Галина Петровна услышала их ещё на лестнице. Сначала голос невестки, высокий и недовольный, потом сына, который что-то бубнил в ответ. Она не стала прислушиваться. Просто поставила чайник и прошла к окну. За стеклом моросил октябрьский дождь, мокрые листья лежали на козырьке соседнего подъезда, и весь двор выглядел как-то особенно уныло в этот утренний час.
Когда дверь открылась, Галина Петровна даже не обернулась.
— Мама, мы поговорить, — сказал Витя. Она слышала по голосу, что он уже хочет закончить этот разговор, не успев его начать.
— Садитесь, чай сделаю.
— Нам не надо чай, — это уже Лариса. Невестка вошла в кухню первой, Витя топтался в коридоре. Галина Петровна всё-таки обернулась. Лариса стояла в куртке, не сняв её, с сумкой на плече. Лицо такое, как бывает у людей, которые уже приняли решение и пришли только объявить.
— Тогда хотя бы куртку сними, — сказала Галина Петровна.
— Галина Петровна, мы серьёзно. Мы приехали обсудить квартиру.
Вот оно. Галина Петровна медленно отвернулась к окну, будто там что-то изменилось за последние секунды.
— Квартиру, — повторила она.
— Да. Вы же понимаете, что нам нужно жильё. Витя получает нормально, я получаю нормально, но Москва есть Москва. — Лариса говорила ровно, почти деловито. — Эта квартира на вас записана, вы живёте одна. Нас трое, считая Алёшу. Нам нужна площадь.
— Алёша — это ваш сын, — сказала Галина Петровна. Не вопрос, просто слова.
— Разумеется.
— Ему сколько сейчас?
— Девять. Мама, при чём здесь это? — подал голос Витя из коридора.
— Витя, зайди уже, — сказала Галина Петровна. Она не повышала голос, не делала интонацию острой. Просто сказала, и сын вошёл. Встал у холодильника, сунул руки в карманы. Сорок два года, а стоит как школьник, которого вызвали к доске.
— Вы хотите, чтобы я переехала, — сказала она.
— Мы хотим, чтобы вы переехали к Нине Семёновне, — сказала Лариса. — У неё дом в Подмосковье, вы подруги, вам будет хорошо.
— Нина Семёновна умерла в прошлом июне, — сказала Галина Петровна.
Лариса открыла рот и закрыла. Витя у холодильника переступил с ноги на ногу.
— Мама, она не знала…
— Не знала. Значит, не спрашивала. — Галина Петровна наконец повернулась к ним лицом. Посмотрела на невестку, потом на сына. Долго смотрела. — Идите домой. Я вам позвоню.
— Мама…
— Витя. Идите домой.
Они ушли. Лариса молча, с тем же деловым лицом. Витя в дверях обернулся, но ничего не сказал. Хлопнула дверь, потом ещё раз, входная. Галина Петровна простояла у окна ещё минут десять. Дождь не прекращался. Чайник давно закипел и выключился сам.
Она прожила в этой квартире тридцать восемь лет.
Сюда привезли Витю из роддома, здесь он делал первые шаги, здесь она плакала, когда умер Фёдор. Здесь Витя приводил своих девочек, одну за другой, пока не привёл Ларису. Здесь Галина Петровна сидела ночами над тетрадями, пока работала в школе. Здесь она встретила пенсию.
Квартира была двухкомнатная, на четвёртом этаже, с видом на двор. Не новая, не богатая, но своя. Стены помнили руки Фёдора, который сам клеил обои. На кухне до сих пор висела полка, которую он прибил криво и которую она так и не стала выравнивать.
Галина Петровна сделала себе чай. Села за стол, где они с Фёдором ужинали каждый вечер. Взяла кружку в обе руки.
Ей было шестьдесят семь лет. Она была одна.
Позвонила она через три дня, но не Вите.
Набрала номер, который давно не трогала, подождала гудки.
— Алло?
— Надя, это Галя. Галина Петровна, от Фёдора.
Пауза.
— Галина Петровна! Боже мой, сколько лет. Как вы?
— Нормально. — Она помолчала. — У тебя всё хорошо?
— Да, да. Мы в Туле, знаете, переехали после того, как мама… — Надежда запнулась. — В общем, живём. Работаю в библиотеке, Костя в школе учительствует. Внуков пока нет, ждём.
— Надя, мне нужен совет.
— Конечно! Говорите, что случилось?
Галина Петровна рассказала. Коротко, без лишних слов. Надежда слушала и не перебивала. Это было хорошее качество, Галина Петровна всегда его ценила.
— Понятно, — сказала Надя, когда она замолчала. — И что вы думаете делать?
— Не знаю. Потому и звоню.
— Вы имеете право делать что хотите. Квартира ваша.
— Я это понимаю. Но Витя…
— Витя взрослый мужчина, Галина Петровна. Ему сорок два года.
— Он мой сын.
— Да. И вы его мать. Это не значит, что вы ему должны всё.
Галина Петровна замолчала. Смотрела в окно. Дождь к тому времени закончился, и двор был просто мокрый и тихий.
— Ты всегда умела говорить прямо, — сказала она.
— Вы научили.
