– Галочка, открой. Это я.
Голос за дверью звучал тихо, почти жалобно, но Галина всё равно вздрогнула. Она стояла посреди прихожей, держа в руках мокрую тряпку, с которой только что протирала подоконник на кухне. Вода капала на линолеум, оставляя тёмные пятна, а она не двигалась. Просто стояла и смотрела на дверь, будто та могла исчезнуть, если долго на неё смотреть.
– Галочка, я знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.
Светлана Фёдоровна. Свекровь. Конечно же, она. Кто ещё мог так тихо, так вкрадчиво стучать в дверь в десять утра субботы? Галина закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Раз, два, три. Вдох. Четыре, пять, шесть. Выдох. Так её учила психолог, к которой она ходила полгода назад, сразу после похорон Андрея. Всего несколько сеансов, потому что денег не хватало, и потому что сама себе казалась жалкой. Пятьдесят восемь лет, а приходится учиться дышать, как новорождённая.
– Галочка…
– Сейчас, Светлана Фёдоровна, – наконец выдавила она из себя и сунула тряпку в карман халата.
Она подошла к двери и посмотрела в глазок. За дверью стояла маленькая согнутая фигура в потёртом пальто. Светлана Фёдоровна держалась за перила, словно боялась упасть, и смотрела прямо в глазок. Галина знала этот взгляд. Знала эту беспомощную позу. Видела её сотни раз за тридцать шесть лет замужества. И каждый раз она открывала дверь, впускала свекровь в квартиру, ставила чайник, доставала печенье. Каждый раз она думала, что это её долг. Что так правильно. Что иначе нельзя.
Но сейчас, в эту субботу, стоя перед дверью с мокрой тряпкой в кармане, Галина вдруг поняла, что не хочет открывать. Совсем не хочет. Хочет повернуться и уйти на кухню, заварить себе крепкого чаю с мятой, сесть у окна и смотреть, как дождь барабанит по стеклу. Хочет побыть одна. В тишине. В спокойствии.
Но рука сама потянулась к замку.
– Проходите, – сказала Галина, открывая дверь.
Светлана Фёдоровна вошла в прихожую, оглядываясь по сторонам, будто искала что-то. Или проверяла. Галина уже много раз замечала за ней эту привычку: прийти в гости и сразу же начать осматривать квартиру, искать изменения, новые вещи, беспорядок. Как будто у неё было право. Как будто это её дом.
– Ты одна? – спросила свекровь, развязывая платок на голове.
– Одна.
– Так и думала. Я звонила тебе вчера вечером, ты не взяла трубку.
Галина молчала. Да, она не взяла трубку. Увидела номер на экране телефона и положила его экраном вниз на стол. Потом выключила звук. Потом легла спать и всю ночь ворочалась, потому что знала, что завтра свекровь придёт.
– Я думала, может, с тобой что-то случилось, – продолжала Светлана Фёдоровна, снимая пальто. – Всю ночь не спала. В моём возрасте, знаешь ли, каждая бессонная ночь отнимает силы. А мне ещё жить и жить надо. Хотя бы для того, чтобы за могилкой Андрюшиной приглядывать. Ты давно там была?
Вот. Началось. Галина повесила пальто свекрови на вешалку и пошла на кухню, не отвечая. Светлана Фёдоровна последовала за ней, опираясь на трость. Галина молча поставила чайник и достала из шкафчика две чашки. Одну, свою любимую, голубую с белыми ромашками, купленную в прошлом году. Вторую, старую, из сервиза «Снежинка», который подарила свекровь на какую-то годовщину. Тогда Галина улыбалась и благодарила, хотя сервиз был тяжёлый, неуклюжий, с облезлой позолотой. Андрей сказал, что она неблагодарная, если не будет пользоваться. И она пользовалась. Тридцать лет.
– Я у могилки была две недели назад, – сказала Галина, насыпая заварку в заварочный чайник. – Всё в порядке.
– А цветы? Ты ему цветы отнесла?
– Отнесла.
– Какие?
Галина обернулась. Светлана Фёдоровна сидела за столом, сложив руки на груди, и смотрела на неё своими маленькими глазками. В них не было ни доброты, ни участия. Только требовательность. Всегда только требовательность.
– Хризантемы, – ответила Галина. – Белые.
– Надо было гвоздики. Он любил гвоздики.
Он не любил гвоздики. Андрей вообще равнодушно относился к цветам. Единственное, что он любил, это водка и возможность сорвать злость на ком-нибудь, кто не мог дать сдачи. На ней, например. Галина налила кипяток в чайник и поставила его на стол вместе с чашками. Молча достала из буфета сахарницу и блюдце с печеньем «Юбилейное». Светлана Фёдоровна взяла печенье, откусила краешек и поморщилась.
– Чёрствое.
– Свежее. Вчера купила.
– Нет, чёрствое. У тебя всегда всё какое-то несвежее. Может, в магазине плохом покупаешь?
Галина налила себе чаю и села напротив. Раньше она бы извинилась, побежала бы в комнату за конфетами, за вафлями, за чем угодно, лишь бы свекровь не морщилась. Раньше она бы весь вечер переживала, что не угодила. Но сейчас она просто пила чай и смотрела в окно. За окном шёл дождь. Мелкий, серый, осенний. Такой дождь, который может идти весь день, не переставая. Такой, после которого на душе становится ни грустно, ни радостно. Просто пусто.
