Тамара Петровна появилась в пятницу вечером, когда Светлана только вернулась со смены. Ноги гудели, в голове стоял шум от восьми часов в наушниках с диспетчерской гарнитурой. Светлана как раз ставила чайник, когда в дверь позвонили, долго и требовательно, будто тот, кто стоит за дверью, уже знал, что ему откроют.
За дверью стояла тётя Тамара с двумя клетчатыми баулами в красно-синюю клетку, с облезающей краской на ручках. Рядом на полу, прямо у порога, стояла авоська, набитая банками. Банки стеклянно звякали, когда Тамара переступала с ноги на ногу.
— Ну, чего смотришь? — сказала Тамара. — Помоги занести, баул тяжёлый.
— Тётя Тамара… — Светлана взялась за ручку баула. — Вы не предупредили, я бы хоть…
— Хоть что? Прибралась бы? — Тамара прошла мимо неё в комнату, повертела головой. — Господи, Света. Это что, вся квартира?
— Студия. Да, вся.
— Студия. — Тамара произнесла это слово так, будто попробовала на вкус что-то несвежее. — Это ж комната с закутком, а не студия. В Берёзовке такое курятником называют.
Светлана занесла второй баул, поставила авоську с банками у стены. В банках было что-то домашнее: одна точно с маринованными огурцами, другая темнее, может, грибы.
— Тётя Тамара, вы надолго?
— Недолго, недолго. — Тамара уже осматривала кухонный угол, трогала занавеску на окне. — Мне в поликлинику надо. Узлы нашли, на щитовидке. В Берёзовке очередь на три месяца. А в городе, говорят, две недели, и уже к специалисту. Вот я и приехала. Месяц, не больше.
— Месяц, — повторила Светлана.
— Ну, может, чуть дольше, это уж как обследование пойдёт. — Тамара потрогала раскладушку в углу, надавила ладонью на матрас. — Это у тебя кровать, что ли?
— Раскладушка. Я на ней сплю.
— Ну и ладно, ты молодая, поспишь где-нибудь. Я на раскладушке не буду, у меня поясница. — Тамара сказала это просто, без всяких «если можно» и «не возражаешь». Просто обозначила факт, как обозначают погоду за окном.
Светлана открыла рот, закрыла. Чайник засвистел на плите.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду. Только сладкий. И что-нибудь поесть, я с дороги.
Так Тамара Петровна заняла раскладушку, а Светлана той же ночью постелила себе на полу тонкий туристический матрас, который нашла в шкафу. Матрас был узкий и пах резиной. Светлана лежала и смотрела в потолок, слушая, как тётя возится на раскладушке и бормочет что-то себе под нос про духоту.
Это была история из жизни, каких много. Обычная, бытовая, без ничего особенного. Родственница приехала. Надо принять. Так же ведь бывает у людей.
Светлана закрыла глаза и постаралась не думать о том, что завтра в семь вставать на смену.
***
На следующее утро Тамара встала раньше Светланы и уже гремела на кухне.
— У тебя кастрюли где? — крикнула она в комнату.
— В нижнем шкафчике, — ответила Светлана с пола, щурясь от света.
— Нашла. Маленькие какие. Ты вообще готовишь или всё сухяткой питаешься?
Светлана встала, свернула матрас, засунула под раздвижной стол. На кухне Тамара уже открыла холодильник и стояла перед ним с видом человека, который оценивает чужое добро.
— Света, тут у тебя негусто. Яйца, хлеб, кусок сыра и пакет гречки в морозилке зачем-то. Ты как живёшь?
— Нормально живу. Я в магазин хожу когда надо.
— Ну и куда надо, так и сходи сегодня. Я на щитовидку жалуюсь, мне питание нужно правильное. Мясо, овощи. И молоко нежирное, у меня давление.
Светлана посмотрела на тётю. Та стояла в халате, в бигуди, деловитая и спокойная. Как будто так и надо.
— Тётя Тамара, я сегодня в смену до шести.
— Ну и что? После смены зайдёшь. Или до смены. Магазин зелёной ценой вон там, я видела по дороге.
— Там цены не такие уж зелёные, — сказала Светлана.
— Ой, ну, Света. — Тамара махнула рукой. — Не жмись. Я всё же больная приехала, не на курорт.
