Галина бросила трубку раньше, чем мать успела договорить. Это случилось в пятницу вечером, когда она только вернулась с работы и ещё не успела снять туфли. Телефон лежал на тумбочке в прихожей, и голос матери шёл оттуда как будто из другой комнаты, из другой жизни.
— Галочка, я хотела сказать, что у меня опять это… нехорошо мне что-то. Давление, наверное, или…
— Мама, — перебила Галина ровно, — я только с работы. Я устала. Мы можем поговорить завтра?
— Ну, я просто хотела…
— Завтра, мама. До свидания.
И нажала отбой.
Потом сидела на маленькой скамеечке у двери, стягивала туфлю с левой ноги и смотрела в никуда. Мысли были о совещании, которое прошло плохо, о том, что Сергей опять не убрал за собой на кухне, о том, что надо позвонить Катюше, дочери, и спросить, как там с поступлением. Мать и её давление отодвинулись куда-то на задний план, как привычный скрип в батарее, который слышишь и не слышишь одновременно.
Назавтра позвонила соседка Нина Петровна.
— Галина Сергеевна, вы приедете? Тут… ну, скорая уже уехала. Вашей маме плохо стало ночью, её забрали. Я звоню, потому что она просила, если что.
Галина слушала и одновременно видела перед собой кухонный стол, чашку с недопитым кофе, Сергея с газетой. Всё это было реальным и близким. А слова Нины Петровны как будто проходили сквозь неё, не задерживаясь.
— Какое отделение? — спросила она, и голос вышел спокойным, деловым.
Это её потом удивило. Уже потом.
Мать. Валентина Николаевна. Шестьдесят восемь лет. Живёт одна в двухкомнатной квартире на улице Садовой, в маленьком городке Всеволодово, в трёх часах езды от Москвы. Галина уехала оттуда двадцать пять лет назад, и с тех пор Всеволодово стало для неё чем-то средним между прошлым и обязанностью. Не родиной. Не домом. Местом, куда надо было ехать на праздники, потому что так принято.
Отец ушёл рано. Галине было тогда одиннадцать. Мать работала на почте, потом в школьной столовой, потом, когда Галина уже заканчивала институт, устроилась нянечкой в детский сад. Деньги считали, но не бедствовали. Мать была из тех, кто умел вытащить обед из трёх картошин и пучка зелени.
Галина выросла и уехала. Это казалось ей тогда единственно правильным. Поступила в московский педагогический, там встретила Сергея, там и осталась. Сначала снимали комнату, потом квартиру, потом взяли ипотеку. Жизнь шла вперёд, плотно, некогда было оглядываться.
Мать поначалу звонила редко. Потом всё чаще. Потом почти каждый день.
Это и стало главной проблемой, как казалось Галине.
Не то что мать болела, или жаловалась на что-то конкретное. Она звонила просто так. «Галочка, я сегодня варила щи», «Галочка, а у вас как погода», «Галочка, ты не забыла, что в марте у тёти Зины день рождения». Пустые разговоры, которые отнимали время. Галина привыкла их прерывать, отвечать коротко, заканчивать первой.
Где-то лет десять назад она сформулировала для себя это так: мать манипулирует. Этого слова ей хватало, чтобы не чувствовать себя виноватой. Мать позвонила в неудобное время — манипуляция. Мать вздохнула в трубку, что одна — манипуляция. Мать сказала, что давно не видела Катюшу, внучку — манипуляция, конечно. Что же ещё.
Подруга Люся, с которой они дружили со студенчества, однажды сказала осторожно:
— Галь, а ты не думаешь, что она просто скучает?
— Люся, она скучает каждый день по три раза, — ответила Галина без раздражения, просто как факт. — У неё хобби такое. Я не могу бросать работу и ездить к ней на скуку.
Люся тогда промолчала. Она вообще редко спорила.
В больницу Галина приехала на следующий день к обеду. Дорога заняла два с половиной часа, она ехала на машине одна, Сергей остался, потому что у него были дела. Всеволодово встретило её серым небом и запахом прелых листьев, хотя была уже середина октября. Она поставила машину на пятачке у больничного корпуса и некоторое время сидела внутри, собираясь.
Почему она медлила, Галина объяснить бы не смогла. Просто нужно было ещё минуту побыть там, где всё понятно и под контролем.
В коридоре терапевтического отделения пахло хлоркой и чем-то кисловатым. Медсестра на посту объяснила, что Валентина Николаевна Серова в третьей палате, состояние стабильное, можно пройти.
Мать лежала у окна. Лицо у неё было такое, что Галина на секунду остановилась в дверях. Не потому что мать выглядела страшно. Скорее наоборот. Она выглядела маленькой. Очень маленькой, под больничным одеялом в белую клетку, с капельницей на руке и волосами, которые никто не расчесал.
— Галочка, — сказала мать, и в голосе не было ни упрёка, ни облегчения. Просто имя.
— Привет, мама. — Галина подошла, положила сумку на стул, поцеловала мать в висок. — Как ты?
— Да ничего. Говорят, сосуды. Что-то там… не пропускают как надо. — Мать чуть повела рукой, объясняя. — Голова кружилась, и потом уже я поняла, что не встать.
— Когда это началось?
— Да я давно замечала. Месяца три, наверное.
— Три месяца? — Галина подняла голову. — Почему не говорила?
Мать смотрела в окно.
— Говорила. Ты занята была.
Вот оно. Вот. Галина почувствовала знакомое раздражение, которое она давно научилась прятать за ровным тоном.
