– А салфетки ты куда положила? Я же просила достать те, с серебристым узором, они к скатерти лучше подходят, – Марина Петровна, не оборачиваясь, продолжала нарезать лимон тонкими, почти прозрачными ломтиками.
Ее муж, Виктор, обычно в такие моменты уже сидел бы перед телевизором, ожидая начала праздничного концерта, но сегодня его еще не было дома. Марина говорила сама с собой, привычно ворча в пустоту уютной кухни. До боя курантов оставалось всего три часа. В духовке доходила утка с антоновскими яблоками – ее коронное блюдо, рецепт которого передавался в их семье из поколения в поколение. Квартира сияла чистотой, елка перемигивалась разноцветными огнями, а на душе было то особое, теплое чувство ожидания чуда, которое не проходит даже в пятьдесят лет.
Она вытерла руки о полотенце и взглянула на часы. Витя задерживался. Сказал, что заедет в офис забрать забытый подарок для нее, и пропал. Марина улыбнулась. Наверняка выбирал что-то особенное. В этом году у них была серебряная свадьба, двадцать пять лет душа в душу, и этот Новый год они решили встретить вдвоем, романтично, без шумных компаний и детей, которые давно разлетелись по своим гнездам.
В прихожей наконец щелкнул замок. Марина поправила прическу, сдернула фартук, открывая нарядное бархатное платье, и поспешила встречать мужа.
– Витюш, ну ты где ходишь? Утка уже вот-вот…
Слова застряли у нее в горле. Виктор стоял в дверях не один. Рядом с ним, отряхивая снег с дорогой норковой шубки, переминалась с ноги на ногу молодая женщина. Яркая, броская, с копной рыжих волос и губами, накрашенными алой помадой. В руках она держала пакет с мандаринами, а Виктор, с виноватой и одновременно какой-то неестественно бодрой улыбкой, сжимал бутылку шампанского.
– Мариш, встречай гостей! – громко, слишком громко для их тихой прихожей, объявил муж. – Знакомься, это Аллочка. Алла Сергеевна, наш новый главный бухгалтер.
Марина застыла, чувствуя, как внутри все холодеет. Она перевела взгляд с мужа на гостью, потом обратно.
– Добрый вечер, – выдавила она из себя. – А мы… мы кого-то ждали?
Алла, ничуть не смутившись, протянула руку в тонкой кожаной перчатке.
– Ой, Марина, здравствуйте! Вы не представляете, какая ситуация! Просто кино и немцы! Витя… ой, Виктор Анатольевич меня буквально спас. Я ему так благодарна, так благодарна!
Виктор поспешно начал стягивать ботинки, стараясь не смотреть жене в глаза.
– Маруся, ну ты понимаешь, такое дело… Заехал я в офис, а там Алла сидит, плачет. Представляешь? Прямо навзрыд. У нее там с трубами беда, квартиру затопило, свет вырубило, холодина, мастер только третьего числа придет. Куда ей деваться в новогоднюю ночь? Не на вокзал же. Родни в городе нет, одна-одинешенька. Ну я и говорю: «Алла, поехали к нам! У Марины стол ломится, она у меня душа-человек, не выгонит».
Марина слушала этот сбивчивый лепет и чувствовала, как рушится ее уютный мирок. Двадцать пять лет. Романтический вечер. Свечи, которые она уже расставила на столе. И вот это «чудо» в норковой шубе.
– Проходите, – сказала она сухо. Голос звучал чужим, деревянным. – Раз уж пришли.
Алла тут же порхнула в квартиру, наполняя воздух тяжелым, сладким ароматом дорогих духов, который моментально перебил запах запеченной утки и хвои.
– Ой, как у вас мило! – прощебетала она, бесцеремонно оглядываясь. – Такой… ретро-стиль. У моей бабушки похожий сервант был. Очень атмосферно, прямо как в музее советского быта.
Марина стиснула зубы. Сервант был итальянский, из натурального дуба, купленный пять лет назад за бешеные деньги, но объяснять это девице, которая годилась ей в дочери, она не собиралась.
– Витя, помоги гостье раздеться, – бросила она и ушла на кухню. Ей нужно было выдохнуть. Руки дрожали.
Виктор прибежал следом через минуту. Вид у него был побитый, но в глазах светилось упрямство.
