько раз.
— Завтра с десяти до часа я вообще вне доступа. Не звони, если только у тебя не пожар и не скорая.
— Да понял я, — сказал он, нарезая хлеб. — Что я, ребёнок?
Она тогда едва не рассмеялась, но сдержалась.
Утром всё началось спокойно. Лена ушла раньше него, заехала в офис, ещё раз проверила материалы, выпила на ходу горький кофе из автомата и к десяти уже стояла в переговорной. Рядом сидели коммерческий директор, двое руководителей соседних отделов, люди по видеосвязи подключались из другого города. Телефон Лена перевела в беззвучный режим и положила экраном вниз рядом с ноутбуком — на случай, если понадобится сообщение от коллег по цифрам.
Первую вибрацию она проигнорировала. Вторую тоже. На третьей машинально перевернула телефон и увидела: Витя.
Она сбросила.
Через полминуты пришло сообщение.
Лен, где моя голубая рубашка с мелкой полоской?
Она стиснула зубы, заблокировала экран и продолжила говорить про квартальные показатели. Через минуту телефон опять замигал.
Я все перерыл. Не могу найти.
Ещё через минуту:
Или мне белую надеть?
А галстук к ней какой?
Лена выключила экран и убрала телефон под блокнот. Сердце уже билось чаще не из-за презентации, а из-за тупой злости. Она ведь предупредила. Чётко. Несколько раз.
Минут через десять, когда один из директоров задавал уточняющий вопрос по бюджету, телефон снова завибрировал, на этот раз длинно, почти непрерывно. Потом ещё и ещё. Лена, отвечая, краем глаза видела вспыхивающий экран и чувствовала, как из головы уходит мысль.
Позже, уже в коридоре после совещания, она посмотрела: шесть пропущенных вызовов. Тринадцать сообщений.
Нашёл белую, но она мятая.
Можно серый пиджак?
А носки какие, чёрные или синие?
Я не могу решить, ты почему не отвечаешь?
Слушай, я в магазин зайду вечером. Что купить?
Молоко есть?
Курица нужна?
Лена стояла у окна с телефоном в руке и смотрела на этот бред, как на чужую жизнь. Самое обидное было не в количестве звонков. Самое обидное — в полной уверенности Виктора, что всё это уместно. Что её рабочий день можно вот так раздербанить вопросами про носки и курицу.
Совещание она в итоге не сорвала. Но сбилась на одном из слайдов, переспросила цифру, которую знала наизусть, и заметила холодноватый взгляд коммерческого директора. После встречи он ничего резкого не сказал, но сухо заметил:
— Елена, в следующий раз постарайтесь убрать всё лишнее. Когда человек отвлекается на презентации такого уровня, это заметно.
Эта фраза ударила сильнее, чем прямой выговор. Лена только кивнула.
До самого вечера она ходила на взводе. Виктор ещё дважды писал, как ни в чём не бывало: «Ты обиделась?» и «Мне хлеб брать белый или серый?» На последнее сообщение она вообще не ответила.
Домой Лена приехала около девяти. Осенний вечер был сырым, пробки вымотали, голова гудела от усталости и злости. Когда она открыла дверь своей квартиры, первое, что услышала, — голос Виктора из гостиной:
— О, ты наконец-то! Я тебе весь день звонил!
Как будто она могла этого не знать.
Лена сняла туфли, поставила сумку на банкетку и даже не ответила. В гостиной горел торшер. На журнальном столике лежал её телефон, который она машинально бросила туда, пока доставала ключи, а рядом — телефон Виктора, пакет из магазина и рассыпавшиеся покупки: он, видимо, не донёс всё до кухни. На экране её мобильного ещё горели уведомления, длинный список пропущенных вызовов и сообщений, красные значки тянулись один за другим.
Виктор вышел из кухни в домашней футболке и остановился у дивана.
— Я не понял, ты чего весь день молчала? Я уже думал, с тобой что-то случилось.