– Галочка, я к тебе не просто так пришла, – начала свекровь, отставляя чашку. – Нам с тобой надо серьёзно поговорить.
Галина кивнула, не отрывая взгляда от окна.
– Прошёл уже год, как нет Андрюшеньки. Целый год. Я каждый день думаю о нём. Каждый день. Просыпаюсь и думаю, вот он сейчас позвонит, зайдёт, скажет что-нибудь. А потом вспоминаю, что его больше нет. И так тяжело, Галочка. Так тяжело, ты не представляешь.
Галина молчала. Она представляла. Она знала, как тяжело. Только она не думала об Андрее каждый день. Первые месяцы после его смерти она просыпалась со странным чувством облегчения. Потом это чувство начало её пугать. Разве можно радоваться смерти человека, с которым прожила тридцать шесть лет? Разве это нормально? Психолог сказала, что нормально. Что это естественная реакция на освобождение. Но Галина ей не поверила. Тогда. Сейчас же она уже не была уверена, что чувство вины за это облегчение имело хоть какое-то основание.
– Я вот думаю, – продолжала Светлана Фёдоровна, – может, нам с тобой теперь держаться друг друга нужно? Ты одна, я одна. Мы же теперь самые родные люди на свете. У меня, кроме тебя, никого нет. И у тебя, если честно, тоже.
Галина наконец оторвала взгляд от окна и посмотрела на свекровь. Та смотрела на неё с ожиданием. С надеждой. Почти с мольбой. Но Галина видела и другое. Видела расчёт. Видела, как свекровь прикидывает, насколько сильна её власть, насколько можно надавить, насколько можно потребовать.
– У меня есть подруги, – сказала Галина тихо.
– Подруги, – фыркнула Светлана Фёдоровна. – Подруги это не семья. Семья это святое. Я мать твоего мужа. А ты его жена. Вдова. Мы с тобой теперь связаны навсегда.
Галина отпила чаю. Он был крепкий, горячий, обжигал губы. Она почувствовала, как внутри что-то сжимается. Старое, привычное чувство. Чувство, которое она носила в себе столько лет, что оно стало почти частью её самой. Чувство долга, вины, обязанности. Ты должна. Ты обязана. Ты не имеешь права.
– Светлана Фёдоровна, – начала она, но свекровь перебила её.
– Я вот что хотела тебе сказать. У меня дома совсем плохо стало. Крыша течёт, окна не держат тепло, печка еле топится. Зима близко, и я не знаю, как буду её переживать. В прошлом году Андрюша мне дров привозил, да и денег иногда давал. А теперь некому. Ты понимаешь?
Галина понимала. Понимала прекрасно. Светлана Фёдоровна не просто пришла пожаловаться. Она пришла с просьбой. Нет, не с просьбой. С требованием. С требованием, обёрнутым в жалость, в беспомощность, в слёзы восьмидесятилетней старухи.
– У меня нет денег, – сказала Галина. – Пенсии хватает только на себя. Я еле концы с концами свожу.
– У тебя квартира трёхкомнатная, – возразила свекровь. – Ты одна в ней живёшь. Можешь комнату сдавать. Или продать квартиру, купить поменьше, а на разницу мне дом починить. Я ведь не чужая тебе, Галочка. Я мать твоего мужа.
Галина поставила чашку на стол. Руки у неё дрожали. Не от злости. От страха. Страха, что она сейчас сорвётся, закричит, скажет что-то такое, после чего уже нельзя будет вернуться назад. Но она не хотела кричать. Она вообще не хотела ничего говорить. Хотела, чтобы свекровь ушла. Прямо сейчас. Чтобы её не было в этой кухне, за этим столом, в этой квартире. Чтобы её не было в её жизни.
– Я подумаю, – выдавила она из себя.
Светлана Фёдоровна улыбнулась. Это была не улыбка. Это была усмешка. Усмешка победителя.
– Ты подумай, Галочка. Хорошенько подумай. Андрюша бы не хотел, чтобы его мать мёрзла зимой в холодном доме.
Галина встала из-за стола и пошла к раковине, взяла губку и начала мыть чашки, хотя они были ещё полные. Просто чтобы отвернуться. Просто чтобы не видеть этого лица. Этих глаз. Этой усмешки.
– Я пойду, – сказала свекровь, поднимаясь. – Ты подумай. И позвони мне. Не заставляй меня волноваться.
Галина проводила её до дверей, помогла надеть пальто, проводила до лифта. Всё молча. Светлана Фёдоровна ушла, а Галина вернулась в квартиру и закрыла дверь на все замки. Потом прислонилась к двери спиной и медленно сползла на пол. Села прямо на линолеум в прихожей и обхватила колени руками.
Она не плакала. Слёз не было. Были только пустота и усталость. Такая усталость, будто она несла что-то тяжёлое долгие годы, и только сейчас поставила это на землю. Но груз не исчез. Он просто лежал рядом и ждал, когда она снова возьмёт его на плечи.
—
В тот вечер Галина не стала готовить ужин. Она заварила себе чай, достала из холодильника немного сыра и села у окна в большой комнате. Окно выходило во двор, и Галина смотрела, как во дворе играют дети, как проходят мимо люди с сумками, как зажигаются окна в соседних домах. Обычная вечерняя жизнь спального района. Спокойная, размеренная, чужая.