— Мама, ты говорила, что давление. Ты всегда говоришь про давление. Я не знала, что это серьёзно.
— Я и сама не знала.
Разговор замолчал. За окном было белое небо и голые ветки.
Галина пробыла три дня. Утром ездила в больницу, вечером шла в мамину квартиру, где пахло старым деревом и геранью на подоконнике. Спала на диване в гостиной, как в детстве. По утрам находила в холодильнике то, что мать заготовила ещё до больницы: варёные яйца в кастрюльке, творог в мисочке с блюдцем сверху, квашеная капуста в банке. Всё прикрыто, всё подписано. «Это для Гали», было написано на банке с капустой. Видимо, мать надеялась, что дочь приедет.
На третий день Галина сидела у кровати и читала список назначений, который дал врач. Андрей Петрович, моложавый, с быстрыми глазами, объяснил ей всё чётко и без лишних слов: стеноз сосудов головного мозга, процесс не новый, нужно постоянное наблюдение и несколько препаратов. Ничего критического прямо сейчас, но запускать нельзя.
— Мама, ты принимала хоть что-нибудь?
— Таблетки от давления. Которые Зина советовала.
— Зина — это соседка, не врач, — сказала Галина, и вышло резче, чем она хотела.
— Я знаю, что не врач, — ответила мать тихо. — Но ты не приезжала, и я…
— Ты могла позвонить в поликлинику. Вызвать врача. Ты знаешь, как это делается.
— Знаю, Галочка.
Снова тишина.
Галина уехала на четвёртый день рано утром. Оставила деньги на тумбочке, написала список: какой препарат, когда принимать, телефон Андрея Петровича. Лист бумаги придавила стаканом, чтоб не съехал.
В машине подумала: надо было остаться ещё на день. Потом подумала: нет, Сергей ждёт, и на работе накопилось.
И поехала.
Осень в тот год тянулась долго. Ноябрь выдался сырым, серым, с низким небом. Галина работала много: она вела несколько классов в частной школе, английский и немецкий, и кроме уроков были родительские собрания, методические объединения, бесконечная документация. Домой она приходила уставшая, садилась у телевизора и смотрела что-нибудь необязательное, просто чтобы мозг переключился.
Мать звонила по-прежнему часто. Галина брала трубку, разговаривала несколько минут, заканчивала первой. Мать теперь рассказывала про таблетки: те выпила, эти забыла, те дорогие. Галина переводила деньги раз в месяц, немного больше, чем прежде.
Однажды мать сказала:
— Галь, а ты не могла бы приехать в выходные? Просто так, без повода.
— Мама, у меня Катюша приедет из Питера.
— Ну и пусть приедет, я рада была бы и её повидать.
— Другой раз, мама.
Пауза.
— Хорошо, Галочка. Не болей.
В феврале позвонил Андрей Петрович. Сам, что было необычно.
— Галина Сергеевна, я нашёл ваш номер у вашей мамы в телефоне. Она не возражала. Хотел поговорить лично, если вы не против.
— Да, говорите.
— Мы сделали дополнительное обследование. Состояние Валентины Николаевны сложнее, чем казалось в октябре. Есть изменения в сердечной мышце. Не острые, но требуют внимания. Важно, чтобы кто-то контролировал режим, препараты, чтобы она была не одна.
— Она принимает таблетки, — сказала Галина.
— Не всегда. Она говорит, что забывает. Но, мне кажется, дело не только в этом. Она… она как-то поутихла. Понимаете? Такие пациенты меня беспокоят больше, чем те, кто жалуется.
Галина помолчала.
— Что значит поутихла?
— Раньше она приходила на приём, рассказывала, как дочь ездит к ней, как внучка звонит. Теперь молчит. Спрашиваю, говорит: «Все заняты, у всех своя жизнь». Понимаете?
Да, она понимала. Она поняла так, как понимают что-то, что знаешь давно, но предпочитаешь не формулировать вслух.
— Я постараюсь приехать, — сказала Галина.
— Буду рад, — ответил Андрей Петрович. — Мама у вас хорошая. Тихая такая. Всё спрашивала, не мешает ли она на приёме.
После этого разговора Галина долго сидела у окна. За окном был февральский двор: голые деревья, грязный снег, фонарь. Она думала о том, что мать действительно стала звонить реже. Это она заметила, но отнесла к хорошему: наконец-то перестала тревожить по пустякам. Теперь эта тишина чуть по-другому звучала в голове.
Она позвонила матери.
— Мама, как ты?
— Хорошо, Галочка. Вот чай пью.
— Таблетки пьёшь?
— Пью, пью.
— Мама, мне Андрей Петрович звонил.
Пауза.
— Ну и зря он. Я сказала ему, чтобы не беспокоил тебя.
— Это его работа, мама. Он говорит, с сердцем что-то.
— Да ерунда всё это. Не выдумывай.
— Не выдумываю. Ты почему мне не сказала?
— Галочка, ты занятая. Зачем тебя грузить?
Это слово, «грузить», было явно чужим, не материнским. Наверное, подхватила где-то. Галина усмехнулась про себя.
— Ты не груз, мама.
— Знаю. Ты хорошая девочка, Галь. Не переживай.
В марте Галина всё-таки поехала. На длинные выходные, одна. Сергей остался опять, на этот раз потому что приехали его родители из Тулы. Галина не обиделась, сама так получилось.
Мать встретила её в дверях. Постройнела немного, что ли, или просто одета была в домашний халат, который был ей чуть велик. Улыбнулась обрадованно, но без суеты.