Она взяла телефон, пролистнула список и медленно подняла на него глаза.
— Ты хоть понимаешь, что я была на совещании и отвечать на сто пятьдесят тысяч твоих звонков у меня просто нет ни времени, ни желания! Я тебе не мамочка, чтобы одевать тебя и собирать на работу! Сам должен справляться с этим и знать где твои носки и остальная одежда!
В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне гудит холодильник.
Виктор моргнул.
— Ты сейчас серьёзно из-за этого заводишься?
— Из-за этого? — Лена даже засмеялась, но без всякой весёлости. — Из-за этого, Вить? Да это не «это». Это всё. Абсолютно всё.
— Я просто не мог найти рубашку.
— А я просто проводила совещание перед руководством. Такая мелочь, правда? Между рубашкой и моей работой ты, видимо, решил, что рубашка важнее.
— Да при чём тут важнее? Мне надо было быстро собраться.
— А мне надо было быстро не сорвать презентацию! Ты это вообще слышишь?
Виктор поморщился и провёл ладонью по затылку.
— Лен, ну ты опять преувеличиваешь. Я же не специально тебя дёргал. Я думал, ты ответишь и всё.
— Конечно. Потому что ты всегда думаешь, что я отвечу и всё. Что я подскажу и всё. Что я вспомню за тебя, найду за тебя, решу за тебя. А ты потом ещё удивляешься, почему я злюсь.
— Ну не надо только делать из меня идиота.
— Я не делаю из тебя идиота. Ты сам из себя его делаешь, когда взрослый мужик не может найти собственную рубашку и заваливает жену звонками, пока она на работе.
Он заметно обиделся.
— Нормально. То есть спросить у жены — это уже преступление?
— Спросить у жены один раз — не преступление. Превратить жену в круглосуточную справочную службу — да, уже проблема.
Виктор открыл рот, будто хотел сразу возразить, но Лена не дала.
— Давай пройдёмся по списку? — быстро заговорила она. — Ты звонишь мне из магазина, чтобы я выбрала тебе макароны. Звонишь, чтобы я сказала, какую футболку надеть к джинсам. Пишешь посреди дня, где лежат батарейки, хотя они третий год в одном и том же ящике. Без меня ты не можешь записаться к врачу, не можешь понять, что брать в аптеке, не можешь запустить стирку, не можешь собрать себе документы, если куда-то нужно. И это всё я должна считать милой привычкой?
— Ты сама часто говорила: если что, звони.
— Говорила. Когда думала, что речь про «если что», а не про каждую пуговицу.
— Тебе сложно было просто написать: «Белую рубашку надевай»?
— Мне сложно было держать мысль, когда телефон трясся каждые две минуты! Я сегодня чуть не запорола работу, понимаешь ты это или нет?
— Чуть не запорола — не значит запорола.
Лена уставилась на него так, что он сам осёкся, но было поздно.
— Вот даже сейчас, — тихо сказала она. — Даже сейчас тебе важнее доказать, что ничего страшного не случилось. Не то, что ты меня подставил. Не то, что я просила тебя не звонить. А то, что я, оказывается, слишком остро реагирую.
— Я не это имел в виду.
— А что? Объясни мне, что ты имел в виду.
— Что нельзя же так срываться из-за обычных вопросов.
— Обычных? — Лена кинула телефон на столик так, что он подпрыгнул. — Обычные вопросы — это когда муж с женой вечером обсуждают, что купить на выходных. А когда мне во время совещания летят сообщения «какие носки надеть» — это уже не обычные вопросы, это клиника какая-то.
— Не надо оскорблять.
— А не надо вести себя так, чтобы я тебя жалела как ребёнка! Я тебе жена, Вить. Жена. Не мать, не секретарь, не гардеробщица и не диспетчер.
Он замолчал. По лицу было видно: часть сказанного до него доходила, но гораздо сильнее его царапало само унижение. Как будто главная проблема вечера заключалась в тоне Лены, а не в том, что она говорила.