Они поговорили ещё немного, о другом. О Туле, о библиотеке, о том, как Надя иногда вспоминает Фёдора. Когда разговор закончился, Галина Петровна ещё долго сидела с телефоном в руках.
Надежда Сергеевна Комарова работала когда-то у них в школе, вела биологию. Моложе Галины Петровны на двенадцать лет. После смерти Фёдора заходила часто, помогала. Потом жизнь развела, как всегда разводит.
Галина Петровна поставила телефон на стол.
Подошла к полке в коридоре, где стояли фотографии. Витя в детстве, потом в армии, потом на свадьбе. Фёдор, смеющийся, с удочкой где-то на реке. Она сама, молодая, у школьной доски.
Фотографий Ларисы не было. Не потому, что она её не любила. Просто Лариса никогда не предлагала. И сама Галина Петровна не решалась попросить.
Через неделю позвонил Витя.
— Мама, ну ты как?
— Нормально, сын.
— Ты думала над тем, что мы говорили?
— Думала.
— И?
— Приезжай один. Без Ларисы.
Пауза. Она слышала, как он дышит, как соображает.
— Мама, она моя жена.
— Я знаю. Приезжай один.
Он приехал в воскресенье, около двенадцати. Позвонил снизу, она открыла. Пока он поднимался, она успела поставить суп разогреваться. Не потому, что специально готовила. Просто суп был с пятницы, и надо было его доесть.
Витя вошёл, снял куртку. Он похудел, заметила она. Или просто давно не видела его без пальто.
— Садись, обедать будем.
— Мама, я не голодный.
— Садись всё равно.
Он сел. Она поставила на стол тарелку, хлеб, сметану. Сама села напротив.
— Ешь.
— Мама, давай поговорим.
— Поговорим. Ты ешь, я говорю. — Она сложила руки на столе. Посмотрела на него. — Витя, ты помнишь, как мы с папой работали?
Он поднял глаза.
— Помню.
— Папа на заводе, я в школе. Двадцать пять лет вместе копили, экономили. Эта квартира нам досталась не просто так, её папа получил за выслугу, но мы всё равно двадцать лет выплачивали. Ты помнишь?
— Мама…
— Ты помнишь или нет?
— Помню, — сказал он тихо.
— Хорошо. — Она помолчала. — Витя, я не собираюсь отдавать квартиру. Это моя квартира, папина память. Я здесь буду жить, пока могу жить.
Он отложил ложку.
— Мама, нам негде жить. Алёша растёт, ему нужна комната.
— Вы снимаете квартиру уже семь лет. Это ваш выбор.
— Это деньги из окна.
— Это ваш выбор, — повторила она. — Я ничего против не имею. Но это не мои деньги из окна, это ваши.
Витя встал. Прошёлся по кухне. Она смотрела на него и думала, что у него папина походка, этот характерный наклон вперёд, как будто он всегда куда-то торопится.
— Лариса говорит, что ты нас не любишь, — сказал он.
— Лариса говорит много чего.
— Мама.
— Витя, я тебя люблю. Ты мой сын, я тебя родила, я тебя вырастила. — Она говорила спокойно, без слёз, без надрыва. — Но я не обязана отдавать своё жильё, чтобы это доказать. Если ты так думаешь, ты ошибаешься.
Он молчал.
— Поешь, — сказала она. — Суп хороший, с фрикадельками.
Он поел. Они посидели ещё, почти молча. Она рассказала про соседку Зою Ивановну, которая сломала руку. Он рассказал про работу, вяло, без деталей. Потом он ушёл.
Она убрала со стола, вымыла тарелки. Вытерла руки полотенцем с вишнями, которое висело на крючке уже лет пятнадцать.
И только тогда, когда уже вышла из кухни в коридор, остановилась у стены и прижалась к ней спиной.
Постояла так с закрытыми глазами.
Потом выпрямилась и пошла в комнату.
Соседку Зою Ивановну она навещала каждые два дня. Та жила в квартире напротив, одна, с рукой в гипсе, которая делала её совсем беспомощной. Дочь Зои Ивановны жила в Екатеринбурге и приезжала раз в год, на Новый год.
— Галочка, ты опять, — говорила Зоя Ивановна каждый раз, когда открывала дверь. — Зачем ты себя утруждаешь.
— Ничего я не утруждаюсь, — говорила Галина Петровна. Заходила, ставила сумку на кухне. Привозила что-нибудь: то борщ в контейнере, то пирог, то просто чай хороший. Помогала убраться, иногда мыла пол.
Зоя Ивановна была старше на пять лет, крупная когда-то женщина, а теперь как-то осевшая, меньше ставшая. Она много рассказывала о своей жизни, о муже, который умер давно, о дочери, которая звонила, но редко.
— Ты знаешь, — говорила она однажды, когда они сидели за чаем, — я вот думаю иногда: зачем я всё жизнь для неё? Всё ей, всё лучшее. А она там, в своём Екатеринбурге, и ей хорошо.
— Зоя, не надо так, — говорила Галина Петровна.
— А как надо? Как?
Галина Петровна не отвечала. Она не любила давать советов, потому что знала: советы редко помогают. Люди всё равно делают так, как делают.
В ноябре, когда гипс уже сняли, но рука ещё болела, Зоя Ивановна спросила:
— Ты мне расскажешь про своих?
— Что рассказывать.
— Витя заходит?