Светлана пошла в ванную умываться. В ванной на полочке над раковиной уже стояли чужие банки с кремами. Три штуки, разного размера. Одна большая, белая, с зелёной крышкой, занимала половину полки. Светланина зубная щётка была сдвинута в угол.
Она почистила зубы, стараясь не думать об отношениях с родственниками и о том, как они устроены. Просто месяц. Всего месяц.
***
Первую неделю Светлана держалась тем, что говорила себе: скоро пройдёт. Она уходила на работу в половину восьмого, садилась за диспетчерский пульт, надевала гарнитуру и восемь часов распределяла машины по адресам. Работа была монотонная, но понятная: есть адрес, есть машина, есть время. Всё по делу, всё чётко. Никто не рассказывал, как надо жить.
Домой она возвращалась в половину шестого. К этому времени Тамара успевала посмотреть три телевизионных ток-шоу, съесть всё, что было в холодильнике из готового, и составить список того, что нужно купить.
— Света, картошки нет. И лука. И постного масла уже донышко. — Тамара протягивала ей листок, написанный крупным почерком. — И колбаски бы варёной, я люблю с чаем.
— Тётя Тамара, я устала.
— Так я же не говорю, прямо сейчас иди. Через часик, как отдохнёшь.
Через часик Светлана шла в магазин. Покупала картошку, лук, масло. Колбасу не покупала: у неё зарплата диспетчера, каждый рубль на счету. Тамара на это морщилась, но вслух не говорила.
Готовила тоже Светлана. Тамара объяснила это тем, что у неё узлы на щитовидке, нагружаться нельзя. К тому же, сказала она, у Светланы «тут всё своё, ты знаешь, где что лежит». Логика была странная, но Светлана не спорила.
— Я на щитовидку жалуюсь, а ты меня сухяткой кормишь, — говорила Тамара, когда Светлана ставила на стол тарелку с варёной картошкой и огурцом.
— Это не сухятка. Это ужин.
— Ужин должен быть горячим. Суп или второе. Ты хоть раз в неделю суп варишь?
— Тётя Тамара, я прихожу в шесть.
— Ну и что? В шесть пришла, суп поставила. Я бы и сама поставила, да у меня голова от ваших городских шумов раскалывается.
Светлана варила суп. Она ставила кастрюлю на плиту, резала картошку, лук, морковку, и думала о том, что завтра надо заплатить за квартиру, а денег в этом месяце уже почти нет. Тамара за продукты не платила ни разу. Светлана не просила, а та не предлагала.
Это была скрытая экономическая эксплуатация, хотя Светлана не знала такого словосочетания. Она просто знала, что в конце месяца будет плохо с деньгами.
По вечерам Тамара смотрела телевизор. Телевизор был маленький, старый, с плохим звуком. Тамара делала громче, потому что «плохо слышно». Светлана сидела на продавленном стуле в углу и читала телефон или просто ждала, когда можно будет лечь спать. Лечь спать на полу.
— Чего ты сидишь в углу, как неприкаянная? — говорила иногда Тамара, не отрываясь от экрана.
— Я не сижу, я устала.
— Молодёжь сейчас вся уставшая. Мы в ваши годы двоих детей поднимали и не ныли.
Светлана не отвечала. За окном шумели машины, из соседней квартиры слышалась музыка. Маленькая студия была ещё меньше, чем раньше, потому что два клетчатых баула стояли у стены и занимали всё свободное место. Светлана давно заметила, что обходит их стороной, как обходят чужую мебель в чужом доме.
***
На третий день Тамара нашла в холодильнике банку красной рыбы.
Светлана купила её в начале месяца, в большом жёлтом гипермаркете на распродаже. Рыба была дорогая даже по скидке, и Светлана убрала её на нижнюю полку, за пакет с замороженными овощами. Она берегла её на день рождения, до которого оставалось две недели. Ей исполнялось тридцать два, и она хотела сделать себе бутерброды с рыбой и выпить чаю одной, в тишине, просто так.
Когда Светлана вернулась со смены, банка стояла на столе. Пустая.
— А, рыбу нашла, — сказала Тамара от телевизора. — Хорошая рыба. Я с чаем поела, вкусно.
Светлана поставила сумку. Посмотрела на пустую банку.