— Тебе никогда ничего нельзя сказать спокойно, — наконец буркнул он. — Сразу крик.
— Я пыталась спокойно. Два года пыталась спокойно. И три. И, наверное, все наши пять лет вместе. Спокойно объясняла, что мне мешают твои звонки. Спокойно просила самому разбираться со своими вещами. Спокойно показывала, где что лежит. Спокойно клеила тебе списки на шкаф. Спокойно переставала отвечать. И что? Ты хоть раз сделал вывод?
Виктор отвёл взгляд.
— Я старался.
— Нет. Ты привыкал дальше.
— Неправда.
— Правда. Хочешь, напомню? В прошлом месяце ты позвонил мне четыре раза, пока я была у клиента, потому что не мог понять, какую справку брать для диспансеризации. До этого в субботу стоял посреди магазина и десять минут выяснял, какой творог мне нравится, хотя я его вообще не просила покупать. Ещё раньше разбудил меня в выходной, потому что хотел узнать, можно ли гладить новую рубашку на «двойке». А когда у тебя заболел зуб, ты две недели не записывался к врачу, пока я сама не сделала это за тебя.
— Но ты же всё равно лучше в этом разбираешься.
— В чём я лучше разбираюсь? В том, где ТВОИ носки?
Виктор развёл руками.
— Ну зачем ты так? Можно подумать, я сижу у тебя на шее.
Лена посмотрела на него с такой усталостью, что у неё самой защипало глаза от обиды. Не потому что было жалко его. А потому что, оказывается, всё это время он действительно не понимал, что происходило между ними.
— Вот именно что можно не думать, — сказала она. — Можно вообще ничего не думать. Очень удобно, когда рядом есть человек, который думает за двоих.
— Я работаю вообще-то не меньше твоего.
— Да работай сколько угодно. Речь не о деньгах. Речь о том, что дома ты выключаешься и превращаешься в беспомощного мальчика. А я должна это подхватывать.
— Я не мальчик.
— Тогда начни жить как взрослый.
Виктор раздражённо дёрнул плечом.
— И что теперь? Ты устроишь трагедию из-за пары звонков?
Лена усмехнулась.
— Пара звонков? Шесть пропущенных. Тринадцать сообщений. За одно совещание. И это только сегодня. Вить, мне не из-за количества плохо. Мне плохо от того, что ты даже сейчас всё сводишь к мелочи. Тебе не приходит в голову, что я тоже устаю? Что мне хочется прийти домой и не решать ещё сто бытовых вопросов? Что мне надоело быть взрослой за нас двоих?
Он помолчал и тихо сказал:
— Я не думал, что тебя это так бесит.
— Вот. Самое страшное ты сейчас и сказал. Ты не думал.
Лена села на край кресла, потом тут же встала. Сидеть спокойно она не могла.
— Ты знаешь, когда я это особенно почувствовала? — спросила она. — Не сегодня даже. Когда в прошлом году я лежала с температурой под сорок, а ты стоял над кроватью и спрашивал, как включить стиральную машину. Помнишь?
Виктор смутился.
— Ну, я тогда растерялся.
— Конечно растерялся. Потому что до этого можно было просто спросить у Лены. А Лена, видишь ли, иногда болеет, работает, спит, ведёт совещание и вообще не хочет быть чьей-то инструкцией по жизни.
— Не надо передёргивать.
— А ты не понимаешь по-хорошему!
Она почти выкрикнула эту фразу и тут же сама осеклась. Голос сорвался, но злость не ушла. Наоборот, наконец стала ясной и холодной.
— Всё, Вить, — сказала Лена уже ровнее. — Хватит. Я больше не хочу так жить.
— В смысле?
— В прямом. Собирай вещи и съезжай.
Виктор сначала даже не понял.
— Ты сейчас это сгоряча сказала.