— Редко.
— А невестка?
— Совсем не заходит.
Зоя Ивановна покивала. Помолчала.
— Плохо дело, Галь.
— Нормально дело. Проживу.
— Не в этом смысле. Я про одиночество.
— А что одиночество, — сказала Галина Петровна. — Одиночество не болезнь. С ним можно жить.
Зоя Ивановна посмотрела на неё с таким видом, что Галина Петровна невольно отвела глаза.
— Галь, ты вот всегда такая. Прямая, твёрдая. Это хорошо. Но ты же не железная.
— Я знаю, что не железная.
— Тебе надо… не знаю. Кого-то рядом. Кроме меня, старой.
— Ты не старая.
— Семьдесят два года, Галочка. Я очень старая.
Они засмеялись. Это было хорошо, засмеяться просто так, без повода особенного.
В декабре случилась история с Машей.
Галина Петровна узнала о ней случайно, через Тамару Власовну, которая вела кружок в ближайшем доме культуры. Тамара позвонила в пятницу вечером.
— Галь, тут такое дело. Ты же в школе работала?
— Работала. Уже пять лет на пенсии.
— Знаю. Тут девочка одна, Маша, одиннадцать лет. Из неблагополучных. Мать… в общем, мать не справляется. Органы опеки уже ходили. Девочка умная, но запущенная. Ходит ко мне на рисование, третий год. Хорошая девочка.
— Тамара, я чем могу помочь?
— Она живёт в твоём доме. В двенадцатой квартире. Поговори с ней, Галь. Просто поговори. Ты умеешь.
— Я не знаю никакую Машу из двенадцатой.
— Узнаешь теперь.
Галина Петровна положила трубку и долго сидела в кресле. Потом встала, оделась и вышла на лестницу.
Двенадцатая квартира была на втором этаже. Она постояла у двери, потом нажала кнопку звонка.
Открыла девочка. Маленькая, тонкая, в большом свитере, который явно был чужим. Тёмные глаза, осторожный взгляд.
— Тебе кого? — спросила она.
— Тебя, наверное. Ты Маша?
— Да.
— Я Галина Петровна, живу на четвёртом. Тамара Власовна попросила зайти.
Девочка смотрела молча. Потом посторонилась.
— Заходите.
Галина Петровна зашла. В квартире было холодно и пахло сыростью. На кухне стояла посуда немытая. Свет горел только в одной комнате.
— Мама дома? — спросила Галина Петровна.
— Нет. Она на работе.
— Ясно. Ты одна?
— Ага.
— Ела сегодня?
Маша помолчала. Этой паузы было достаточно.
— Пошли ко мне, — сказала Галина Петровна. — У меня щи горячие и пирог с капустой.
Маша смотрела на неё долго.
— Вы меня не знаете.
— Теперь знаю. Тебя зовут Маша, тебе одиннадцать лет, ты рисуешь у Тамары Власовны. Этого достаточно.
Они поднялись на четвёртый этаж. Галина Петровна накрыла стол, Маша сидела тихо и оглядывалась. Смотрела на полки с книгами, на фотографии, на кривую полку Фёдора.
— Много книг, — сказала она.
— Я учителем была. Литература.
— А почему не работаете?
— Пенсия.
— Понятно. — Маша обняла себя руками. — А это кто? — кивнула на фотографию Фёдора.
— Муж. Уже нет его.
— Умер?
— Да.
Маша кивнула серьёзно, без лишних слов. Это было неожиданно, Галина Петровна привыкла, что дети в таких случаях начинают утешать или смущаться.
Девочка поела. Много, аккуратно. Поблагодарила. Перед уходом остановилась в дверях.
— Можно я ещё приду?
— Приходи.
Маша приходила. Сначала раз в неделю, потом чаще. Делала уроки за столом на кухне, пока Галина Петровна готовила. Они разговаривали. Маша рассказывала о школе, о Тамаре Власовне, о том, что хочет быть художником.
— Художником трудно, — говорила Галина Петровна.
— Я знаю. Но я всё равно хочу.
— Тогда хочи.
Маша смеялась. У неё был хороший смех, громкий и настоящий.
О матери девочка почти не говорила. Один раз сказала только:
— Она не злая. Просто ей тяжело.
— Бывает, — сказала Галина Петровна.
— Вы не осуждаете?
— Нет.
— Почему?
— Потому что не знаю всей истории.
Маша подумала.
— Это правильно, наверное, — сказала она.
В январе Витя позвонил снова. Голос у него был другой, не такой, как обычно. Немного виноватый.
— Мама, как ты?
— Хорошо. А ты?
— Нормально. — Пауза. — Мама, я хотел сказать… Лариса не права была. Ну, с квартирой. Я ей говорил.
Галина Петровна помолчала.
— Говорил, значит.
— Да. Мы найдём другое решение. Может, ипотеку.
— Это правильно, Витя.
— Ты обижаешься?
— Нет, сын.
— Точно?
— Точно. Приезжай как-нибудь. Поешь нормально.
Он приехал через две недели. На этот раз с Алёшей. Лариса не приехала, Витя сказал, что она занята.
Алёша был спокойным мальчиком, аккуратным, немного скованным. Всё время смотрел на отца, как будто спрашивал разрешения говорить.