— Раздевайся, я сейчас чай поставлю.
На кухне было убрано. На подоконнике стояли три горшка с геранью, одна цвела, бледно-розово. Галина села за стол и вдруг ощутила что-то похожее на усталость, но не от дороги, а другое. Как будто ты давно не был в каком-то месте, а потом пришёл и понял, что оно никуда не делось.
— Катюша как? — спросила мать, ставя чашки.
— Хорошо. Она сейчас на практике.
— Красивая она у тебя выросла. На тебя похожа.
— Говорят, на Сергея больше.
— Нет, — мать покачала головой уверенно, — нос твой. И характер твой.
Галина засмеялась. Это вышло само, без усилия.
Они говорили долго. О всяком: о соседке Нине Петровне, у которой внук жениться собрался, о том, что в местном магазине обновили ассортимент и теперь есть нормальный творог, о том, что весна в этот раз ранняя, уже снег сходит. Мать говорила охотно, но без той цепкости, которая раньше раздражала Галину. Не удерживала разговор, не тянула паузы. Просто говорила.
Ночью Галина лежала на том же диване и смотрела в потолок. В квартире было очень тихо. Слышно было только, как мать дышит в соседней комнате. Ровно, спокойно.
Галина думала о том, что мать постарела. Это была очевидная вещь, которую она как-то не принимала в расчёт. Не в том смысле, что появились морщины или что ходит медленнее. А в том смысле, что из неё как будто вышел воздух. Та напористость, та настырность, которая раньше так мешала Галине, куда-то делась.
«Она устала», подумала Галина. И эта мысль была простой, но за ней стояло что-то неудобное.
Утром они позавтракали вместе, потом мать прилегла отдохнуть, а Галина разобрала аптечку. Там был беспорядок: несколько разных таблеток, некоторые с истёкшим сроком, некоторые начатые, без инструкций. Галина аккуратно разложила по пакетикам, подписала маркером, составила расписание на листе в клетку. Один лист прикрепила на холодильник, второй оставила на тумбочке у кровати.
Мать смотрела на это молча, с чуть смущённым видом.
— Зря ты тратишь время, Галочка.
— Не зря. Ты путалась?
— Ну, бывало.
— Вот. Теперь не перепутаешь.
Мать взяла листок, посмотрела на Галинин аккуратный почерк.
— Хороший у тебя почерк. Всегда был.
— Ты меня в третьем классе учила буквы обводить. Помнишь?
— Помню, — мать улыбнулась. — Ты злилась. Говорила, что это скучно.
— Оказалось полезно.
Это был, наверное, лучший разговор за последние несколько лет. Такой маленький, про ничто, но тёплый.
Галина уезжала в воскресенье вечером. Мать стояла у подъезда, несмотря на холод, и махала рукой. Галина видела её в зеркало заднего вида: маленькая фигура в тёмном пальто, машет, пока машина не свернула за угол.
В следующие два месяца Галина звонила чаще. Не каждый день, но через день. Спрашивала про таблетки, про давление, про то, была ли на приёме у Андрея Петровича. Мать отвечала коротко и благодарно, не растягивая разговоры. Это тоже было непривычно.
В конце мая позвонила Нина Петровна.
— Галина Сергеевна, я не хочу вас тревожить… Но я смотрю, Валентина Николаевна последние дни плоховато выглядит. Я к ней зашла вчера, она лежит. Говорит, голова. Я принесла ей поесть, она почти не притронулась.
— Она мне не говорила.
— Ну так она и не будет. Она такая, знаете. Не жалуется.
Да, Галина знала. Вернее, думала, что знала. Теперь это «знала» как-то сдвинулось.
Она позвонила матери сразу.
— Мама, что происходит?
— Ничего, Галочка. Голова немного. Пройдёт.
— Ты лежишь?
— Ну, прилегла немного.
— Сколько уже лежишь?
Пауза.
— Второй день.
— Мама. Ты почему не позвонила?
— Ты занятая, у тебя конец учебного года. Я знаю, как у тебя сейчас.
— Мама! — Галина почувствовала, как у неё поднялось что-то внутри, не злость, но похожее. — Ты не можешь лежать два дня и не говорить мне.
— Я думала, пройдёт само.
— Ты звони Андрею Петровичу прямо сейчас. Вот прямо сейчас, как трубку положишь. Поняла?
— Поняла.
— Потом перезвони мне.
Мать перезвонила через час. Сказала, что Андрей Петрович придёт завтра утром, вызов принял. Голос у неё был усталый, но спокойный.
— Всё хорошо, Галочка. Не переживай.
— Я приеду в пятницу.
— Да не надо, правда…
— Мама. В пятницу.
Она приехала в пятницу. Андрей Петрович к тому моменту уже был, посмотрел, скорректировал лечение. Сказал Галине на лестничной площадке, вполголоса:
— Хорошо, что вы здесь. Ей важно, что вы рядом. Понимаете, с точки зрения всего прочего, состояние управляемое. Но одиночество, оно тоже влияет. На сосуды, на сердце. Это не метафора, это физиология.
Галина кивнула. Слушала внимательно.
— Мы с мужем думаем, может, ей к нам переехать, — сказала она. Это пришло в голову прямо сейчас, она не обдумывала заранее.
Андрей Петрович посмотрел серьёзно.
— Это было бы хорошо. Но это должно быть её решение тоже. И, честно говоря, переезд для таких людей бывает сложным. Всё привычное, все корни здесь. Поговорите с ней, посмотрите.