Она вспомнила, как много лет назад сидела точно так же у этого окна. Только тогда ей было двадцать два, и она была беременна. Андрей тогда ещё был другим. Или она так думала. Он приходил с работы, целовал её в щёку, спрашивал, как она себя чувствует. Светлана Фёдоровна тогда тоже приходила часто, приносила бульоны, вязаные пинетки, советовала, что делать, как делать. Галина слушала и кивала. Она думала, что так и должна вести себя молодая жена. Слушаться. Кивать. Быть благодарной.
Ребёнок родился мёртвым. Девочка. Галина даже имя не успела придумать. Врачи сказали, что так бывает. Сказали, что можно попробовать ещё. Но больше детей не было. Галина ходила по врачам, пила таблетки, делала процедуры. Ничего не помогало. Андрей злился. Говорил, что она неполноценная. Что от неё нет толку. Светлана Фёдоровна молчала, но взгляд у неё был красноречивый. Невестка не смогла дать ей внуков. Невестка оказалась бесполезной.
После этого Андрей начал пить. Сначала по праздникам, потом по выходным, потом почти каждый день. И с пьянством пришла злость. Он мог накричать на неё за то, что ужин остыл. Мог толкнуть за то, что она не так посмотрела. Первый раз он ударил её через пять лет после свадьбы. Дал пощёчину. Галина тогда заплакала, собрала вещи и поехала к родителям. Мать встретила её на пороге и спросила, что случилось. Галина рассказала. Мать вздохнула и сказала: «Ну, значит, было за что. Мужик не просто так руку поднимает. Ты уж постарайся, Галочка. Семью сохрани. Разводиться грех».
Галина вернулась домой. Андрей не извинился. Просто сделал вид, что ничего не было. И она тоже сделала вид. Так было проще. Так было привычнее.
Потом были другие случаи. Много других случаев. Он бил её кулаком в живот. Бил ремнём по спине. Однажды ударил так, что она упала и ударилась головой о край стола. У неё текла кровь, и он испугался. Вызвал скорую. Врачам сказала, что упала сама. Они переглянулись, но не стали задавать лишних вопросов. Такое часто бывало. Жёны падали. Жёны ударялись. Жёны молчали.
Светлана Фёдоровна знала. Конечно, знала. Она видела синяки, видела, как Галина вздрагивает от резких движений, как боится лишний раз открыть рот. Но она никогда ничего не говорила. Никогда не вмешивалась. Только однажды, после очередного скандала, сказала Галине: «Ты уж, Галочка, не провоцируй его. Андрей у нас нервный. Ты же знаешь». И Галина поняла. Поняла, что защиты ждать неоткуда. Что она одна. Совсем одна.
Она думала об уходе. Много раз думала. Но каждый раз что-то останавливало. Страх. Стыд. Чувство долга. Куда она пойдёт? К родителям? Они уже умерли, сначала отец, потом мать. К подругам? Но какая подруга возьмёт к себе женщину средних лет с психологическими травмами и без денег? Снимать квартиру? На какие деньги? Она работала бухгалтером в маленькой конторе, зарплата была копеечная. Андрей зарабатывал больше, но деньги держал при себе. Давал ей на продукты, на коммунальные, больше ни на что. Она жила, как птица в клетке. Клетка была просторная, трёхкомнатная, с ремонтом, но всё равно клетка.
И она осталась. Осталась и смирилась. Научилась предугадывать его настроение, научилась уходить из дома, когда он приходил пьяный, научилась молчать, когда он кричал. Научилась быть невидимой.
А год назад Андрей умер. Инфаркт. Сидел на кухне, пил водку, смотрел телевизор. И вдруг схватился за грудь, упал. Галина вызвала скорую, но было уже поздно. Врачи увезли его в морг. На похоронах Светлана Фёдоровна плакала и причитала, что потеряла единственного сына. Галина стояла рядом с гробом и смотрела на его лицо. Оно было спокойное, почти безмятежное. И она подумала: «Наконец-то тебе спокойно». А потом испугалась этой мысли и весь вечер после похорон плакала. Но плакала она не по Андрею. Она плакала по себе. По той девочке, которая когда-то мечтала о счастливой семье. По той женщине, которая столько лет жила в страхе. Плакала и не могла остановиться.
После похорон Светлана Фёдоровна начала приходить чаще. Сначала раз в неделю, потом два, потом почти каждые два-три дня. Она приходила с пирогами, с вареньем, с советами. Говорила, что Галине нельзя быть одной, что это вредно для здоровья. Говорила, что надо ходить на кладбище, ухаживать за могилой, что это их общий долг. Галина кивала и делала то, что ей говорили. Потому что так она привыкла. Потому что не умела иначе.
Но постепенно что-то начало меняться. Сначала это были мелочи. Галина вдруг перестала отвечать на телефонные звонки свекрови по первому же гудку. Потом начала говорить «нет» на некоторые просьбы. Например, когда Светлана Фёдоровна попросила её поехать в её дом и помыть там окна перед зимой, Галина сказала, что не может, у неё болит спина. Это была неправда. Спина не болела. Но она сказала это, и ей стало легче.