— Бабушка, — сказал он тихо, когда она подала ему пирог.
— Что?
— А у вас есть кошка?
— Нет. Хочешь?
Он поднял глаза.
— Мама не разрешает.
— Понятно, — сказала Галина Петровна. — Тогда нет.
Алёша ел пирог и смотрел в окно. Витя смотрел в телефон, потом убрал его и тоже стал смотреть в окно. Они были похожи, отец и сын, этим молчанием своим.
— Витя, — сказала Галина Петровна.
— А?
— Как Лариса? Не болеет?
— Нет, нормально. — Он помолчал. — Мама, она… она не специально. Она просто привыкла, что надо бороться за всё.
— Я понимаю.
— Ты правда не обижаешься?
— Витя, я старый учитель. Я видела всякое. — Она поставила перед ним ещё чаю. — Я не обижаюсь на Ларису. Но жить я в своей квартире буду.
— Да, мама. Это твоя квартира.
Он сказал это просто, без напряжения. Как будто сказал что-то само собой разумеющееся. Галина Петровна посмотрела на него. Может, он и правда понял. Или устал бороться. Или Лариса что-то решила иначе. Она не знала.
Но в этот день им было хорошо за столом. Алёша попросил ещё пирога. Витя рассказал что-то смешное про коллегу. Галина Петровна смеялась.
После их ухода она вышла в коридор, посмотрела на фотографии. На Фёдора с удочкой.
— Ты бы разобрался быстрее, — сказала она ему.
Фёдор на фотографии смеялся.
В феврале случилось кое-что, чего Галина Петровна не ожидала.
Пришла мать Маши.
Галина Петровна открыла дверь и увидела женщину лет тридцати пяти, некрасиво одетую, с усталым лицом. Женщина смотрела на неё с тем особым видом, который бывает у людей, которые пришли ругаться, но на самом деле не уверены, что правы.
— Вы Галина Петровна? — спросила она.
— Да.
— Я Света. Мать Маши.
— Знаю. Заходи.
— Я не надолго. — Света не заходила. Стояла в дверях. — Маша вам говорила про меня?
— Немного.
— Что говорила?
— Что вам тяжело.
Света помолчала. Переступила с ноги на ногу.
— Вы зачем её к себе берёте?
— Она ест у меня и делает уроки. Больше ничего.
— Я могу сама её кормить.
— Конечно.
— Просто я иногда задерживаюсь. — Света говорила как будто оправдывалась, хотя её никто ни в чём не обвинял. — Работа такая.
— Бывает, — сказала Галина Петровна. — Света, хочешь чаю?
Женщина уставилась на неё.
— Чего?
— Чаю. Зайди, поговорим.
Света зашла. Они сидели на кухне, пили чай. Галина Петровна не задавала лишних вопросов. Просто разговаривала: про погоду, про то, что дом давно не ремонтировали, про Зою Ивановну с её рукой.
Постепенно Света начала говорить сама.
Она работала посменно, кассиром в супермаркете. Маша с пяти лет, Маша не знала отца, Маша… тут Света останавливалась.
— Она хорошая девочка, — сказала Галина Петровна.
— Я знаю.
— Она хочет быть художником.
Света посмотрела на неё с удивлением.
— Говорила вам?
— Говорила.
— Мне тоже говорит. Я не знаю, как это возможно. — Она поставила кружку. — Художник это не профессия.
— Это зависит от художника.
— Может. — Света помолчала. — Она вас любит, знаете? Приходит, рассказывает. Галина Петровна то, Галина Петровна это.
Галина Петровна почувствовала что-то тёплое в груди. Не сказала ничего, просто кивнула.
— Не отгоняйте её, — сказала Света неожиданно.
— Не собираюсь.
— Просто… ей хорошо здесь. Я вижу. — Света встала. — Я пойду. Спасибо за чай.
— Приходи ещё.
Света посмотрела на неё. Потом что-то в её лице изменилось, стало мягче.
— Может, и приду.
Она пришла через неделю. Потом ещё. К весне они уже разговаривали по-другому, без напряжения. Маша иногда приходила вместе с ней. Они сидели втроём на кухне, и Галина Петровна думала, что это странно, что так бывает: совсем чужие люди становятся вдруг почти своими.
В марте позвонила Надежда из Тулы.
— Ну как ты, Галина Петровна?
— Ничего. Лучше, чем осенью.
— Витя?
— Отступил. Пока тихо.
— Хорошо. — Надя помолчала. — А что так? Что изменилось?
— Не знаю. Может, поговорил с Ларисой. Может, сам подумал. — Галина Петровна смотрела в окно. На улице уже была весна, первая такая настоящая весна, с лужами и голубым небом. — Надя, я тут познакомилась с одной девочкой. Машей. Из второго этажа.
— Что за девочка?
— Одиннадцать лет, рисует хорошо. Мать одна её растит, тяжело им. — Галина Петровна помолчала. — Знаешь, она приходит, я её кормлю. Уроки делает. Смеётся у меня тут.
— И?
— И ничего. Просто хорошо.
— Вот видишь, — сказала Надя тихо.
— Что вижу?
— Что жизнь продолжается. Просто не всегда там, где ждёшь.
Галина Петровна не ответила. Только потёрла пальцем краешек телефона.
— Надя, ты умная.