Галина вошла в комнату. Мать лежала с книгой, но глаза были закрыты. Галина прошла тихо, присела на стул рядом. Мать открыла глаза.
— А, Галочка. Я не слышала, как ты вошла.
— Ты спала?
— Нет, просто так лежала.
Галина взяла её руку. Рука была тёплая, с выступившими венами, с кольцом, которое мать не снимала с тех пор, как ушёл отец.
— Мама, поедем к нам. В Москву.
Мать молчала.
— У нас места хватит. Катюшина комната пустая, она в Питере. Будешь там.
— Галочка…
— Подожди. Не отказывайся сразу. Подумай.
— Я не отказываюсь. Я думаю.
Они помолчали.
— Ты хочешь этого? — спросила мать.
Вопрос был задан просто, без подтекста, без провокации. Просто хочешь ли ты.
Галина ответила честно.
— Хочу. Мне надо знать, что ты в порядке.
— Это не то же самое, что хотеть, — сказала мать мягко.
Галина открыла рот и закрыла. Потом сказала:
— Ты права. Но я тоже хочу. Просто я плохо это говорю.
Мать чуть сжала её руку.
— Хорошо, Галочка. Я подумаю. Правда подумаю.
Она думала два месяца. Звонила Галине, спрашивала про детали: далеко ли поликлиника, есть ли рядом парк, можно ли держать герань на подоконнике. Галина отвечала на всё терпеливо. Сергей, которому Галина объяснила ситуацию, отнёсся спокойно. «Пусть едет», сказал он просто, и Галина в очередной раз была ему за это благодарна.
В июле мать позвонила и сказала:
— Галь, я согласна. Только я сама хочу упаковать свои вещи. Не торопи меня.
— Никто не торопит, мама.
Они приехали вдвоём с Сергеем в конце июля. Квартиру на Садовой решили пока не продавать, просто закрыть. Нина Петровна вызвалась приглядывать. Мать ходила по комнатам, гладила стены, смотрела в окна. Не плакала, но Галина видела, чего ей это стоит.
— Ты точно хочешь? — спросила Галина у порога.
— Точно, — сказала мать. — Хватит мне одной.
Машину загрузили нехитрым имуществом: несколько коробок с посудой, стопка книг, постельное бельё, три горшка с геранью, завёрнутые в газету, икона в деревянном киоте и большая фотография отца в рамке.
Галина вела машину, мать сидела рядом и смотрела в окно. Всеволодово осталось позади.
— Страшно? — спросила Галина.
— Нет, — ответила мать. — Странно. Но не страшно.
Первые недели были непростыми, Галина не скрывала этого даже от себя. Мать не вмешивалась, не командовала, но её присутствие меняло всё в квартире. Запах её крема по вечерам, тихие шаги по коридору ночью, когда мать шла на кухню попить воды, звук телевизора в Катюшиной, то есть теперь маминой комнате, по утрам.
Сергей держался хорошо. Иногда они с матерью сидели вечером на кухне, пили чай, мать рассказывала что-то про Всеволодово, Сергей слушал. Галина, проходя мимо, думала, что они, кажется, друг другу нравятся.
Катюша приехала в сентябре. Обняла бабушку, потом отвела Галину на балкон и спросила тихо:
— Мам, она нормально выглядит?
— В смысле?
— Ну… похудела, что ли. И глаза такие.
— Какие?
— Устала, наверное. Но другое что-то.
Галина поняла, что дочь видит то, что она сама старалась не очень рассматривать. Что-то в матери изменилось. Не болезнь, не усталость конкретно. Что-то, что бывает у людей, когда они долго живут одни и привыкают к этому.
Андрей Петрович передал мать другому врачу в Москве. Новый врач, Марина Александровна, молодая, чёткая, назначила дополнительные анализы. Результаты пришли в октябре.
Галина поехала на приём вместе с матерью. Марина Александровна говорила ровно, по существу. Сосудистые изменения прогрессировали медленно, но стабильно. Сердечная мышца требовала поддержки. Нужны были постоянные препараты, режим, ограничения.
— Насколько это серьёзно? — спросила Галина.
— Это хроническое состояние. При соблюдении режима и лечения качество жизни вполне приемлемое. — Марина Александровна посмотрела на мать. — Вы должны понимать, что самостоятельно ничего не отменять, ничего не заменять. Хорошо?
— Хорошо, — сказала мать послушно.
На улице Галина взяла её под руку. Октябрь был сухим и холодным, листья шуршали под ногами.
— Как ты? — спросила Галина.
— Нормально. Страшного ничего не сказала, правда?
— Нет. Только соблюдать всё.
— Буду соблюдать.
Они шли медленно. Мать опиралась на руку Галины не так, как берут, чтобы просто идти рядом. По-другому. Как берут, когда нужна точка опоры.
И вот тут, в этот момент, посреди октябрьской улицы, Галина почувствовала что-то, чему не знала точного названия. Не жалость. Не вину. Что-то более сложное, из нескольких слоёв. Как будто ты долго смотрел на картину с расстояния одного шага, а потом отошёл и увидел всё целиком.
Мать была рядом. Мать держала её за руку. И Галина вдруг поняла, что всё это время, пока она торопила разговоры и клала трубку первой, мать просто держалась. Не манипулировала. Держалась.
Вечером Галина позвонила Люсе.
— Я хочу тебе кое-что сказать, — начала она.
— Говори.
— Помнишь, ты спросила про маму несколько лет назад. Что, может, она просто скучает.