– Марин, ну ты чего? Ну не начинай, а? – зашептал он, прикрывая дверь кухни. – Человеку реально идти некуда. Не будь букой. Это же Новый год! Надо добро делать. Посидит с нами, поест, попьет, потом я ей такси вызову до гостиницы. Ну, или на диване в гостиной постелим…
– На диване? – Марина резко повернулась к мужу, сжимая в руке половник так, что костяшки пальцев побелели. – Витя, ты в своем уме? Мы хотели побыть вдвоем. Ты притащил в дом постороннюю бабу, которая хамит с порога. Какой «музей быта»?
– Да она не со зла! Она просто молодая, непосредственная. Ну, Марин, ну пожалуйста. Не позорь меня перед коллективом. Она же всем расскажет потом, что я ее на улицу выгнал. Мне с ней работать еще.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот внимательный, любящий мужчина, с которым они строили этот дом? Перед ней стоял постаревший ловелас, который пытался пустить пыль в глаза молоденькой коллеге за счет жены.
– Ладно, – сказала она наконец. – Пусть сидит. Но если она еще раз что-то ляпнет про мой дом…
– Не ляпнет, не ляпнет! Я прослежу! – обрадовался Виктор и полез целоваться, но Марина отстранилась.
– Иди, развлекай свою «непосредственность». Мне на стол накрывать надо. Третий прибор ставить.
Ужин начался в тягостном напряжении. Марина молча расставляла тарелки. Алла, уже без шубы, оказалась в обтягивающем платье с глубоким декольте, которое совершенно не вязалось с домашней обстановкой. Она сидела за столом, вальяжно закинув ногу на ногу, и крутила в руках фужер.
– Витенька, а открой шампанское сейчас? Ну, чтобы проводить старый год, – попросила она, глядя на Виктора томным взглядом. – А то так пить хочется, сил нет.
«Витенька». Марина чуть не выронила салатницу. Она поставила «Сельдь под шубой» на стол с громким стуком.
– У нас принято открывать шампанское под бой курантов, – отрезала она. – А сейчас можете морса выпить. Клюквенный, домашний.
Алла скривила губки.
– Морс? Как мило. Но я сладкое не пью, берегу фигуру. А у вас есть брют? А то полусладкое – это же, говорят, для тех, кто вкус не развил.
Виктор засуетился.
– А я сейчас! У меня в баре коньяк хороший есть. Будешь коньяк, Аллочка?
– Ну, если только капельку. Для согрева. А то у вас прохладно как-то. Экономите на отоплении?
Марина села за стол напротив этой парочки. Она чувствовала себя лишней на собственном празднике. Виктор распушил хвост, наливал гостье, подкладывал ей икру, шутил какими-то бородатыми анекдотами, над которыми Алла смеялась неестественно громко, запрокидывая голову.
– А вы, Марина, не работаете? – вдруг обратилась гостья к хозяйке, перестав жевать бутерброд.
– Я работаю, – спокойно ответила Марина. – Я главный технолог на кондитерской фабрике.
– Да? – Алла удивленно приподняла нарисованные брови. – Надо же. А выглядите такой… домашней. Ну, знаете, как женщины, которые всю жизнь борщи варят и мужа с работы ждут. Витя рассказывал, что у вас золотые руки. Правда, говорит, поговорить иногда не о чем, быт заел, но зато пироги вкусные.
Повисла звенящая тишина. Только тиканье часов и гул телевизора нарушали ее. Виктор поперхнулся коньяком и закашлялся, лицо его пошло красными пятнами.
– Я… я такого не говорил! – прохрипел он, стуча себя кулаком в грудь. – Аллочка, ты что-то путаешь!
Марина медленно положила вилку. Внутри у нее что-то оборвалось. Та тонкая нить терпения, на которой держался этот вечер, лопнула со звоном натянутой струны. Значит, «поговорить не о чем»? Значит, «быт заел»?
– Продолжайте, Алла, – сказала Марина с ледяной улыбкой. – Что еще Витя рассказывал? Очень интересно послушать.
Алла, почувствовав, что ляпнула лишнее, попыталась отыграть назад, но сделала только хуже.
– Ой, да вы не обижайтесь! Мужчины, они же такие. Им вечно драйва не хватает, эмоций. Вот Виктор Анатольевич на корпоративе в пятницу был такой зажигалка! Танцевал лучше всех. Мы с ним ламбаду танцевали, весь отдел аплодировал. Он говорит: «Дома так не потанцуешь, жена устает, у нее ноги болят».
Марина посмотрела на свои ноги под столом. У нее не болели ноги. Они болели только тогда, когда она три дня стояла у плиты, готовя этот проклятый новогодний стол для любимого мужа.