Потом она записалась на приём к психологу. Записалась сама, без чьего-либо совета. Просто увидела объявление в поликлинике и подумала, что, может быть, это поможет. Психолог была молодая женщина лет сорока, с короткой стрижкой и добрыми глазами. Она слушала Галину внимательно и не перебивала. Галина рассказала ей всё. Про Андрея, про свекровь, про страх, про чувство вины. Рассказала и заплакала. Психолог дала ей салфетки и сказала: «Вы имеете право на свою жизнь. Вы имеете право быть счастливой. Вы не обязаны никому ничего». Галина тогда не поверила. Но эти слова засели в голове и не уходили.
Сейчас, сидя у окна, Галина вспоминала эти слова и думала, что, может быть, психолог была права. Может быть, она действительно ничего не обязана Светлане Фёдоровне. Может быть, она имеет право отказать. Право сказать «нет» и не чувствовать себя виноватой.
Но как это сделать? Как сказать «нет» человеку, который столько лет был частью её жизни? Человеку, который смотрит на неё такими беспомощными глазами и говорит, что она единственная родная душа на свете?
Галина допила чай и пошла на кухню. Она открыла шкафчик и достала ту самую чашку из сервиза «Снежинка». Тяжёлую, уродливую, с облезшей позолотой. Посмотрела на неё долго. Потом взяла и бросила в мусорное ведро. Чашка ударилась о дно ведра и раскололась на несколько крупных кусков.
Галина стояла и смотрела на эти осколки. И вдруг почувствовала, что ей стало легче. Чуть-чуть. Совсем немного. Но легче.
—
Следующие несколько дней Галина жила, как обычно. Ходила в магазин, готовила себе еду, смотрела телевизор, читала книги. Старалась не думать о свекрови и её просьбе. Но мысли всё равно возвращались. Особенно по вечерам, когда за окном становилось темно и в квартире было слишком тихо.
Она вспоминала разные моменты из своей жизни. Вспоминала, как Андрей кричал на неё за то, что она купила не ту колбасу. Как он швырнул тарелку с супом об стену, потому что суп был недосолен. Как он запирал её в квартире на ключ, когда уходил гулять с друзьями, чтобы она «не шаталась неизвестно где». Как она сидела у окна и смотрела на улицу, зная, что не может выйти. Не может позвонить подругам. Не может никуда пойти. Потому что он так решил.
Вспоминала, как однажды набралась смелости и рассказала об этом Светлане Фёдоровне. Пришла к ней домой, села на старый диван в зале, и сказала: «Светлана Фёдоровна, мне тяжело. Андрей меня бьёт. Я боюсь его». Свекровь тогда посмотрела на неё долго, потом вздохнула и сказала: «Ты же знаешь, какой он. Нервный. Его отец такой же был. Бил меня, когда пил. Но я терпела. И ты терпи. Куда ты от него денешься? Ты же без него никто». Галина тогда ушла от неё и плакала всю дорогу домой. Плакала от обиды, от бессилия, от понимания, что помощи не будет.
Теперь, спустя столько лет, она понимала, что Светлана Фёдоровна была соучастницей. Она знала, что происходит, и молчала. Более того, она оправдывала сына. Защищала его. Всегда. В любой ситуации. Для неё Андрей был хорошим сыном. Заботливым. Внимательным. Таким, каким он был только в её присутствии. Для всех остальных, для Галины в частности, он был другим. Но Светлана Фёдоровна не хотела этого видеть. Или не могла. Или ей было удобнее не видеть.
В среду вечером зазвонил телефон. Галина посмотрела на экран. Светлана Фёдоровна. Конечно. Она не ответила. Положила телефон на стол и продолжила смотреть телевизор. Но телефон звонил снова. И снова. И снова. Пять раз подряд. На шестой раз Галина не выдержала и ответила.
– Галочка, почему ты не берёшь трубку? Я уже думала, что с тобой что-то случилось.
– Всё нормально. Я просто занята была.
– Занята? Чем ты можешь быть занята вечером? Ты же одна дома. Галочка, я вот о чём хотела спросить. Ты подумала?
– О чём?
– Ну как о чём? О том, что я тебе говорила. Про дом. Про ремонт. Зима уже на носу, а мне совсем страшно становится. Вчера ночью так холодно было, что я в шубе спала.
Галина молчала. Она сидела на диване в большой комнате, прижав колени к груди, и молчала. Не знала, что сказать. Точнее, знала, что нужно сказать. Но не могла.
– Галочка, ты меня слышишь?
– Слышу.
– И что ты думаешь?
– Я не знаю, Светлана Фёдоровна. Мне нужно время.
– Время? Сколько ещё времени тебе нужно? Я уже третий день жду. Думаешь, мне легко просить? Я мать твоего мужа. Я не должна была бы просить. Ты сама должна была предложить. Но ты даже не предложила. Даже не спросила, как я там живу.
Галина закрыла глаза. Знакомое чувство накатывало волной. Вина. Стыд. Ощущение, что она плохая. Бессердечная. Неблагодарная.
– Я позвоню вам, – сказала она тихо. – Позвоню, когда решу.
– Когда решишь… Галочка, ты понимаешь, что я могу не дожить до зимы, если мне там в холоде сидеть? Ты хочешь, чтобы я умерла?
– Нет. Конечно, нет.