— Помню.
— Ты была права.
Пауза.
— Галь, — сказала Люся осторожно.
— Нет, погоди. Я просто хочу это произнести вслух. Я была неправа. Я думала, что понимаю, что происходит, а я не понимала.
— Это с людьми бывает.
— Бывает. Но я… я столько лет была такой уверенной. В том, что знаю её насквозь. Что вижу все её приёмы, всю её механику. — Галина замолчала на секунду. — А она просто жила одна и боялась меня лишний раз потревожить.
— Ты сейчас с ней рядом.
— Да.
— Это важнее, чем остальное.
— Не знаю. Может, важнее. Но остальное никуда не делось.
Люся не стала говорить, что всё хорошо. За это Галина была ей благодарна.
Зима прошла ровно. Мать вписалась в московскую квартиру так, как будто и не было никакого Всеволодово. Завела знакомство с соседкой с пятого этажа, тётей Надей, они иногда ходили вместе на рынок. Читала много, телевизор смотрела по вечерам, но не долго. Принимала таблетки по расписанию.
Но Галина замечала, что мать почти не разговаривает о прошлом. Раньше она часто вспоминала: отца, соседей, какие-то старые истории. Теперь этого почти не было. Как будто она закрыла ту страницу и не собиралась возвращаться.
Однажды в январе Галина нашла мать на кухне среди ночи. Та сидела за столом, в темноте, только за окном горели фонари. Перед ней стояла пустая чашка.
— Мама, что случилось?
— Ничего. Не спится. Иди ложись.
— Я не хочу ложиться. — Галина включила свет над плитой, негромкий. Поставила чайник. Достала чашки. — Поговорим.
Мать смотрела на неё. В этом взгляде было что-то, что Галина не умела прочитать.
— О чём говорить, Галочка?
— О чём угодно. О том, что тебе не спится.
Мать молчала долго. Потом сказала:
— Я иногда думаю, что зря приехала. Не потому что плохо. Всё хорошо. Просто я здесь немного как… гость. Понимаешь?
— Ты не гость.
— Я понимаю, что нет. Но ощущение такое.
— Мама…
— Не надо ничего говорить, Галочка. Это просто так. Ночное. К утру пройдёт.
Чайник закипел. Галина налила чай. Они сидели вдвоём в полутёмной кухне, и Галина думала о том, что этот разговор нужно было вести раньше. Намного раньше. Не этот конкретно, а вообще. Многие разговоры.
«Отношения с матерью — это не то, что складывается само», подумала она. Это то, что нужно делать. Как работу. Как что-то, что требует внимания каждый день.
Но эту мысль она не произнесла вслух. Просто сидела рядом, пила чай и слушала ночную тишину.
— Расскажи мне что-нибудь про папу, — попросила Галина.
Мать посмотрела на неё.
— Про папу?
— Да. Что-нибудь такое, чего я не знаю. Ты же много всего помнишь.
И мать начала рассказывать. Про то, как они познакомились на танцах в клубе железнодорожников. Про то, как он боялся её отца и приходил с цветами из собственного огорода. Про то, как один раз они поехали на электричке к морю и пропустили обратный поезд, и ночевали на вокзале на деревянных лавках, и смеялись всю ночь.
Галина слушала и думала, что никогда не слышала этой истории. Хотя могла бы, много раз. Просто не спрашивала.
Весной мать прошла очередное обследование. Марина Александровна сказала, что динамика нейтральная: не хуже, что уже хорошо. При текущем режиме можно рассчитывать на стабильность.
Мать восприняла это спокойно.
— Ну и слава богу, — сказала она просто.
Галина в этот момент почувствовала, как у неё что-то отпустило в груди. Какое-то напряжение, которое жило там давно, с октября, с февраля, с того осеннего звонка Нины Петровны.
Но вместе с этим отпустившим была и другая вещь, не такая лёгкая. Мысль о том, что она, Галина, всё это время, пока строила свою жизнь, была убеждена, что понимает мать. Что видит её насквозь с её «манипуляциями» и «слабостью». И что эта убеждённость стоила ей многого. Стоила ей лет рядом с матерью. Стоила разговоров, которых не было.
Это называется позднее раскаяние, и оно устроено так: ты не можешь вернуть то, что упустил. Можешь только быть рядом сейчас.
Галина старалась быть рядом.
Она стала меньше спешить. Когда мать начинала говорить, не заканчивала разговор первой. Это было непривычно, иногда требовало усилия. Но постепенно входило в привычку.
Иногда они вместе готовили на кухне. Мать учила её делать свой щавелевый суп, который Галина помнила с детства и который никогда не могла повторить. Оказалось, что секрет был в том, что мать добавляла немного томата в конце.
— И всё? — удивилась Галина.
— И всё, — сказала мать с удовольствием. — Но ты всегда торопилась, не смотрела.
Это было сказано без упрёка. Просто как факт.
Галина кивнула.
— Теперь буду смотреть.
Катюша приезжала летом на месяц. С ней приехал её молодой человек, Павел, тихий и воспитанный. Мать к нему сразу расположилась, расспрашивала про его родителей, угощала своим печеньем. Павел держался с ней просто, без напряжения, и Галина видела, что матери это важно. Что её воспринимают как человека, а не как больную, которую надо беречь.
Летом они один раз выбрались все вместе на дачу к Люсе. Мать долго сидела в саду, смотрела на огород. Потом попросила лопату.
— Мама, тебе нельзя…
— Немного можно, — возразила мать твёрдо.
