Рыжуха утащила тапочки в третий раз за неделю. Нина нашла их под батареей в коридоре, обмятые, в рыжей шерсти, и подумала: если Виктор увидит, вечер закончится хлопком двери.
Она подняла тапочки, отряхнула. Клетчатые, стоптанные, с продавленными пятками. Виктор носил их лет пять и менять отказывался, потому что «нога привыкла, а новые жмут». Нина сунула тапочки в обувной шкаф, на верхнюю полку, куда кошка точно не доберётся. Хотя с Рыжухой никогда нельзя было быть уверенной.
На кухне шипело масло. Картошка, нарезанная кругляшами, лежала на разделочной доске, и пальцы у Нины были шершавые от крахмала. Она бросила первую порцию на сковороду, отступила от брызг и вытерла руки о фартук. За окном кухни темнело, во дворе загорелся фонарь, и его свет лёг на подоконник тусклой полосой.
Рыжуха лежала у батареи, вытянув передние лапы. Белое пятно на груди поднималось и опускалось часто, будто кошка только что бежала по лестнице, хотя она не двигалась уже час. Бока у неё были круглые, тугие, и Нина в который раз подумала, что надо бы сократить порцию корма, потому что кошка раздулась до неприличия.
Рыжуха не ела с утра. Оранжевая пластиковая миска стояла полная, и молоко в блюдце рядом покрылось плёнкой. Обычно кошка начинала крутиться вокруг миски ещё до того, как Нина открывала пакет с кормом, а тут даже не подошла.
– Ну что ты, Рыжая? Нездоровится?
Кошка приоткрыла глаза, посмотрела на Нину и снова уронила голову на лапы.
В замке повернулся ключ.
Нина машинально убавила огонь, выпрямилась, вытерла ладони ещё раз. Виктор вошёл, как входил всегда: тяжело, с грохотом, будто дверь лично ему задолжала. Куртку бросил на крючок, ботинки стянул, не развязывая шнурков. Потянулся к обувному шкафу за тапочками.
Верхняя полка.
Нина стояла в дверях кухни и смотрела, как его рука шарит по полке и находит клетчатую ткань. Виктор вытащил тапочки, повертел. Рыжая шерсть торчала из швов, как будто кошка не просто лежала на них, а вросла.
– Нина.
Голос ровный, тихий. Хуже крика.
– Я тебе сколько раз говорил?
Нина промолчала. Спорить с Виктором означало удлинить разговор вдвое, и она давно научилась экономить силы.
– Я говорил: убери кошку от моих вещей. Говорил или нет?
– Говорил.
– И что?
На кухне зашкворчала картошка, и Нина повернулась к плите, чтобы не видеть его лица.
Виктор прошёл за ней. Сел за стол, положил тапочки перед собой, как вещественное доказательство. Пальцы забарабанили по клеёнке, и этот звук, тук-тук-тук, был таким привычным, что Нина ощущала его не ушами, а где-то в затылке, в том месте, где начинается головная боль.
– Я работаю. Прихожу домой и хочу одного: чтобы было тихо. Чтобы вещи лежали на месте. Это много?
Нина молчала, переворачивая картошку. Каждый кругляш с одной стороны золотой, с другой бледный, как лицо человека, который слушает, но не отвечает.
– Или убирай эту кошку, или я ухожу к матери.
Нина перевернула картошку. Лопатка скрежетнула по дну сковороды.
– Виктор, ей некуда идти.
– А мне есть куда? Завтра чтоб духу её не было.
Рыжуха появилась в дверях кухни. Она двигалась тяжело, переваливаясь. Остановилась, посмотрела на Виктора, на его тапочки на полу, и вдруг издала долгий, низкий звук, не мяуканье, а что-то утробное, тягучее, как стон. Потом легла прямо на полу, на пороге кухни, и начала мять линолеум лапами, как мнут тесто перед тем, как раскатать.
Виктор отодвинулся вместе со стулом.
– Вот. Ещё и воет. И ещё полы когтями дерёт. Бешеная, может быть.
– Она не бешеная. У неё живот болит, наверное.
– Тем более. И ветеринару платить. Нина. Я сказал. Всё, точка.