— Я от вас набралась.
Они засмеялись. Это было хорошо.
Апрель принёс неожиданный визит.
Лариса пришла одна. В воскресенье, около одиннадцати. Позвонила снизу, Галина Петровна удивилась, но открыла.
Невестка вошла в квартиру и огляделась. Как будто видела первый раз, хотя бывала здесь несколько раз за все годы их знакомства.
— Чай? — спросила Галина Петровна.
— Да. Спасибо.
Они сели на кухне. Лариса была другой, чем обычно. Не такой деловой, не такой напряжённой. Выглядела устало.
— Я хотела поговорить, — сказала она.
— Говори.
— Я была не права осенью. — Она сказала это быстро, как будто боялась остановиться. — Про квартиру. Это было не моё дело.
Галина Петровна подождала. Когда человек говорит такое, надо дать ему договорить.
— Витя мне объяснил. Точнее, я сама поняла потом. — Лариса обняла кружку. — Вы здесь живёте всю жизнь. Это ваш дом. Я не имела права.
— Ты имела право высказать мнение, — сказала Галина Петровна. — Мнение не запрещено.
— Но я не просто мнение высказала. Я требовала.
— Да, требовала.
Лариса посмотрела на неё. В её глазах что-то мелькнуло, что-то похожее на растерянность.
— Вы не говорите, что ничего страшного.
— Не говорю.
— Большинство людей бы сказали.
— Я не большинство.
Они помолчали. Галина Петровна встала, отрезала пирог. Поставила перед Ларисой.
— Поешь.
— Спасибо. — Лариса взяла вилку. Поела немного. — Галина Петровна, вы… я не понимаю вас иногда.
— Что не понимаешь?
— Вы не злитесь. То есть вы, наверное, злились. Но сейчас не злитесь.
— Сейчас нет.
— Почему?
Галина Петровна подумала.
— Потому что злость это дорогое удовольствие, — сказала она. — Тратишь много, получаешь мало. Я на пенсии, не могу позволить.
Лариса смотрела на неё. Потом неожиданно улыбнулась. Это была другая улыбка, не та официальная, которую Галина Петровна видела обычно. Настоящая.
— Витя говорит, вы всегда такая.
— Какая?
— Ну вот такая. Прямая. Спокойная. Что с вами не поспоришь.
— С умными людьми я всегда готова спорить, — сказала Галина Петровна. — Но тогда обе стороны должны быть готовы проиграть.
Лариса помолчала.
— Я не умею проигрывать.
— Это плохо.
— Знаю. — Она отложила вилку. — Я выросла в семье, где надо было всё время доказывать. Папа у нас такой был. Вот и привыкла.
Это было, пожалуй, первое, что Лариса рассказала о себе. За все годы.
Галина Петровна посмотрела на неё. Женщина в сорок лет, ухоженная, крепкая снаружи. Девочка, которая привыкла всё время защищаться.
— Ты Алёшу так не воспитывай, — сказала Галина Петровна.
— Как?
— Как будто мир враждебный.
Лариса молчала долго.
— Я стараюсь, — сказала она наконец. — Иногда не получается.
— Старайся больше.
Не обидно. Просто честно. Лариса кивнула.
Они просидели ещё около часа. Говорили о разном: об Алёше, о его учёбе, о том, что Лариса думает переквалифицироваться, что надоело в менеджменте. Галина Петровна слушала. Иногда говорила что-то, иногда молчала.
Перед уходом Лариса остановилась в коридоре.
— Галина Петровна… можно я буду заходить? Просто так.
— Заходи.
— Без Вити иногда. Просто поговорить.
— Заходи, — повторила Галина Петровна.
Лариса кивнула. Надела куртку. Потом обернулась ещё раз.
— Спасибо за пирог.
— Пожалуйста.
Когда дверь закрылась, Галина Петровна подошла к зеркалу в коридоре. Посмотрела на себя. Шестьдесят семь лет, седые волосы, убранные в узел. Морщины. Руки, которые всё умеют делать.
Она не знала, что будет с Ларисой. Придёт она ещё или не придёт. Изменится что-то или нет. Это было не в её власти.
Зато в её власти было открыть дверь, когда позвонят.
Лето пришло незаметно. В мае ещё было холодно, а потом вдруг сразу стало тепло и зелено. Галина Петровна открыла окна и впустила в квартиру запах тополей.
Маша приходила теперь почти каждый день. Рисовала здесь, за большим столом. Галина Петровна читала рядом, или готовила, или просто сидела. Им не нужно было много говорить.
— Галина Петровна, а вы когда-нибудь хотели другую жизнь? — спросила Маша однажды, не отрываясь от рисунка.
— Какую другую?
— Ну, другую. Не ту, которая получилась.
Галина Петровна подумала.
— Нет, — сказала она. — Я хотела, чтобы та, которая получилась, шла иначе иногда. Но другую не хотела.
— Это как?
— Ну вот, например: я хотела, чтобы Фёдор дольше жил. Но я не хотела другого мужа.
Маша оторвалась от рисунка. Посмотрела на неё.
— Понятно, — сказала она. Помолчала. — А я хочу другую жизнь иногда.
— Знаю.
— Откуда?
— Тебе одиннадцать лет, и ты умная. Умные люди всегда хотят чего-то другого.