Виктор сидел ни живой ни мертвый. Он понимал, что катастрофа неминуема, но не знал, как ее предотвратить.
– Давайте выпьем! – воскликнул он отчаянно. – За мир во всем мире!
– Нет, подожди, – Марина не сводила глаз с гостьи. – А про трубы? Что там с трубами у вас случилось, Алла?
– С трубами? – Алла на секунду растерялась, ее глаза забегали. – А, ну да! Прорвало. Фонтан кипятка! Ужас просто. Я так испугалась, звоню Вите… то есть Виктору Анатольевичу. Он же у нас мужчина настоящий, надежный. Не то что мой бывший.
– Странно, – задумчиво произнесла Марина. – Сейчас на улице минус пятнадцать. Если бы у вас был фонтан кипятка и выключили свет, вы бы сейчас не сидели здесь с идеальной укладкой и маникюром. Вы бы пахли сыростью и аварийкой. А от вас пахнет только салоном красоты и желанием увести чужого мужа.
Алла вспыхнула.
– Да как вы смеете! Я гостья! Виктор, скажи ей!
Виктор вжался в стул.
– Мариш, ну зачем ты так… Может, она успела переодеться…
– Заткнись, Витя, – тихо, но веско сказала Марина. Она встала из-за стола. – Я двадцать пять лет закрывала глаза на твои мелкие грешки. На твои взгляды в сторону юбок, на твои задержки на работе. Думала, ты ценишь семью. Думала, мы родные люди. А я, оказывается, кухарка, с которой поговорить не о чем.
Она подошла к окну, резко дернула штору, открывая вид на темный двор, где изредка взрывались петарды.
– Значит так, – она повернулась к столу. – Концерт окончен. Алла Сергеевна, собирайте мандарины и вон отсюда.
Алла открыла рот, собираясь возмутиться, но, встретившись взглядом с Мариной, осеклась. В глазах хозяйки было столько холодной решимости, что становилось не по себе.
– Витя! Ты позволишь ей выгнать меня в ночь? – взвизгнула Алла, взывая к последней надежде.
Виктор, набравшись храбрости (или глупости от выпитого коньяка), стукнул ладонью по столу.
– Марина! Прекрати истерику! Это мой дом тоже! Я привел гостя. Алла останется. Мы встретим Новый год как люди, а не как…
– Как кто? – подсказала Марина. – Договаривай.
– Как мегеры! – выпалил он.
Марина кивнула. Спокойно, без слез и криков. Она подошла к серванту, достала оттуда большую дорожную сумку, которую приготовила, чтобы отвезти подарки детям на Рождество. Вытряхнула из нее коробки с конфетами прямо на пол.
– Твой дом, говоришь? – она швырнула сумку Виктору в колени. – Отлично. Тогда я ухожу. Но есть нюанс, Витя. Квартира эта – моих родителей. Ты здесь только прописан. И я тебя уверяю, первого января, как только откроются МФЦ и суды, я подам на развод и выписку. А сейчас… сейчас вы оба уходите.
– Что? – Виктор побледнел. Хмель с него слетел мгновенно. – Марин, ты чего? Куда уходим?
– Туда, где драйв. Туда, где ламбада. К Алле домой. У нее же там потоп, вот и поможешь. Ты же настоящий мужчина, надежный. А здесь скучно, здесь музей быта.
– Марина, подожди! – он вскочил, опрокинув стул. – Ну прости, ну дурак я! Ну ляпнул, не подумав! Алла просто коллега, честное слово! Ну давай она уйдет, а мы останемся!
Марина посмотрела на него с брезгливостью. Еще минуту назад он был готов защищать свою пассию, а теперь, когда запахло жареным, легко предавал ее.
– Нет, Витя. Салат «Оливье» прокис. Вместе с нашими отношениями. Собирайся. У тебя пять минут.
Алла, поняв, что вечер безнадежно испорчен и ловить здесь больше нечего, а перспектива оказаться в центре скандала с разводом ей совсем не улыбалась, молча встала и пошла в прихожую.
– Психичка, – бросила она, надевая шубу. – Витя, я такси вызову. Сам доберешься. Не нужен мне твой «надежный» с прицепом проблем.
Хлопнула входная дверь. Алла ушла, оставив после себя шлейф духов и ощущение грязи.
Виктор остался стоять посреди комнаты с пустой сумкой в руках.
– Мариш… – начал он жалобно. – Ну она ушла. Все. Давай забудем? Смотри, утка стынет.