– Тогда почему ты так со мной? Я же не чужая тебе. Я же столько для тебя сделала. И для Андрюши. Всю жизнь для вас. А теперь вы оба… Андрюша ушёл, а ты от меня отвернулась.
– Я не отвернулась, – возразила Галина, и голос её дрогнул.
– Отвернулась. Я вижу. Ты перестала приходить, перестала звонить. Словно я тебе не нужна. Словно я тебе в тягость.
– Светлана Фёдоровна, мне самой тяжело. Я только год как одна. Я ещё не оправилась.
– Ты не оправилась? А я? Я потеряла сына. Единственного. Ты потеряла мужа, а я сына. Кому тяжелее, как думаешь?
Галина открыла глаза и посмотрела в темноту за окном. В голове у неё начало стучать. Знакомая боль. Головная боль, которая всегда приходила после разговоров со свекровью. После её слов. После её требований.
– Мне надо идти, – сказала Галина. – Я плохо себя чувствую.
– Иди, иди. Только ты подумай. Подумай хорошенько. Я жду.
Галина повесила трубку и бросила телефон на диван. Потом встала и пошла на кухню. Открыла холодильник, достала бутылку воды, выпила прямо из горлышка. Руки дрожали. Она поставила бутылку на стол и оперлась о столешницу, пытаясь успокоиться.
Почему она всегда чувствует себя виноватой после разговоров со Светланой Фёдоровной? Почему всегда кажется, что она должна? Что она обязана? Хотя на самом деле ничего не должна. Андрей умер. Их брак закончился. Но свекровь продолжает держать её в этих невидимых цепях. Продолжает требовать, манипулировать, давить.
Галина села за стол и закрыла лицо руками. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Была только пустота и усталость. Такая усталость, что даже двигаться не хотелось.
Она вспомнила, как психолог говорила ей о границах. О том, что каждый человек имеет право на свои границы. Право сказать «нет». Право отказать. Право защитить себя. Но как установить эти границы, если ты всю жизнь их не имела? Как научиться говорить «нет», если всю жизнь говорила «да»?
Галина подняла голову и посмотрела на холодильник. На нём висел магнит с фотографией. Старая фотография, ещё из девяностых. На ней она и Андрей стоят у моря. Молодые, красивые, улыбаются. Это был их единственный совместный отпуск. Потом денег не было, потом времени, потом желания. Галина помнила этот отпуск. Помнила, как Андрей злился на неё за то, что она слишком долго переодевалась. Как кричал на неё при всех, когда она потеряла ключ от номера. Как ударил её вечером, когда она сказала, что устала и хочет остаться в номере, а не идти в бар.
Но на фотографии они улыбались. И все вокруг думали, что они счастливая пара.
Галина встала, подошла к холодильнику, сняла магнит и бросила его в мусорное ведро. Вместе с фотографией. Потом открыла ящик стола, достала оттуда ещё несколько фотографий с Андреем и тоже выбросила. Не все. Только те, на которых он был один или с ней. Оставила только одну. Ту, где он с матерью. Пусть Светлана Фёдоровна хранит память о сыне. Это её право. Но Галина не обязана.
В ту ночь Галина спала плохо. Ей снились странные сны. Снилось, что она идёт по длинному коридору, а в конце коридора дверь. Она открывает дверь, а за ней ещё один коридор. И ещё одна дверь. И так бесконечно. Она идёт и идёт, открывает двери, но никак не может выйти. А за спиной у неё кто-то идёт. Она не оборачивается, но знает, что это Андрей. Он идёт за ней и говорит: «Ты не уйдёшь. Ты никогда не уйдёшь».
Галина проснулась в холодном поту. Посмотрела на часы. Четыре утра. За окном было темно. Она встала, пошла на кухню, налила себе воды. Села у окна и стала смотреть на улицу. На улице никого не было. Только фонари светили тусклым жёлтым светом.
Она думала о том, что пора принимать решение. Пора сказать свекрови «нет». Пора объяснить ей, что Галина не будет продавать квартиру, не будет сдавать комнату, не будет давать деньги. Пора объяснить, что Андрея больше нет, и вместе с ним закончились все обязательства.
Но как это сделать? Как сказать это женщине, которая будет плакать, умолять, обвинять? Которая скажет, что Галина бессердечная, жестокая, неблагодарная?
Галина вдруг поняла, что боится. Боится не свекрови. Боится себя. Боится, что не выдержит. Что снова согласится. Что снова скажет «да», потому что так проще. Потому что так привычнее.
Но она не хотела больше так жить. Не хотела быть той Галиной, которая всегда уступает. Которая всегда боится. Которая никогда не защищает себя.
Она хотела быть другой. Сильной. Спокойной. Свободной.
—
На следующий день Галина проснулась с твёрдым решением. Она позвонит Светлане Фёдоровне и скажет «нет». Скажет честно, прямо, без оправданий. Просто скажет, что не может помочь. И всё.
Но когда она взяла телефон в руки, пальцы задрожали. Она положила телефон обратно на стол и пошла на кухню. Заварила чай, выпила его медленно, глядя в окно. Потом пошла в ванную, умылась, оделась. Потом снова вернулась к телефону.