Она посадила несколько кустов флоксов вдоль забора. Медленно, осторожно, но сама. Потом выпрямилась, посмотрела на своё дело.
— Хорошо, — сказала она.
Это была одна из редких минут, когда Галина видела мать такой. Не больной, не одинокой, не гостьей. Просто человеком, который что-то сделал своими руками.
Осень пришла быстро. В сентябре мать почувствовала себя хуже: несколько дней температура, потом прошла. Марина Александровна посмотрела, сказала, что ничего острого, просто организм устаёт бороться с осенью.
В октябре мать попросила Галину достать с антресолей коробку. Старую, картонную, перетянутую верёвкой.
— Что там? — спросила Галина.
— Письма. И разное. Хочу разобрать.
Они разбирали вместе. Там были письма отца, написанные карандашом, пожелтевшие. Были фотографии маленькой Галины, которых та никогда не видела. Была квитанция на оплату детского сада, датированная тысяча девятьсот семьдесят девятым годом. Была засохшая веточка, завёрнутая в целлофан. Галина спросила, что это.
— Ландыш, — сказала мать. — Ты мне принесла. Тебе было четыре года. Сказала: «Мама, это тебе, потому что ты красивая».
Галина взяла этот целлофановый пакетик и долго держала в руках. Потом положила обратно в коробку.
— Мама, — сказала она.
— Да?
— Ты была одна очень долго. Я виновата в этом.
Мать посмотрела на неё внимательно.
— Галочка, ты не виновата. Ты жила свою жизнь.
— Я всё равно виновата. Это не одно другое исключает.
Мать помолчала.
— Ты знаешь, что меня больше всего… Не то, что ты редко приезжала. Не то, что торопила разговоры. — Мать говорила медленно, как будто разбирала что-то в темноте. — Меня больше всего вот что обижало. Что ты не верила мне. Думала, что я что-то придумываю. Какие-то игры.
— Я знаю, — сказала Галина.
— Откуда знаешь?
— Я поняла. Поздно, но поняла.
Мать кивнула. Взяла одно из писем отца, посмотрела на конверт.
— Он хорошо писал. Грамотно. Сам выучился.
— Я знаю.
— Ты похожа на него. Гордая такая же.
Галина не ответила. Она смотрела на мать и думала, что история про материнскую любовь и обиду устроена не так, как принято говорить. Она не про то, кто виноват и кто жертва. Она про то, как два человека живут рядом и не видят друг друга, потому что каждый занят своей версией другого.
Мать видела дочь, которая строит жизнь и в которой нет места для старой матери. Дочь видела мать, которая цепляется и требует. Обе были неправы. Обе были правы. Вот что бывает между близкими людьми, и никакие слова здесь не расставят всё по местам окончательно.
Зима в этот раз наступила рано. В ноябре уже лёг снег и остался. Мать любила смотреть на него из окна. Говорила, что в Всеволодово снег был другим. Галина спрашивала, каким. «Тяжелее», говорила мать. «Больше его было».
В декабре Катюша приехала на праздники. Привезла Павла. Они наряжали ёлку все вместе, мать сидела в кресле и руководила, куда вешать игрушки. Галина смотрела на них: дочь, зять, мать. Своя семья, полная, живая. И думала о том, как мало нужно, чтобы она была вот такой. Полной. И как много сил уходит на то, чтобы это сломать.
На Новый год они остались дома. Сергей приготовил оливье, мать напекла своё традиционное печенье с орехами. В полночь подняли бокалы. Мать выпила немного, чуть больше полбокала. Потом сказала тост. Коротко.
— За то, чтобы мы были рядом.
Все выпили. Галина поставила бокал и посмотрела на мать. Та улыбалась, смотрела на ёлку. Лицо у неё было усталым, но спокойным.
«Она счастлива», подумала Галина. Или нет. «Ей хорошо. Сейчас, в эту минуту, ей хорошо».
Это тоже было важно. Может быть, это было важнее всего.
В январе мать простыла. Лежала неделю с температурой, кашлем. Галина взяла отгулы на работе, сидела дома. Носила ей чай с малиной, которую мать привезла с собой в банке. Читала ей вслух, когда та не спала, из старой книги, которую нашла на маминой полке. Книга была про путешествия, советская, с картинками.
Мать слушала с закрытыми глазами, и Галина не могла понять, спит она или нет.
— Ты слышишь?
— Слышу. Читай дальше. Про Байкал.
Галина читала про Байкал. Про то, как зимой лёд на нём бывает прозрачным, как стекло, и сквозь него видно воду. Про то, как рыбаки выходят на лёд и слышат, как он стонет под ногами.
— Страшно, наверное, — сказала мать.
— Говорят, привыкаешь.
— Ко всему привыкаешь, — согласилась мать. — Это и хорошо, и плохо.
Галина подумала, что это был бы отличный разговор на целый вечер. Но не стала его разворачивать: мать устала, ей нужно было спать.
К концу января мать поправилась. Снова ходила на кухню завтракать, снова смотрела телевизор по вечерам. Однажды с тётей Надей они сходили в ближайший торговый центр, просто погулять. Вернулась довольная.
— Там хороший магазин с пряжей, — сказала она. — Давно хотела снова начать вязать.
— Ну так начни.
— Может, начну.
Она начала в феврале. Сидела вечерами с клубком и спицами, вязала что-то голубое. На вопрос, что именно, отвечала уклончиво.
В марте оказалось, что это шарф. Для Катюши. Мать прислала с Галиной в Питер, когда та ездила навестить дочь.