Он надел новые тапочки и ушёл в комнату. Телевизор заработал через секунду, и Нина услышала, как переключаются каналы: один, второй, третий, без остановки, просто чтобы руки были заняты.
Рыжуха легла у порога кухни. Бока ходили ходуном.
* * *
После ужина Виктор не сказал ни слова. Поел, отнёс тарелку в мойку, что само по себе означало: он не шутил. Когда Виктор не шутил, он становился вежливым, и от этой вежливости у Нины каменело в груди.
Она вымыла посуду, вытерла стол, повесила полотенце на крючок у плиты. Руки делали всё сами, по памяти, пока голова думала о другом. Потом достала из кладовки картонную коробку из-под бананов. Жёлтая, с чёрными буквами, мятая по углам. На дне ещё лежал листок газеты, и от коробки пахло сладковатой гнилью, какая бывает у перезревших фруктов. Нина вытряхнула газету, положила старое махровое полотенце. И, помедлив секунду, открыла обувной шкаф и взяла клетчатые тапочки.
Те самые. Стоптанные, продавленные, в рыжей шерсти, которую Нина уже не пыталась вычёсывать. Она положила их в коробку поверх полотенца, и тапочки легли мягко, как две ладони, сложенные чашечкой. Если Рыжухе придётся ночевать на площадке, пусть хотя бы запах будет знакомый. Потому что кошка всегда тянулась к этим тапочкам, засыпала на них, мяла их лапами, и Нина не понимала почему, но отнять у неё хотя бы это не могла.
Рыжуха сидела в коридоре и смотрела.
Нина присела на корточки, погладила кошку по спине. Шерсть была тёплая, а под ладонью перекатывалось что-то, какое-то движение изнутри, от которого Нина отдёрнула руку. Потом решила, что показалось. Что живот просто урчит от голода. Что кошка дышит слишком часто, потому что нервничает.
– Пойдём, Рыжая. Прости.
Она подхватила кошку, опустила в коробку. Рыжуха не вырвалась. Устроилась на тапочках, подмяв их лапами, и закрыла глаза, будто ей было всё равно, куда несут, если под боком пахнет так, как должно.
Нина открыла входную дверь. На лестничной площадке горел тусклый свет, жёлтый, подрагивающий, с чёрной полосой от треснувшего плафона. Бетонный пол блестел от сырости, и из-под двери соседей тянуло варёной капустой, как тянет каждый вечер, в одно и то же время, потому что Тамара из тридцать седьмой варила щи через день. Нина поставила коробку у стены, между почтовыми ящиками и батареей, чтобы было теплее. Батарея была чуть живая, но хоть что-то.
Рыжуха подняла голову. Посмотрела на Нину зелёными глазами, без упрёка, без испуга. Просто посмотрела.
Нина выпрямилась, вернулась в квартиру и закрыла дверь. Цепочку набросила не сразу, а через минуту, когда пальцы перестали дрожать.
* * *
В два часа ночи Нина лежала с открытыми глазами. Виктор спал рядом, повернувшись к стене, и его дыхание было тяжёлым, ровным, как у человека, у которого всё решено и подписано. В квартире стояла тишина, и эта тишина была неправильной, потому что обычно в два часа Рыжуха начинала ходить по коридору: цокот коготков по линолеуму, шорох у кухонной двери, пауза, потом снова цокот. Три года этих звуков. Нина привыкла к ним, как привыкают к тиканью часов, и теперь, без них, тишина давила на уши ватой.
Она встала, стараясь не скрипнуть пружинами. Прошла по коридору до входной двери, ощупывая стену рукой в темноте, потому что включать свет означало разбудить Виктора, а разбудить Виктора означало объяснять, зачем она бродит ночью. Прислонилась лбом к металлу двери.
За дверью было тихо. Нина приложила ухо к металлу, задержала дыхание. Ни мяуканья, ни шороха, ни даже царапанья. Она посмотрела в глазок: жёлтый свет площадки, кусок стены с облупившейся краской, край коробки. Рыжуха лежала внутри, свернувшись кольцом. Тапочки виднелись клетчатым углом из-под рыжего бока. Кошка не спала. Её глаза поблёскивали в тусклом свете, и Нине показалось, что Рыжуха смотрит прямо в глазок, прямо на неё, сквозь дверь и сквозь всё остальное.