Она набрала номер свекрови, но сбросила звонок до того, как та успела ответить. Потом села на диван и закрыла лицо руками. «Господи, ну что со мной такое? Почему я не могу просто взять и сказать? Почему мне так страшно?»
Телефон зазвонил. Светлана Фёдоровна. Галина посмотрела на экран и не ответила. Телефон звонил долго, потом затих. Через минуту пришло сообщение: «Галочка, ты звонила? Что-то случилось? Перезвони, пожалуйста».
Галина прочитала сообщение и выключила телефон. Совсем. Нажала на кнопку и держала, пока экран не погас. Потом положила телефон в ящик стола и закрыла ящик на ключ.
Она не хотела сейчас ни с кем разговаривать. Не хотела никого слышать. Хотела тишины.
В тот день Галина почти ничего не делала. Сидела у окна, читала книгу, но не могла сосредоточиться. Мысли постоянно возвращались к свекрови. Она представляла, как та звонит ей снова и снова, а потом начинает волноваться. Потом, может быть, приедет. Постучит в дверь. Будет требовать, чтобы Галина открыла.
И Галина вдруг поняла, что не откроет. Не хочет открывать. Не будет.
Эта мысль была странной. Новой. Почти пугающей. Но и освобождающей.
Вечером Галина достала из шкафа старую коробку с фотографиями. Она давно не открывала её. Там были фотографии из детства, из юности, с родителями, с подругами. Она сидела на полу в большой комнате, разглядывала эти фотографии и вспоминала.
Вот она в школьной форме, с белыми бантами. Рядом мама и папа. Они улыбаются. Папа держит её за руку. Мама гладит по голове. Галина помнила тот день. Первое сентября. Первый класс. Она так волновалась, что у неё болел живот. Но родители были рядом, и это успокаивало.
Вот она на выпускном. В белом платье, с букетом цветов. Рядом подруги. Они смеются, обнимаются. У них вся жизнь впереди. Они мечтают о будущем, о счастье, о любви. Галина помнила, как тогда верила, что всё будет хорошо. Что она встретит хорошего человека, выйдет замуж, родит детей, будет счастлива. Как всё просто казалось тогда.
Вот она с Андреем на свадьбе. Молодая, красивая, в белом платье. Андрей в костюме, серьёзный, немного смущённый. Рядом родители, свидетели, гости. Все улыбаются. Все поздравляют. Галина помнила, как в тот день думала, что это начало её новой жизни. Счастливой жизни. Она любила Андрея. Любила по-настоящему. Верила ему. Верила, что он будет защищать её, заботиться о ней, любить.
Но он не защищал. Не заботился. Не любил.
Галина положила фотографию со свадьбы обратно в коробку и закрыла крышку. Ей не хотелось больше смотреть на эти лица. На эти улыбки. На эту ложь.
Она встала, взяла коробку и пошла в кладовку. Поставила её на верхнюю полку, чтобы не видеть. Пусть лежит там. Может быть, когда-нибудь она снова достанет её. Может быть, когда-нибудь сможет смотреть на эти фотографии без боли. Но не сейчас.
—
В пятницу утром в дверь позвонили. Галина подошла к глазку и посмотрела. За дверью стояла Светлана Фёдоровна. Она выглядела усталой, растерянной. Стучала в дверь слабо, почти нерешительно.
– Галочка, я знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить.
Галина стояла у двери и не двигалась. Сердце стучало быстро, руки вспотели. Она не хотела открывать. Совсем не хотела.
– Галочка, ну пожалуйста. Я уже третий день до тебя дозвониться не могу. Я так волновалась. Думала, может, с тобой что-то случилось. Открой хоть на минуточку.
Галина сделала глубокий вдох. Потом выдох. Потом ещё один вдох. Она вспомнила слова психолога: «Вы имеете право отказать. Вы не обязаны объясняться. Просто скажите „нет» и закройте дверь».
Она открыла дверь, но не полностью. Только на ширину цепочки.
– Здравствуйте, Светлана Фёдоровна.
– Галочка, слава богу! Я уже так испугалась. Почему ты не отвечала на звонки? Почему телефон выключен?
– Я не хотела разговаривать.
Светлана Фёдоровна моргнула, не понимая.
– Как это не хотела? Галочка, я волновалась. Я думала, с тобой что-то случилось.
– Со мной всё в порядке. Просто я не хотела разговаривать.
– Но почему?
Галина молчала. Она смотрела на свекровь и думала, что впервые за много лет говорит правду. Не придумывает отговорки. Не врёт. Просто говорит то, что чувствует.
– Можно мне войти? – спросила Светлана Фёдоровна, пытаясь заглянуть в прихожую.
– Нет.
– Как нет?
– Я не хочу, чтобы вы заходили. Мне сейчас неудобно.
– Неудобно? Галочка, что с тобой? Ты себя странно ведёшь. Может, ты заболела?
– Нет, я не заболела. Просто я не хочу сейчас принимать гостей.
– Гостей? Я тебе не гость. Я мать твоего мужа.
Галина снова вздохнула. Эта фраза. Опять эта фраза. «Я мать твоего мужа». Как заклинание. Как пропуск. Как индульгенция на всё.
– Светлана Фёдоровна, я вас услышала. Я подумала над вашей просьбой. И ответ – нет. Я не буду продавать квартиру. Не буду сдавать комнату. Не буду давать вам деньги. У меня их нет.