Катюша позвонила из Питера вечером, растроганная.
— Мам, он такой тёплый. И мягкий. Как она такое умеет?
— Не знаю. Наверное, умеет.
— Ты скажи ей, что мне очень нравится.
— Скажу.
Галина зашла к матери в комнату.
— Мама, Катюша звонила. Говорит, шарф красивый. Очень рада.
Мать подняла голову от книги. На лице появилось что-то тихое и довольное.
— Хорошо, — сказала она просто.
Апрель выдался тёплым. Они несколько раз выходили в парк, который был в десяти минутах ходьбы. Мать шла медленно, но шла. Смотрела на деревья, на людей, на детей с колясками. Однажды долго стояла и смотрела, как мальчик лет трёх кормит голубей.
— Ты такой же была, — сказала мать. — Любила голубей кормить. Я тебе хлеб давала, а ты всегда требовала ещё.
— Не помню.
— А я помню.
Это была маленькая вещь. Но Галина её запомнила.
В мае мать сказала, что хочет съездить во Всеволодово. Просто посмотреть, как квартира.
— Одна? — спросила Галина.
— Нет. Со мной поедешь?
— Конечно.
Они поехали в субботу. Галина вела машину, мать сидела рядом и смотрела в окно. Когда въехали в Всеволодово, мать молчала. Смотрела на улицы, на знакомые дома.
— Вот тут была булочная, — сказала она. — Закрылась, наверное.
— Аптека теперь.
— А-а.
Квартира на Садовой пахла закрытым пространством, немного пылью. Нина Петровна проветривала раз в неделю, но всё равно. Мать прошла по комнатам. Постояла у окна, за которым был двор с кленом. Клён уже зеленел.
— Помнишь, как ты на этот клён лезла? — спросила мать.
— Мне было лет семь.
— Шесть. Ты упала и разодрала колено. Орала так, что соседи вышли.
— А ты меня ругала?
— Нет. Я испугалась. Потом обняла тебя и плакала больше тебя. — Мать чуть улыбнулась. — Ты удивилась, говоришь: «Мама, тебе же не больно».
Галина засмеялась.
— Не помню.
— Зато я помню.
На обратном пути молчали. Уже на подъезде к Москве мать сказала:
— Галь, я рада, что переехала. Мне там хорошо было, в Всеволодово. Но тут лучше.
— Почему?
— Потому что ты рядом. — Мать посмотрела в окно. — Это много значит. Больше, чем я умею объяснить.
Галина вела машину и молчала. Потом сказала:
— Мама, я хочу тебя кое-что спросить. Ты можешь ответить честно?
— Всегда отвечала честно.
— Когда я трубку клала. Когда торопила разговоры. Ты обижалась?
Мать думала.
— Обижалась, — сказала она. — Но не злилась. Ты устала была. Я понимала.
— Это не оправдание.
— Я и не оправдываю. Просто говорю, что понимала.
— А почему ты никогда не сказала мне прямо?
— Говорила.
— Когда?
— Много раз. Только не так. Не прямо. — Мать повернулась к ней. — Я звонила. Я просила приехать. Я говорила, что плохо себя чувствую. Это и было «скажи мне прямо». Просто ты слышала другое.
Галина ничего не ответила. Только ехала.
«Материнская любовь и обида», подумала она. Не одно исключает другое, не одно побеждает другое. Они живут рядом, как две жилки в одном листе, и не спрашивают, удобно ли это тебе.
Летом Катюша приехала с новостью. Они с Павлом собираются пожениться. Осенью, тихо, без большого торжества. Мать отреагировала так, как Галина и не ожидала: не расплакалась, не бросилась обнимать. Спокойно спросила, где будут жить, есть ли планы на детей, нравится ли Павлу готовить.
Павел оказался, что готовить любит. Это его, кажется, сблизило с матерью окончательно.
Свадьба прошла в октябре, небольшая компания, ресторан на сорок человек. Мать надела своё тёмно-синее платье, которое Галина помогала ей выбирать. Выглядела хорошо. Сидела рядом с Люсей, они о чём-то разговаривали весь вечер.
Потом Люся сказала Галине:
— Замечательная у тебя мама. Умная. И смотрит как-то… с пониманием.
— Она всегда такая была, — ответила Галина. И подумала, что это правда. Что мать всегда такой была. Это она, Галина, долго не могла этого разглядеть.
Ноябрь принёс холода и короткие дни. Мать опять немного прихварывала, но не серьёзно. Марина Александровна смотрела, говорила, что стабильно. Мать принимала таблетки, ходила на прогулки с тётей Надей, вязала что-то новое, теперь уже варежки для Кати.
Однажды вечером Галина застала её за тем, что мать перебирала фотографии. Раскладывала на столе, рассматривала. Галина подошла, присела рядом.
— Это кто?
— Это тётя Вера. Папина сестра. Красивая была.
— Я не помню её.
— Она рано ушла. Ты была маленькая.
Они перебирали фотографии долго. Мать называла имена, рассказывала истории. Галина слушала и иногда записывала в телефон: имя, кто это, откуда.
— Зачем пишешь? — спросила мать.
— Чтобы не забыть.
Мать посмотрела на неё.
— Ты раньше никогда не записывала.
— Раньше я не слушала.
Фраза вышла сама. Просто и точно. Галина не стала её объяснять. Мать тоже не стала комментировать. Просто взяла следующую фотографию.