Маша снова склонилась над рисунком. Потом сказала тихо:
— Мне здесь хорошо. Как дома почти.
Галина Петровна не ответила. Только посмотрела на девочку. На её тонкие пальцы, которые держали карандаш. На тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам.
Потом встала и пошла на кухню делать чай.
В июне Зоя Ивановна упала снова. Не сильно, без гипса, просто ушибла бедро. Но ходила плохо, и Галина Петровна теперь ходила к ней каждый день.
— Галь, тебе надоест, — говорила Зоя Ивановна.
— Не надоест.
— Я тяжёлая.
— Ты лёгкая. Ты похудела после зимы.
— Неправда.
— Правда. Ешь мало.
Они спорили. Это было хорошо.
Иногда к Зое Ивановне приходила ещё одна соседка, Валентина с третьего. Тоже пенсионерка, весёлая, громкая. Они сидели втроём, пили чай, говорили. О детях, о внуках, о жизни, о том, что раньше было иначе, хотя и сейчас неплохо.
Валентина знала всех в подъезде и рассказывала обо всех с удовольствием.
— Со второго этажа девочка, Маша, ходит к тебе? — спросила она однажды.
— Ходит, — сказала Галина Петровна.
— Мать её видела недавно. Светлана. Хорошая женщина, просто тяжело ей.
— Знаю.
— Ты с ней дружишь?
— Разговариваем.
Валентина смотрела на неё с интересом.
— Ты, Галька, странная.
— Почему?
— Ну вот. Невестка тебя обидела, ты её простила. Девочку чужую приютила. Со Светой этой дружишь. — Валентина покачала головой. — Другая бы в себе сидела, обижалась.
— Не хочу в себе сидеть.
— Одиноко не?
— Одиноко, — согласилась Галина Петровна. — Бывает. Но это не повод в себе сидеть.
Зоя Ивановна слушала молча, потом сказала:
— Вот за это я тебя и люблю, Галь. За то, что ты живёшь.
— А что ещё делать.
— Вот именно.
В июле приехал Витя с Алёшей. Лариса осталась дома, что-то с работой. Витя был в хорошем настроении, загорелый, отдохнувший.
Алёша за зиму вырос, показалось Галине Петровне. Стал больше говорить, меньше смотреть на отца за разрешением.
— Бабушка, ты умеешь в шахматы? — спросил он с порога.
— Умею. Папа учил?
— Папа. — Алёша огляделся. — А у вас есть шахматы?
— В шкафу, где всегда.
Они играли после обеда. Алёша играл серьёзно, думал долго. Витя сидел рядом и смотрел телевизор, который Галина Петровна почти никогда не включала.
— Бабушка, а к тебе девочка какая-то ходит? — сказал вдруг Алёша, не отрывая взгляда от доски.
— Маша. Откуда знаешь?
— Папа говорил. — Он передвинул коня. — Она моего возраста?
— Постарше немного. Одиннадцать.
— А мне девять. — Алёша подумал. — Можно я тоже приду, когда она здесь будет?
— Можно. Если мама разрешит.
Алёша посмотрел на отца.
— Пап, можно?
— Спроси маму, — сказал Витя, не отрываясь от телевизора.
— Папа, — сказал Алёша с такой интонацией, что Витя всё-таки обернулся. Посмотрел на сына. Потом на Галину Петровну.
— Ладно. Можно.
Алёша удовлетворённо кивнул и вернулся к шахматам.
Галина Петровна смотрела на внука. Девятилетний мальчик, серьёзный, осторожный. Но что-то в нём было живое, любопытное. Хорошее что-то.
Она проиграла ему в шахматы намеренно. Или почти намеренно. Трудно было сказать точно.
В августе Света пришла со странным выражением лица. Галина Петровна сразу увидела, что что-то случилось.
— Садись, — сказала она.
— Галина Петровна, мне предложили работу. В другом районе. Лучше платят, но далеко от дома. — Света теребила ремешок сумки. — Я не знаю.
— Что не знаешь?
— Маша одна будет долго. Ещё дольше, чем сейчас.
— Маша может быть здесь.
Света посмотрела на неё.
— Я не могу всё время вас нагружать.
— Это не нагрузка.
— Галина Петровна…
— Света. — Галина Петровна сложила руки на столе. — Ты берёшь работу. Маша приходит ко мне после школы. Делает уроки, ест. Когда ты приходишь, она идёт домой. Что здесь сложного?
Света молчала. В её глазах что-то дрожало.
— Зачем вам это? — спросила она тихо.
— Что?
— Ну, всё это. Мы же не родня вам.
Галина Петровна помолчала. Подумала.
— Родня это не всегда кровь, — сказала она. — Иногда родня это просто люди, которые рядом.
Света смотрела на неё долго. Потом отвернулась к окну. Плечи у неё чуть опустились.
— Я возьму работу, — сказала она.
— Правильно.
— Спасибо.
— Не благодари. Лучше купи нормальный чай. Тот, что у тебя, совсем никуда.
Света засмеялась. Слёз не было, она справилась.
Сентябрь начался спокойно. Маша пошла в шестой класс, Алёша в четвёртый. Галина Петровна иногда думала о том, что они так и не познакомились, хотя Алёша и спрашивал о Маше.