Лицо свекрови изменилось. Исчезла растерянность. Появилось что-то другое. Жёсткое. Холодное.
– Ты отказываешь мне?
– Да.
– Ты понимаешь, что говоришь? Я могу не пережить эту зиму. Я могу умереть. И это будет на твоей совести.
– Это не на моей совести.
– Как это не на твоей? Ты могла бы помочь, но отказываешь. Значит, ты в ответе.
Галина покачала головой.
– Нет. Я не в ответе. У вас есть дом. Есть пенсия. Вы можете обратиться в социальную службу, попросить помощи. Можете продать что-то из своих вещей. Но это не моя ответственность.
– Не твоя? А чья? Андрей был моим сыном. Твоим мужем. Мы семья.
– Андрей умер. И семьи больше нет.
Светлана Фёдоровна вздрогнула, будто её ударили.
– Как ты можешь так говорить? Это же память о нём. Я его мать. Я родила его. Вырастила. Любила.
– Я знаю. Но это не значит, что я должна вам что-то.
– Должна! Конечно, должна! Я столько для тебя сделала. Сколько раз помогала вам с Андрюшей. Сколько раз приезжала, готовила, убирала.
Галина молчала. Она помнила эту «помощь». Помнила, как свекровь приезжала и начинала командовать. Говорить, что и как надо делать. Критиковать всё, что делала Галина. Сравнивать её с другими жёнами, с другими невестками. Говорить, что Андрею не повезло с женой.
– Я вас не просила помогать, – тихо сказала Галина.
– Не просила? А кто просил? Ты думаешь, мне нравилось ездить к вам? Смотреть, как ты не умеешь готовить, как не умеешь дом держать? Но я ездила. Потому что Андрюша был мой сын. Потому что я хотела, чтобы у него всё было хорошо.
– У него не было хорошо. У него была водка и злость. И вы это прекрасно знали.
Светлана Фёдоровна замолчала. Глаза её сузились.
– Что ты имеешь в виду?
– Вы знали, что он меня бил. Видели. И молчали.
– Это неправда.
– Правда. Вы видели синяки. Видели, как я боюсь его. И ничего не делали. Только оправдывали его. Говорили, что он нервный. Что это я его провоцирую.
– Ну а что я должна была делать? Идти в милицию? Жаловаться на собственного сына?
– Вы могли поговорить с ним. Могли сказать, что это неправильно. Что так нельзя.
– Я говорила! Конечно, говорила. Но он не слушал. Он был взрослый человек. Я не могла контролировать его.
– Зато вы могли обвинять меня.
– Я не обвиняла тебя.
– Обвиняли. Каждый раз. Каждый раз говорили, что это я виновата. Что я не так себя веду. Что я не умею быть женой.
Светлана Фёдоровна отвела взгляд. Помолчала. Потом снова посмотрела на Галину.
– Ну хорошо. Допустим, я была не права. Допустим, я должна была вмешаться. Но сейчас-то при чём тут это? Андрюши больше нет. Зачем ворошить прошлое?
– Затем, что это прошлое не отпускает меня. Затем, что вы до сих пор пытаетесь мной управлять. Требуете, чтобы я делала то, что вы хотите. Говорите, что я вам обязана. Но я ничего не обязана. Совсем ничего.
– Обязана! Ты вдова моего сына. Это связь на всю жизнь.
– Нет. Это связь, которая закончилась вместе с его смертью.
Светлана Фёдоровна побледнела. Губы её задрожали.
– Ты… ты чудовище. Бессердечное чудовище. Я думала, ты хороший человек. Думала, ты меня понимаешь. А ты… ты просто эгоистка. Думаешь только о себе.
– Может быть. Но это моё право.
– Какое право? У тебя нет права отвернуться от меня. Я старая. Я больная. Мне скоро восемьдесят. У меня никого нет, кроме тебя.
– У вас есть соседи. Есть социальные службы. Есть врачи. Но у вас нет меня. Потому что я больше не хочу быть частью этого.
– Частью чего?
– Частью этой лжи. Этой игры. Вы хотите, чтобы я притворялась, что мы с вами семья. Что я забочусь о вас из любви. Но это не любовь. Это страх. Это чувство долга, которое мне навязали. И я больше не хочу его нести.
Светлана Фёдоровна стояла молча. Потом резко развернулась и пошла к лифту. Остановилась у кнопки, обернулась.
– Ты пожалеешь, Галина. Пожалеешь, что так со мной поступила. Андрей бы не простил тебе этого.
– Андрей меня не простил бы за многое, – тихо сказала Галина. – Но его больше нет. И мне не нужно его прощение.
Она закрыла дверь. Медленно. Тихо. Повернула ключ в замке. Прислонилась к двери спиной и закрыла глаза.
Всё. Она сделала это. Сказала «нет». Закрыла дверь. Поставила точку.
И вдруг она заплакала. Не от горя. Не от жалости. От облегчения. Наконец-то. Наконец-то она сделала это.
—
Следующие дни были странными. Галина просыпалась утром и не знала, что ей делать с этой тишиной. С этим спокойствием. Она привыкла жить в напряжении. Привыкла ждать звонка, визита, требования. А теперь ничего этого не было.