— А это, — сказала она, — это мы с папой. Первое лето. Ещё не женатые. Он меня вёз на велосипеде, и мы чуть не упали в канаву.
— Почему в канаву?
— Он не умел возить на багажнике.
— Но вёз?
— Вёз. — Мать чуть рассмеялась. — Хотел казаться умелым.
Галина смотрела на фотографию. Молодая мать, светлая, смеётся, чуть жмурится от солнца. Рядом отец, серьёзный, руки на руле. Им обоим, наверное, было лет двадцать с небольшим.
«Как пережить потерю матери», говорят об этом, когда всё уже случилось. Но никто не говорит о том, как пережить годы рядом с матерью и не увидеть её. Это другая потеря, тихая, которую не оплакивают вслух.
Зима снова пришла. Мать к ней была готова: запаслась тёплыми носками, попросила Галину достать с антресолей ещё одно одеяло. Устроилась основательно, по-хозяйски.
В феврале, в один из вечеров, когда Сергей задержался на работе и они с матерью были вдвоём, мать вдруг сказала:
— Галь, я хочу, чтобы ты знала кое-что.
— Что?
— Я не жалею, что так вышло. Ты думаешь, наверное, что я обижена. Что у нас было всё не так. Но я не жалею.
Галина смотрела на мать.
— Потому что сейчас хорошо? — спросила она осторожно.
— И поэтому тоже. Но не только. Я жила свою жизнь, ты жила свою. Это правильно. Мать должна отпускать. Я отпустила. Просто скучала очень.
— Мама…
— Не надо. Я говорю не для того, чтобы ты чувствовала вину. Я говорю для того, чтобы ты знала: всё это время я тебя любила. Даже когда ты трубку бросала.
Вот так. Просто. Без надрыва.
Галина сидела напротив матери и не знала, что сказать. Слова были, но все они казались меньше того, что нужно. Она взяла мамину руку, как тогда, на октябрьской улице, и сжала.
— Я знаю, мама. Я тоже. Всё это время.
Мать кивнула. Как будто это было само собой разумеющимся, что она и не сомневалась, просто хотела сказать вслух.
Она встала, пошла ставить чайник. Обычная вещь, движение, привычное до автоматизма. Галина смотрела ей вслед и думала, что вот так оно и устроено. Большие вещи говорятся посреди обычного вечера, без специального повода, и потом жизнь продолжается дальше, с чайником и без особых перемен.
Перемены были внутри. Там, где их не видно снаружи.
Прошло ещё несколько месяцев. Мать держалась хорошо. Марина Александровна была довольна. Катюша ждала ребёнка, первого, и мать вязала со скоростью, которую Галина раньше за ней не замечала: пинетки, шапочка, маленький жилет.
Однажды в апреле Галина пришла домой с работы и нашла записку на кухонном столе. Мамин почерк, аккуратный, с наклоном вправо. «Я у Нади. Пришла к пяти. Щи на плите».
Галина прочитала записку дважды. Потом улыбнулась. Не потому что написанное было особенным. А потому что это было нормально. Потому что мать ушла к соседке, оставила записку и сварила щи. Потому что жизнь шла, и мать была в ней.
В пять мать пришла, разулась в прихожей, прошла на кухню.
— Ела уже?
— Нет, ждала тебя.
— Ну и правильно. Садись.
Они поели вместе, как каждый вечер. Мать рассказывала, что у Нади внук приехал из Екатеринбурга, хороший мальчик, инженер. Галина слушала. За окном был апрель, светлый, с длинными сумерками.
После ужина мать взяла вязание, Галина открыла книгу. Сергей смотрел что-то на экране с наушниками. В квартире было тихо, хорошо.
И вот тогда Галина вдруг поймала себя на мысли, которая была простой и очень ясной.
«Я не знаю, сколько у нас ещё есть времени. Никто не знает. Но сейчас она здесь. И я здесь. И это не само собой разумеется. Это то, что выбираешь».
Она отложила книгу.
— Мама, — сказала она.
— Да? — Мать не подняла голову от вязания.
— Ничего. Просто так.
Мать подняла голову. Посмотрела на неё. Чуть прищурилась, как всегда, когда что-то понимала.
— Хорошо, — сказала мать. — Просто так тоже бывает.
И вернулась к вязанию.
А Галина сидела и думала о том, что, наверное, в этом и есть весь ответ. Не в том, что было и прошло, не в вине и не в прощении. В том, что ты сидишь рядом, в тихой комнате, и тебе не нужно ничего объяснять. И этого не нужно заслуживать. Просто нужно прийти и остаться.
Она взяла книгу снова. Нашла страницу. Но читать не стала. Просто смотрела в окно, где апрельские сумерки медленно становились ночью.
«История про маму до слёз», говорят о таких историях. Наверное. Но слёз у Галины не было. Было что-то другое: тяжёлое и тёплое одновременно, как старое одеяло, которое помнит всё.
За окном зажглись фонари.
Мать вязала.
И Галина, наконец, просто сидела рядом.
— Мам, — произнесла она тихо, не отрывая взгляда от окна.
— Ась?
— Ты не жалела, что я у тебя такая?
Пауза. Спицы замолчали.
— Галочка, — сказала мать, и в голосе её было столько всего сразу, и усталость, и тепло, и что-то ещё, чему у неё не было слова, — я тебя вообще никогда ни о чём не жалела. Ты это когда-нибудь поймёшь?
Галина молчала.
Спицы снова зашуршали.
И разговор остался там, где он был. Открытым. Незаконченным. Живым.