В середине сентября Лариса пришла снова. Просто так, как обещала. Без звонка, с тортом.
— Вот, купила. — Поставила коробку на стол. — Можно?
— Заходи, — сказала Галина Петровна.
Они пили чай с тортом. Лариса рассказывала про работу, про то, как переходит в другую компанию. Говорила оживлённо, не так, как раньше, когда всегда была немного на страже.
— Галина Петровна, — сказала она вдруг.
— Да?
— Алёша говорит, что хочет к вам чаще. — Лариса смотрела в кружку. — Он привязался.
— Знаю.
— Это хорошо или плохо?
— Что за вопрос? Конечно хорошо.
Лариса подняла глаза.
— Я раньше боялась, что он привяжется. Что потом больно будет, если что-то случится.
— Лариса, больно бывает в любом случае. Это не повод не привязываться.
Та помолчала.
— Вы всё по-другому видите. Не как я.
— Нет, просто иначе. Я старше на двадцать пять лет. У меня было больше времени на ошибки.
— Вы ошибались?
— Много раз.
— И?
— И жила дальше. Что же ещё.
Лариса смотрела на неё. Потом сказала что-то, чего Галина Петровна не ожидала:
— Я рада, что мы поговорили тогда. Весной.
— Я тоже.
— Я много думала после. — Лариса поправила салфетку на столе. — Про то, что вы сказали. Про злость как дорогое удовольствие. — Она усмехнулась. — Я, наверное, потратила много.
— Можно вернуть, — сказала Галина Петровна.
— Как?
— Не тратить дальше.
Лариса смотрела на неё долго. Потом кивнула.
В октябре, ровно через год после того первого разговора, Галина Петровна сидела на кухне с Машей.
Маша рисовала. На этот раз не карандашами, а красками, которые Галина Петровна купила ей в августе. Не потому, что планировала. Просто увидела в магазине хороший набор и купила.
— Что рисуешь? — спросила Галина Петровна.
— Квартиру.
— Какую?
— Эту. — Маша не отрывалась от листа. — Окно, вот это. И полку кривую.
Галина Петровна посмотрела на полку Фёдора. На ней теперь стоял горшок с геранью, который принесла Зоя Ивановна в конце лета. Красные цветы на фоне кривой доски.
— Покажешь, когда закончишь?
— Конечно.
Они помолчали. Галина Петровна держала в руках книгу, но не читала. Просто слушала, как за окном шумит октябрьский ветер, как капает вода где-то в трубах, как шуршит Машина кисточка по бумаге.
— Галина Петровна, — сказала Маша.
— Да.
— Можно я вам что-то скажу?
— Говори.
Маша остановила кисть. Посмотрела на рисунок.
— Мама сказала, что, может, мы переедем. Не далеко, в соседний район. У тётки там квартира освобождается.
Галина Петровна ничего не сказала.
— Это не скоро. — Маша говорила осторожно, как будто извинялась. — Может, вообще не переедем. Но она сказала, что скажет заранее.
— Это правильно, — сказала Галина Петровна.
— Вы расстроитесь?
— Расстроюсь.
Маша посмотрела на неё.
— И что?
— И буду расстроена. А потом перестану.
— А как же я?
— А ты будешь в соседнем районе. Трамвай ходит.
Маша смотрела на неё несколько секунд. Потом снова взяла кисть.
— Вы странная, Галина Петровна.
— Мне уже говорили.
— Странная, но хорошая.
— Спасибо.
Тишина. Кисть шуршала по бумаге.
— Я нарисую вас тоже, — сказала Маша. — В кресле, с книгой. Можно?
— Можно.
— И полку кривую.
— И полку.
Галина Петровна открыла книгу. Нашла страницу, на которой остановилась. Стала читать.
За окном шумел ветер. В трубах капала вода. Маша рисовала.
Позвонил телефон. Галина Петровна посмотрела на экран. Витя.
— Мама, привет. Ты не занята?
— Нет, заходи, если хочешь.
— Я хотел спросить… мы с Ларисой думали, может, на следующей неделе вместе. Ну, все. Ты, мы, Алёша. Пообедать.
— Это здесь?
— Ну, если можно. Или в кафе, как скажешь.
Галина Петровна посмотрела на Машу. Девочка рисовала, не слушала.
— Здесь, — сказала Галина Петровна. — В следующую пятницу, в час.
— Отлично. Мама…
— Что?
— Ты как? Правда как, не для вида.
— Правда нормально, Витя. Лучше, чем год назад.
— Я рад. — Он помолчал. — Мама, я…
— Не надо, — сказала она. — Не надо ничего говорить. Просто приезжай в пятницу.
— Приедем.
Она положила телефон. Снова открыла книгу.
— Это сын? — спросила Маша, не оборачиваясь.
— Да.
— Он хороший?
Галина Петровна подумала. Смотрела на знакомые строчки.
— Он мой, — сказала она. — Это и есть ответ.
Маша кивнула, будто это было понятно.
Ещё несколько минут тишины. Потом Маша сказала:
— Готово. Хотите посмотреть?
Она развернула лист. Галина Петровна сощурилась. На бумаге было окно с дождём за стеклом, кривая полка с геранью, кресло у стены. И в кресле женщина с книгой, почти схематичная, но узнаваемая.