— Нет. Как раз не сгоряча. Сгоряча я бы орала дальше. А сейчас я тебе очень спокойно говорю: мне надоело быть тебе женой-мамой. И в моей квартире этого больше не будет.
— Лен, ты из-за одного вечера выгоняешь меня из дома?
— Не из-за одного вечера. Из-за сотен таких дней, в которых я тебе всё время что-то должна: ответить, напомнить, найти, выбрать, проверить. Просто сегодня я окончательно увидела, что дальше будет только хуже.
— Но люди же так не разводятся.
— Ещё как разводятся. Когда один партнёр живёт как партнёр, а второй как приложение к нему.
— Ты говоришь ужасные вещи.
— А жить вот так — не ужасные?
Он подошёл ближе.
— Давай успокоимся. Я могу исправиться.
Лена покачала головой.
— Ты это говорил уже не раз. После магазина, после врача, после истории с коммуналкой, когда не смог сам передать показания счётчиков и опять ждал, что я это сделаю. После всего. Но каждый раз ты забывал сразу, как только становилось удобно. Потому что у тебя нет причины меняться, пока я рядом и всё равно подстрахую.
— И что, ты вот так просто всё перечеркнёшь?
— Не просто. Очень даже не просто. Но да.
В тот вечер разговор ещё долго мотался по кругу. Виктор то обижался, то пытался шутить, то говорил, что Лена перегнула, то обещал, что завтра же начнёт всё делать сам. Она больше не спорила так яростно, как в первые минуты. Словно самая важная часть уже была сказана. К полуночи Виктор ушёл спать в гостиную, а Лена закрылась в спальне и лежала без сна, глядя в потолок. Ей было тяжело, муторно, но почему-то не страшно. Гораздо страшнее ей казалась мысль, что всё могло продолжиться как раньше.
Утром Виктор вёл себя тихо. Собирался сам, долго шуршал в шкафу, ничего не спрашивал. Потом даже сварил кофе и поставил кружку на стол.
— Нам надо вечером поговорить нормально, — сказал он.
— Нам уже всё понятно, — ответила Лена.
Но вечером разговор всё равно состоялся. Потом ещё один. И ещё. Виктор пытался доказать, что не имел плохого умысла, что просто привык советоваться, что Лена сама его к этому приучила. Последнее было особенно неприятно, потому что доля правды в этом была.
— Да, приучила, — однажды сказала она. — Потому что мне самой казалось, что так проще. Только проще оказалось не нам двоим, а только тебе.
Он несколько дней надеялся, что она остынет. Ходил по квартире тихо, брал на себя мелочи, даже сам постирал вещи — правда, умудрился смешать белое с тёмным. Лена увидела сероватые футболки на сушилке и поняла, что раньше бросилась бы спасать ситуацию, объяснять, переделывать. А сейчас не хочет.
Через неделю Виктор позвонил матери. Разговор у них был на кухне, но Лена всё равно слышала обрывки.
— Мам, можно я пока у тебя поживу?.. Нет, не насовсем… Да ничего такого… Поссорились.
Нина Петровна приехала на следующий день. Сначала пыталась говорить с Леной мягко.
— Леночка, ну всякое в семье бывает. Мужчины же они иногда как дети.
— Вот именно этого мне и хватило, Нина Петровна, — устало ответила Елена. — Детей у меня нет. И взрослого ребёнка дома я больше не хочу.
Та поджала губы, поняла, что уговорами ничего не добьётся, и увезла сына к себе. Лене даже не стало легче в тот же момент. Когда за ними закрылась дверь, в квартире повисла не трагедия, а странная пустота. Слишком много лет она строила свой день с учётом того, что рядом человек, которому постоянно что-то нужно. Когда этот человек исчез, первое время рука сама тянулась к телефону — не потому что хотелось написать, а потому что мозг ждал очередного вопроса.
Развод она подала быстро. Без театра, без угроз. Виктор ещё пытался тянуть время, предлагал не спешить, пожить отдельно, подумать. Но Лена уже всё решила.