— Я эту рыбу откладывала.
— Куда откладывала?
— На день рождения. Через две недели.
— Ой, Света. — Тамара поморщилась. — Ну, купишь ещё. Подумаешь, рыба. Или на день рождения что, одна рыба нужна?
— Дело не в рыбе.
— А в чём?
— В том, что это моя рыба была.
Тамара посмотрела на неё с таким выражением, будто Светлана сказала что-то несуразное.
— Света, ты меня гостьей считаешь или как? Я гостья, я больная. Или ты из-за банки консервов со мной скандалить будешь?
— Я не скандалю.
— Нет, ты скандалишь. Лицо у тебя скандальное. — Тамара вздохнула тяжело, с упрёком. — Мать твоя, царствие небесное, была добрая женщина. Она бы родную тётку из-за рыбы не пилила.
Светлана взяла пустую банку, выбросила в мусор. Пошла мыть руки.
— Я её так вспоминаю, твою маму, — продолжала Тамара. — Мягкая была. Настоящая. Не то что нынешние.
Светлана вытерла руки полотенцем. Сказала ровно:
— Я суп поставлю.
— Вот это правильно. С клёцками бы, я люблю с клёцками.
Клёцки Светлана не делала. Она сварила суп без клёцек, поставила на стол, сама есть не стала. Аппетита не было.
Чувство вины перед родными устроено хитро. Оно не кричит. Оно тихо сидит внутри и говорит: ты не так ответила, ты не то сделала, ты недостаточно хорошая. Светлана знала это чувство с детства. После того как мама умерла четыре года назад, чувство стало плотнее. Мама просила держаться вместе, не теряться. Светлана помнила это.
***
На пятый день Тамара поговорила с Светланой про замок.
— У тебя ключ один?
— Два. Один у меня, второй запасной.
— Дай мне запасной. Я в поликлинику хожу, буду сама входить, не ждать тебя.
Светлана дала ключ.
Тамара стала ходить в поликлинику каждый второй день. Возвращалась часа через три, иногда позже, приносила бумажки с назначениями, рассказывала про врачей подробно и долго. Врачи у неё всегда оказывались или плохие, или грубые, или очереди длинные. Один раз она вернулась и сказала, что очередь была полтора часа, и что это безобразие, и что у неё после этого давление поднялось.
— Ты бы поговорила с кем-нибудь, — сказала она Светлане. — У тебя в городе никого нет знакомых, кто бы помог к врачу пройти без очереди?
— Нет.
— Ну и живёшь ты тут. Ни связей, ни ничего. В Берёзовке хоть все друг друга знают.
— В Берёзовке очередь три месяца, — напомнила Светлана.
Тамара поглядела на неё остро.
— Ты дерзить начала?
— Нет. Просто говорю.
— Ладно, — сказала Тамара и включила телевизор.
По утрам теперь было заметно, что кто-то открывал и закрывал шкафы. Светлана не сразу поняла, потом увидела: тётя смотрела, что лежит в шкафу. Не брала, пока не брала, просто смотрела. Это тоже было нарушение личных границ, только такое, на которое трудно указать. Не скажешь же: не смотри в мои шкафы. Скажешь, и окажешься мелочной.
К концу первой недели Тамара знала, где лежат документы Светланы, где деньги, сколько Светлана зарабатывает в месяц. Последнее узнала случайно: Светлана говорила по телефону с подругой Катей и назвала цифру. Тамара в этот момент была на кухне и всё слышала.
— Мало платят, — сказала она потом. — Надо другую работу искать.
— Я справляюсь, — сказала Светлана.
— Справляется она. Да за такие деньги я бы на работу не вышла.
— Вы и не выходите, — сказала Светлана, но тихо, себе под нос.
— Что?
— Ничего, тётя Тамара.
***
На шестой день они поспорили из-за телевизора.
Светлана после смены хотела посмотреть передачу про природу, она давно её ждала. Тамара в это время смотрела ток-шоу, где женщины кричали друг на друга из-за наследства.
— Тётя Тамара, можно я переключу? Там передача начинается.
— Какая передача?
— Про животных. Документальная.
— Зачем тебе животные? Сиди, досмотрим. Вот интересное место как раз.
— Вы уже час смотрите это ток-шоу.