Нина постояла ещё минуту, прижавшись виском к двери. Потом развернулась, прошла на кухню, налила воды в стакан и выпила залпом, не включая свет. Оранжевая миска на полу была пустая, чисто вымытая, и в темноте она казалась чёрной, как дыра в линолеуме.
На подоконнике стояла фотография в рамке: они с Виктором, молодые, у загса, и у Виктора на лице такое выражение, будто он только что выиграл что-то очень важное и теперь не знает, что с этим делать. Тридцать лет назад. Нина поставила стакан в мойку, обвела кухню взглядом, как обводят комнату перед отъездом, и вернулась в кровать.
* * *
Утром Нина проснулась от звука льющейся воды.
Виктор уже встал. Из ванной доносился шум, и по привычке Нина прикинула время: если вода ещё шумит, значит до семи, значит он бреется, значит у неё есть три минуты. Она натянула халат, вышла в коридор. Странный звук, тоненький, прерывистый, шёл из-за входной двери.
Вода в ванной выключилась. Виктор вышел, вытирая лицо полотенцем.
– Это что ещё?
Нина не ответила. Она уже стояла у двери, и руки её сами сняли цепочку.
Виктор подошёл, повернул замок и потянул дверь на себя.
Коробка стояла на том же месте, у батареи. Но внутри было не то, что он ожидал уваидеть.
Рыжуха лежала на боку, на клетчатых тапочках, и тапочки были мокрые, тёмные, уже не клетчатые, а какого-то бурого цвета. А вокруг неё, вдоль живота, прижавшись к рыжему меху, лежали четыре крошечных комочка. Слепые, мокрые, с прижатыми ушками, с розовыми лапками размером с ноготь.
Один из них ползал рядом и пищал. Вот откуда тот самый звук.
Виктор стоял на пороге. Не двигался. Нина смотрела на его лицо и видела, как оно менялось: сначала непонимание, потом что-то похожее на брезгливость, потом удивление, а потом выражение, которого она не видела у мужа очень давно. Может, лет двадцать. С тех пор, как медсестра в роддоме вынесла ему дочку, завёрнутую в казённую пелёнку.
Рыжуха подняла голову. Посмотрела на Виктора мутными от усталости глазами и лизнула ближайшего котёнка. Тот перестал пищать и ткнулся мордочкой ей в бок.
Из соседней квартиры выглянула Тамара в бигудях.
– Батюшки, да у вас пополнение! А я ночью слышу, мяукает кто-то, думала, на улице…
Виктор не обернулся. Нина видела, как он смотрит на коробку, на клетчатые тапочки, пропитавшиеся насквозь, на четыре слепых комочка, которые даже не подозревали, что прошлым вечером их мать вынесли на бетонный пол, что единственным знакомым запахом для гнезда оказались стоптанные тапочки человека, который велел от неё избавиться.
Он молчал. Нина ждала.
А потом Виктор нагнулся, подхватил коробку обеими руками, осторожно, как носят полные до краёв кастрюли, и шагнул через порог. Прошёл по коридору, мимо вешалки, мимо зеркала, и поставил коробку в углу прихожей, рядом с батареей.
Рыжуха даже не дёрнулась. Только мурчание, которого не было слышно на площадке, вдруг зазвучало в тишине квартиры, густое и спокойное, как будто кошка знала, что её вернут. Или не знала, но надеялась. А может, ей было всё равно, потому что рядом лежали четверо, ради которых можно вытерпеть и бетонный пол, и чужое раздражение, и ночь за дверью.
Виктор выпрямился. Постоял, глядя вниз. Потом посмотрел на свои ноги. В новых тапочках. А старые теперь лежали на дне коробки, мокрые и бурые, под четырьмя котятами и одной рыжей кошкой, которая выбрала именно их.
Нина стояла в дверях кухни, прижав ладонь к горлу.
Виктор повернулся к ней. Потом сказал единственное, что мог сказать в тот момент человек, у которого забрали последний аргумент.
– Молока ей согрей.
И ушёл в ванную. А Нина, прежде чем поставить ковшик на плиту, присела у коробки и погладила Рыжуху по голове. Кошка прищурилась. Четверо котят спали на клетчатых тапочках. И тапочки, похоже, теперь больше не были нужны никому, кроме них.