Марина подошла к духовке, достала противень с румяной, истекающей жиром уткой. Запахло яблоками и корицей. Этот запах, который она так любила, теперь вызывал тошноту.
– Забудем? – переспросила она. – Ты привел любовницу в наш дом в канун серебряной свадьбы. Ты обсуждал меня с ней за спиной. Ты позволил ей унижать меня в моей собственной кухне.
Она взяла блюдо с уткой. Тяжелое, керамическое.
– Витя, уходи. Я не шучу. Если ты сейчас не уйдешь, я вызову полицию. Скажу, что ты пьян и угрожаешь мне. И поверь, мне поверят.
Виктор посмотрел на жену и понял: она сделает. В этой тихой, «домашней» женщине проснулась такая сила, о которой он и не подозревал.
Он побрел в спальню. Слышно было, как он гремит дверцами шкафа, как кидает вещи в сумку. Он выходил, шаркая ногами, в наспех надетом пуховике, с нелепо торчащим из сумки рукавом рубашки.
– Ты пожалеешь, Марина! – крикнул он уже с порога, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Ты одна останешься! Кому ты нужна в пятьдесят лет?
– Себе, – ответила она и захлопнула за ним дверь. Щелкнул замок. Два оборота.
В квартире наступила тишина. Благословенная тишина. Марина прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Она думала, что заплачет, но слез не было. Было странное ощущение пустоты, как будто из комнаты вынесли старую, громоздкую мебель, которая занимала полжизни, и теперь стало много воздуха.
Она поднялась, прошла на кухню. Стол был накрыт на троих. Салаты, икра, утка. Все это выглядело как декорация к спектаклю, который отменили.
Марина взяла тарелку Аллы, на которой остался недоеденный бутерброд со следом красной помады, и с размаху кинула ее в мусорное ведро. Тарелка разбилась. Звук битого фарфора показался ей музыкой.
Затем она взяла тарелку Виктора. Туда же. Дзынь!
Она убрала третий прибор. Оставила только свою любимую тарелку с золотой каемкой. Налила себе полный бокал ледяного шампанского.
На экране телевизора президент начал свою речь. Куранты готовились отсчитывать последние секунды уходящего года. Года, который забрал у нее иллюзии, но вернул самоуважение.
– С Новым годом, Марина, – сказала она своему отражению в темном оконном стекле.
Она отрезала себе самый лакомый кусок утки – ножку с хрустящей корочкой. Положила ложку «Оливье», который, вопреки всему, не прокис, а был идеально настоявшимся.
Телефон пиликнул. Сообщение от дочери, Кати: «Мамуля, с наступающим! Мы вас с папой любим! Ждите внуков в гости через неделю!»
Марина улыбнулась. Настоящая жизнь – она ведь никуда не делась. Дети, внуки, работа, любимый дом. А то, что отвалилось… значит, оно было лишним. Гнилым.
Она сделала глоток шампанского. Пузырьки ударили в нос, приятно кружа голову. Впервые за много лет она не суетилась, не подавала, не следила, чтобы у всех были полные бокалы. Она просто наслаждалась моментом.
За стеной соседи кричали «Ура!», запускали салюты. Мир праздновал. И Марина праздновала вместе с ним. Свою свободу.
Через час она собрала всю еду, которую не смогла бы съесть одна, аккуратно упаковала в контейнеры. Завтра отнесет консьержке тете Вале и дворнику Михаилу, они хорошие люди, пусть порадуются.
А утку… утку она доест сама. Она заслужила.
Перед сном она подошла к зеркалу, смыла косметику. На нее смотрела красивая, ухоженная женщина с немного грустными, но живыми глазами. Никакая не «тетка в бигуди».
– Драйва ему не хватало, – усмехнулась Марина. – Ну что ж, Витенька, теперь у тебя драйва будет – хоть отбавляй. Ищи жилье, дели имущество, объясняйся с детьми.
Она легла в широкую кровать, раскинулась звездочкой, занимая все пространство, которое раньше приходилось делить с храпящим мужем. Постельное белье пахло свежестью и лавандой.
Утром ее разбудило солнце. И первое, о чем она подумала, было не «надо готовить завтрак мужу», а «хочу кофе с пирожным в той новой кофейне на углу». И это была прекрасная мысль.
Она не знала, что будет дальше. Будет развод, будут неприятные разговоры, раздел имущества. Но это все будет потом. А сейчас у нее был целый день, полный тишины, вкусной еды и покоя. И никто больше не посмеет назвать ее дом музеем, а ее жизнь – скучной.