— И ещё посмотрю. Телевизор не сломается.
Светлана постояла, потом взяла телефон и ушла в ванную. Сидела там на краю ванны минут двадцать, смотрела в потолок. В ванной было тесно: Тамарины банки с кремами занимали всю полку и часть подоконника. Большая белая банка с зелёной крышкой смотрела на Светлану с полки.
Это была маленькая, бытовая деталь. Но именно из таких деталей и строится бытовое насилие психологическое: не из крика и скандала, а из банок с кремом на чужой полке, из пустой консервной банки в мусоре, из пульта, который не дают. Из ощущения, что ты живёшь у кого-то в гостях, хотя это твоя квартира.
Светлана вышла из ванной. Тамара сидела перед телевизором и ела её печенье из пачки, которую Светлана покупала себе на работу.
— Там ещё есть? — спросила Тамара, не поворачиваясь.
— Нет, — сказала Светлана. Пачка была почти полная.
Тамара пожала плечами. Продолжала жевать.
***
На седьмой день Тамара позвонила куда-то по телефону и долго разговаривала, сидя на раскладушке. Светлана была дома, готовила обед. Слышала обрывки разговора: «да, нормально», «кормит», «тесновато», «ну, терпимо». Голос у Тамары был довольный.
Потом Тамара вышла на кухню и сказала:
— Света, ты мне не можешь одолжить до пенсии? У меня деньги кончаются, а пенсия через две недели.
— Сколько?
— Ну, тысячи три. На лекарства и на транспорт до поликлиники.
Светлана помешала суп. Три тысячи для неё были деньги заметные.
— Я посмотрю, что у меня есть.
— Ты посмотри, посмотри. Я же не прошу так, до пенсии только.
Тысячу Светлана дала. Тамара взяла, не поблагодарила, убрала в карман халата.
Про три тысячи больше не говорила, но через два дня попросила ещё пятьсот. На конкретные таблетки, показала бумажку с названием. Светлана дала. Потом ещё раз было триста рублей, на проезд.
Как отказать родственникам, Светлана не знала. Точнее, знала как, но не умела. Между «знать» и «мочь» оказалась большая пропасть. Там, в этой пропасти, жили слова тёти про маму, про роддом, про пелёнки.
— Я за тебя в роддом бегала, — говорила Тамара в такие моменты, когда Светлана начинала возражать. — Когда твоей матери плохо стало, я первая примчалась. Ты ещё в пелёнках лежала, ничего не соображала. А я помогала.
Светлана не помнила этого. Конечно, не помнила, она тогда только родилась. Но не помнить не означало, что этого не было. Может, было. Может, тётя Тамара действительно бегала в роддом тридцать два года назад. И как теперь на это отвечать?
Никак. Молчать и давать пятьсот рублей.
***
На восьмой день Тамара высказалась про квартиру.
Она стояла у окна и смотрела во двор. Потом повернулась и сказала:
— Тебе бы квартиру побольше снять. Что это такое, курятник.
— Я снимаю то, что могу себе позволить.
— Ну, и зря. Надо лучше работать, больше зарабатывать.
— Хорошо, тётя Тамара.
— И обои переклеить бы. Вот эти, с полосками, они дешёвые, видно сразу. Настроение портят.
— Это съёмная квартира. Я не могу менять обои.
— Ну, поговори с хозяином.
— Хорошо.
— И запах из подъезда. Ты замечала? Как будто там что-то хранят.
— Подъезд как подъезд.
— В Берёзовке у нас чистые подъезды. — Тамара вздохнула. — Хотя и там свои проблемы.
Светлана убирала со стола после ужина. Мыла тарелки. Думала ни о чём конкретно, просто чтобы не думать о том, что думается само.
Ей было тридцать два года. Она жила одна в маленькой студии. Работала диспетчером. Зарабатывала немного. Это была её жизнь. Со всеми обоями, с запахом из подъезда, с раскладушкой, с баулами у стены. Её, не чужая.
Но с восьмого дня ей стало казаться, что жизнь уже не совсем её.
— Как ты смотришь в зеркало, — сказала однажды Тамара, когда Светлана не стала варить утром кашу, а просто сделала бутерброды, — такая неблагодарная выросла.
— За что мне быть благодарной?