— Похоже? — спросила Маша.
— Очень, — сказала Галина Петровна.
— Правда?
— Правда. Только лицо…
— Лицо трудно, — сказала Маша. — Я ещё раз нарисую. Лучше.
— Нарисуй.
Она снова взяла кисть.
Галина Петровна смотрела на рисунок. На женщину в кресле. На кривую полку. На герань.
Потом посмотрела в окно.
За стеклом шёл октябрьский дождь. Точно такой же, как год назад. Мокрые листья на козырьке соседнего подъезда. Серое небо.
Но что-то было другим. Что-то внутри, не снаружи.
Она не могла объяснить это словами. Просто чувствовала, что так. Что в этой кухне, в этом запахе красок и чая, в этом звуке дождя за стеклом, в этой девочке с кисточкой, в предстоящей пятнице с сыном и невесткой, в Зое Ивановне напротив, в Свете, которая берёт трудную работу, в Наде в Туле, в Валентине с третьего этажа, в Алёше, который хочет познакомиться с Машей, во всём этом, вместе, было что-то, что называется жизнью.
Не простой. Не лёгкой.
Но живой.
Дверной звонок зазвенел неожиданно. Галина Петровна поднялась, пошла в коридор.
Открыла дверь.
На пороге стояла Лариса. С пакетом в руках, в осенней куртке, чуть запыхавшаяся.
— Я просто мимо шла. — Она подняла пакет. — Купила яблок. Тех, которые вы любите, антоновку.
— Заходи, — сказала Галина Петровна.
— У вас кто-то есть?
— Маша. Рисует.
Лариса помолчала секунду.
— Можно?
— Я же сказала: заходи.
Лариса вошла. Разулась. Прошла на кухню.
Маша подняла голову, посмотрела на неё спокойно.
— Привет, — сказала Лариса.
— Привет, — сказала Маша.
— Это Лариса, — сказала Галина Петровна. — Жена моего сына.
— Значит, вы невестка? — сказала Маша с интересом.
— Выходит, — сказала Лариса. Она смотрела на рисунок. — Это вы рисовали?
— Я.
— Красиво. — Лариса поставила пакет на стол. Посмотрела на Галину Петровну. — Я не буду мешать. Просто яблоки занесла.
— Садись, — сказала Галина Петровна.
— Правда?
— Правда. — Она поставила чайник. — Нас теперь трое. Пить чай одной скучно.
Лариса посмотрела на Машу. Маша смотрела на неё с тем спокойным детским интересом, без осторожности.
— Покажите, что рисуете, — сказала Лариса.
— Вот. — Маша развернула второй лист, который ещё не показывала.
На нём была та же кухня, то же окно. Но теперь там было лицо. Точнее, чуть намеченное лицо, с глазами, которые смотрели прямо.
Лариса долго смотрела на рисунок.
— Похоже, — сказала она тихо.
— Галина Петровна говорит, что лицо трудно, — сказала Маша.
— Да, — согласилась Лариса. Она положила рисунок на стол. Посмотрела на Галину Петровну. — Галина Петровна, я хотела спросить.
— Спрашивай.
— Вы могли бы… в пятницу, когда мы придём. Можно я принесу что-нибудь? Пирог или…
— Я сама сделаю пирог, — сказала Галина Петровна. — А ты принеси антоновку, что купила. Из них компот хорошо выходит.
Лариса кивнула.
— Хорошо.
Чайник засвистел. Галина Петровна пошла к плите. За спиной Маша сказала Ларисе что-то тихо, Лариса тихо ответила. Потом обе засмеялись.
Галина Петровна не обернулась.
Стояла у плиты, наливала кипяток в чайник, слушала, как за окном шумит дождь.
И думала о том, что в пятницу будет много народу на этой кухне. И что стол надо будет раздвинуть. И что пирог лучше делать с яблоками, раз уж яблоки принесли.
И ещё о том, что Маша нарисовала хороший рисунок. Что лицо в нём не такое уж трудное. Что всё в нём правильно: и окно, и дождь, и кривая полка с геранью.
Всё правильно.
Она поставила кружки на поднос.
— Готово, — сказала она.
— Сейчас, — откликнулась Маша. — Я только одну линию.
— Линию можно.
Галина Петровна поставила поднос на стол. Лариса подвинулась, освобождая место. Маша, не глядя, нарисовала линию и отложила кисть.
За окном в мокрых ветках тополя что-то засветилось, наверное, солнце вышло ненадолго из-за туч.
— Вот, — сказала Маша и повернула рисунок к ним.
Галина Петровна смотрела.
— Ну как? — спросила Маша.
— Хорошо, — сказала Лариса.
Галина Петровна ничего не сказала. Просто кивнула.
Взяла кружку. Стала пить чай.
Маша взяла свою кружку.
— Галина Петровна, — сказала она.
— Что.
— Я в следующий раз нарисую всех. Кто будет в пятницу.
— Это много людей, — сказала Галина Петровна.
— Ну и пусть. Я умею много.
Лариса посмотрела на Машу. Что-то в её лице было тёплым, почти удивлённым.
— Ты правда хочешь стать художником? — спросила она.
— Правда, — сказала Маша. — А вы не верите?
Лариса чуть помолчала.
— Верю, — сказала она.