Самое поразительное началось потом. Даже после расставания Виктор ещё несколько недель звонил ей почти по инерции.
— Лен, слушай, а где лучше оплатить интернет, через приложение или в банке?
— Сам разберись.
— Я разбираюсь, просто спросить хотел.
Или:
— Лена, а ты не помнишь, какие таблетки мне стоматолог советовал после удаления?
— Открой выписку. Там всё написано.
— Я не могу найти.
— Тогда ищи.
С каждым таким разговором она отвечала всё суше. Потом и вовсе перестала брать трубку. Сначала было чувство вины. Потом прошло. Она вдруг поняла простую вещь: если отвечать, всё снова вернётся, пусть и в уменьшенном масштабе. А возвращаться она не собиралась.
У Нины Петровны Виктор надолго не задержался. Материнская жалость оказалась не такой безграничной, как ему, видимо, помнилось из детства. Первые недели она кормила его, стелила постель и ворчала, если он разбрасывал вещи. Но очень быстро устала.
— Я тебе не прислуга, Витя, — сказала она ему однажды, когда он оставил после ужина гору посуды. — Ты уже не мальчик.
И в этой фразе было столько поздней иронии, что Виктор потом ещё долго не знал, злиться ему или смеяться.
Пришлось снимать жильё. Небольшую однушку недалеко от работы. Там выяснилось, что стиральная машина не запускается сама, продукты не появляются сами, носки не сортируются сами, к врачу никто не записывает, а если сломался кран, то надо либо звонить мастеру, либо самому искать, как перекрыть воду. Первые месяцы он правда путался, забывал, покупал лишнее, жёг яичницу, пересаливал суп, опаздывал из-за того, что не подготовил одежду с вечера. Зато постепенно перестал звонить бывшей жене.
На работе это действительно сыграло неожиданную роль. Пока раньше Виктор бесконечно перепроверял каждую мелочь и искал подтверждения, теперь ему пришлось чаще решать самому. Сначала из бытовой необходимости, потом и по службе. Он стал меньше бегать к начальнику с пустяками, увереннее отвечал за мелкие участки. Через какое-то время ему предложили более ответственную должность. Не карьерный взлёт века, конечно, но заметный шаг вперёд.
Когда общие знакомые однажды пересказали это Лене, она только кивнула.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Значит, всё-таки научился.
И тут же поймала себя на мысли, что говорит это без тепла. Не из злости даже. Просто без всякого личного смысла. Позднее взросление Виктора уже не имело к её жизни отношения.
Сама Лена после развода обнаружила вещь гораздо более приземлённую и потому особенно ценную: дома стало тихо. Не в смысле звуков даже. Тихо внутри. Никто не писал ей из магазина, какую сметану брать. Никто не будил вопросом, где лежит зарядка. Никто не дёргал посреди рабочего дня, чтобы уточнить, какой шарф надеть. Проблем в её жизни меньше не стало — работа никуда не делась, счета тоже, уборка и походы по магазинам тем более. Но это были её проблемы. Только её. И в этом оказалась огромная разница.
Иногда, возвращаясь вечером в свою квартиру, Лена видела на полке аккуратно сложенные документы, на крючке — собственное пальто, в шкафу — вещи там, где она сама их оставила, и думала, что раньше уставала не только от работы. Она уставала от постоянного фонового ощущения, что рядом человек, которого надо сопровождать по жизни, как школьника по незнакомому зданию. Ей всё время приходилось быть чуть собраннее, чуть внимательнее, чуть ответственнее, потому что Виктор охотно отдавал ей этот кусок взрослости.
Больше она этого не делала.
А Виктор, как бы иронично это ни звучало, стал самостоятельнее именно после того, как рядом не осталось женщины, которая годами заменяла ему мать, напоминалку, инструкцию и запасной мозг сразу в одном лице. Только Лене от этого уже не было никакой пользы. Да она и не ждала…