— За всё. Я сюда ехала, думала, племянница примет как родную.
— Я вас приняла.
— Приняла. — Тамара фыркнула. — Лицо кислое, с каждой копейки трясёшься, рыбу в холодильнике прятала, думала, не найду.
— Я не прятала. Она просто лежала.
— Лежала. Ага. За пакетом с горошком спрятанная лежала.
Светлана вытерла руки, вышла из кухни. Надела куртку. Взяла сумку.
— Ты куда? — крикнула Тамара.
— На работу.
— А поесть мне принесёшь? Я просила котлеты, у тебя фарш в холодильнике.
— Котлеты на ужин сделаю.
— Ах, на ужин. А обедать мне чем?
— В холодильнике есть суп со вчера.
Дверь за собой Светлана закрыла плотно. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Постояла секунду, вдохнула осенний воздух. Потом пошла к автобусной остановке.
На работе было тихо. Гарнитура, голоса водителей, адреса. Всё понятно. Никаких котлет и обид.
***
Девятый день прошёл без скандалов, что было подозрительно. Тамара с утра была в хорошем настроении, сделала себе чай сама, даже не попросила помочь. Говорила меньше обычного, смотрела в окно. Светлана подумала: может, устала, может, поликлиника дала результат хороший. Надеялась на это.
Вечером Тамара за ужином сказала:
— Хороший у тебя суп вышел сегодня. С укропом.
— Спасибо.
— Ты готовить умеешь, это да. — Тамара поела, отодвинула тарелку. — Жаль, что одна живёшь. Мужа нет, детей нет. Нехорошо.
— Живу как живу.
— Так надо менять.
— Тётя Тамара, давайте не будем.
— Что не будем? Я правду говорю. В тридцать два уже пора думать.
— Я думаю.
— Вот и думай. А то думалка засохнет. — Тамара поднялась, пошла к раскладушке. — Спокойной ночи.
— Спокойной.
Светлана убрала тарелки, вымыла кастрюлю. Постелила себе на полу. Матрас уже примялся по форме её тела, знал, где поясница, где плечо. Она легла, накрылась одеялом.
За окном был город. Машины, голоса, где-то далеко собака. Светлана долго не могла уснуть. Лежала и думала про то, как в детстве ездила к тёте Тамаре в Берёзовку на каникулы. Тамара тогда была другой: громкой, но весёлой, пекла пироги, водила на рынок, давала с собой варенье в банках. Что-то изменилось. Или она всегда была такой, просто раньше Светлана была ребёнком и не замечала?
Неизвестно. Может, и всегда. Может, нет.
Светлана закрыла глаза.
***
На десятый день всё изменилось.
Светлана проснулась рано, в начале шестого. Смена была не утренняя, можно было лежать, но сон ушёл и не возвращался. Она лежала на матрасе, не вставая, смотрела в потолок. Слышала, как за окном начинается город.
Потом услышала, что Тамара тоже не спит.
Она говорила по телефону. Тихо, но в маленькой студии тихо не получалось. Светлана не шевелилась. Тамара думала, что племянница спит.
Светлана лежала и слышала.
— …да нет, всё нормально, Лида, говорю тебе. — Голос у Тамары был другой. Не тот, что дома, не недовольный. Довольный. — Сидит тут, мыши не пискнет. Да что ты, она не выгонит. Куда ей, родственница всё-таки. Мать перед смертью просила, держитесь вместе, вот она и держится. — Пауза. Смешок. — Я тут до декабря прокурорю, а там видно будет. Главное, что халявно. Готовит, убирает. Мне только в поликлинику ходить. Да какая поликлиника, Лида, ты что. Никаких узлов нет, я три года назад проверялась. Просто повод нужен был. Дом я сдала жильцам на полгода вперёд, наличными. Так что куда мне, к ней. Она не выгонит… Нет, точно не выгонит. Размазня. Добрая, говорит. Мать, мол, добрая была… — Ещё смешок, короткий. — Да ты не смотри, что в городе живёт. Квартирка-то вон, курятник. Она и сама как мышка…
Светлана лежала.
Тамара говорила ещё что-то, но Светлана уже не вникала в слова. Она лежала на тонком матрасе на полу собственной квартиры и просто слышала всё это.
Было что-то похожее на тишину внутри. Не злость. Не обида. Просто что-то встало на своё место, как встаёт на место вещь, которую долго искал и наконец нашёл. Она поняла то, что, может, знала и раньше, но не позволяла себе знать до конца.
Никаких узлов не было. Была сданная квартира в Берёзовке и план прожить на всём готовом до декабря. Может, дольше. А она лежала на полу, не спала нормально десять ночей, тратила деньги, которых и так не хватало, варила супы и котлеты, и слушала про маму, про роддом, про пелёнки.
Тамара закончила разговор. Зашуршала на раскладушке, устраиваясь удобнее.
Светлана тихо встала.
***
Она не торопилась. Взяла баул номер один, большой, красно-синий, с облезающей краской на ручках. Открыла его и стала складывать туда Тамарины вещи. Аккуратно: халат, тапочки, кофты из стопки на стуле. Потом взяла баул номер два и сложила туда остальное. Платья. Юбку. Какие-то свёртки. Не смотрела, что там. Просто складывала.
Потом пошла в ванную. Сняла с полки большую белую банку с зелёной крышкой. Положила в авоську. Остальные банки тоже. Тюбики. Флаконы. Всё с полки. Зубная щётка в синем чехле, тоже в авоську.
Тамара с раскладушки смотрела на неё.
— Света, ты что делаешь?
Светлана не ответила. Застегнула первый баул. Взялась за второй.
— Света! — Тамара встала, запахнула халат. — Ты что это, совсем?
Светлана продолжала собирать. Авоська стояла у двери, оба баула застёгнуты.
— Я полицию вызову! — сказала Тамара. Голос у неё поднялся. — Я на тебя заявление напишу за самоуправство! Ты не имеешь права!
Светлана взяла первый баул и вытащила его в коридор. Потом второй. Авоська встала рядом.
— Ты пожалеешь! — Тамара стояла посреди комнаты. — Тебе никто больше не поможет, ты это понимаешь? Ты одна тут гниёшь в своём курятнике, и никому ты не нужна!
Светлана открыла входную дверь. Выдвинула оба баула в подъезд. Авоська с банками встала рядом.
— Я твоей матери скажу! — выкрикнула Тамара. — То есть… Я всем расскажу! Что ты за человек! Вот выродок-то!
Светлана вернулась в комнату. Тамара стояла посреди неё в халате, в растрёпанных волосах, с телефоном в руке. Светлана посмотрела на неё. Молча. Взяла её за локоть, не грубо, просто направляющим движением, и довела до двери. Тамара шла, не сопротивляясь, больше от удивления, чем от чего-то другого.
В подъезде она остановилась и повернулась.
— Света, подожди. Давай поговорим…
Светлана закрыла замок.
Ключ повернулся легко, привычно, знакомый звук замкового механизма. За дверью Тамара ещё что-то говорила, сначала громко, потом тише. Потом, кажется, позвонила по телефону. Потом слышно было, как двигают баулы по кафелю подъезда. Потом всё стихло.
Светлана постояла у двери минуту.
Потом прошла в комнату.
Раскладушка стояла посреди комнаты, помятая, со съехавшей простынёй. Светлана взяла в шкафу свежий плед, синий в клетку, старый, но чистый. Застелила им раскладушку. Взяла подушку, поправила. Легла.
Раскладушка скрипнула, как обычно скрипела. Пружина под поясницей. Светлана немного повернулась, устроилась удобнее.
За окном пошёл дождь. Сначала тихо, потом сильнее. Стучал по карнизу, по стеклу. Светлана слышала его. Она смотрела в потолок и ждала, пока придёт сон.
Не было ни злости, ни радости. Была усталость, глухая и ровная, как давно знакомая боль. И ещё была пустота там, где раньше сидело что-то сжатое, что-то, что не давало дышать ровно. Пустота была некомфортная, непривычная, но в ней не было страха.
Дождь шёл.
Светлана закрыла глаза.
Завтра надо было заплатить за квартиру. Ещё надо было зайти в магазин зелёной ценой. Купить хлеб, яйца. Может, рыбы. День рождения был через две недели.
Она закрыла глаза плотнее.
Дождь всё шёл и шёл, ровно, без остановки, и постепенно это стало единственным звуком в маленькой студии на окраине города.