Телефон она включила только на третий день. Увидела десятки пропущенных звонков от Светланы Фёдоровны. Несколько сообщений. Все примерно одинаковые: «Галочка, ну что же ты. Давай поговорим. Не надо так». Потом сообщения стали другими: «Ты пожалеешь». «Я не забуду, как ты со мной поступила». «Ты бессердечная».
Галина прочитала их все и заблокировала номер. Просто взяла и заблокировала. Нажала кнопку «добавить в чёрный список» и всё. Никаких сомнений. Никаких раздумий.
Потом она позвонила своей подруге Ларисе. Они не виделись несколько месяцев, хотя жили в одном районе. После смерти Андрея Галина отдалилась ото всех. Ей казалось, что она плохая компания. Что ей нечего сказать. Что она скучная, унылая, жалкая.
Лариса обрадовалась звонку.
– Галка! Господи, ну наконец-то! Я уж думала, ты совсем пропала. Как ты там?
– Нормально, – ответила Галина. – Живу потихоньку.
– Ну и слава богу. Слушай, давай встретимся? Сходим куда-нибудь. В кафе, например. Поболтаем.
Галина задумалась. Когда она в последний раз была в кафе? Наверное, лет пять назад. Андрей не любил, когда она куда-то ходила без него. Говорил, что это пустая трата денег. Что лучше сидеть дома. И она сидела.
– Давай, – сказала она. – Когда?
– Хоть сегодня. Часа в четыре? У тебя как?
– Договорились.
Они встретились в маленьком кафе возле метро. Лариса уже сидела за столиком у окна, махала рукой. Галина подошла, села напротив. Лариса улыбалась, но в глазах у неё было беспокойство.
– Ты похудела, – сказала она.
– Да, немного.
– Ешь нормально?
– Ем.
Они заказали чай и пирожные. Лариса рассказывала про свою жизнь, про детей, про внуков. Говорила много, быстро, перескакивая с темы на тему. Галина слушала и молчала. Ей было спокойно. Уютно. Впервые за долгое время.
– Ну а ты как? – наконец спросила Лариса. – Как живёшь? Как справляешься?
Галина пожала плечами.
– Справляюсь. По-разному.
– А свекровь твоя? Достаёт?
Галина усмехнулась.
– Достала. Но я с ней разобралась.
– Как это?
– Сказала, что больше не хочу с ней общаться. Закрыла дверь. Заблокировала телефон.
Лариса уставилась на неё с открытым ртом.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Галка, я тебя не узнаю. Это ты? Та самая Галка, которая всегда всем уступала?
– Я. Только другая.
Лариса помолчала, потом потянулась через стол и сжала руку Галины.
– Молодец. Я горжусь тобой. Честное слово, горжусь.
Галина улыбнулась. Первый раз за много дней. Улыбнулась по-настоящему.
Они просидели в кафе до вечера. Разговаривали обо всём. О жизни, о людях, о прошлом, о будущем. Лариса рассказала, что собирается на курсы по рисованию. Сказала, что всю жизнь хотела научиться рисовать, но всё времени не было. А теперь есть. Дети выросли, внуки самостоятельные, можно наконец-то заняться собой.
– А ты? – спросила она. – Ты о чём мечтаешь?
Галина задумалась. Мечты. Когда она в последний раз мечтала о чём-то? Наверное, очень давно. Так давно, что даже не помнила.
– Не знаю, – честно ответила она. – Наверное, хочу просто жить спокойно. Без страха. Без давления.
– Это хорошая мечта, – кивнула Лариса. – Очень хорошая.
Когда Галина вернулась домой, уже смеркалось. Она вошла в квартиру, разделась, прошла на кухню. Поставила чайник, села у окна. За окном зажигались огни. Люди возвращались с работы, спешили по своим делам. Жизнь продолжалась. Обычная, повседневная, чужая. Но почему-то Галина больше не чувствовала себя оторванной от этой жизни. Не чувствовала себя одинокой.
Она была одна. Но это было другое одиночество. Не то, которое пугало. А то, которое давало свободу.
—
Прошла неделя. Потом ещё одна. Светлана Фёдоровна больше не звонила. Не приходила. Галина почти забыла о ней. Почти. Иногда, по вечерам, когда было слишком тихо, она вспоминала. Вспоминала их разговоры, её слова, её обвинения. И каждый раз Галина спрашивала себя: а правильно ли она поступила?
Психолог сказала бы: «Да, правильно. Вы имели право защитить себя». Но Галина не была уверена. Она выросла в другое время. В другой культуре. Где семья была святым. Где старших уважали. Где отказать старому человеку считалось грехом.
Но с другой стороны, разве это семья была? Разве то, что они имели с Андреем, можно было назвать браком? Разве то, что требовала от неё Светлана Фёдоровна, было справедливо?
Галина не знала ответов на эти вопросы. Но знала одно: ей было лучше без них. Без свекрови. Без её звонков, визитов, требований. Без постоянного напряжения и страха.
В конце октября Галина решила сделать небольшой ремонт на кухне. Не капитальный, просто косметический. Переклеить обои, поменять шторы, купить новую посуду. Она давно хотела это сделать, но всё откладывала. То денег не было, то времени, то просто не было сил.
Теперь силы появились. Она пошла в магазин, выбрала обои. Светлые, кремовые, с мелким рисунком. Потом купила шторы. Тоже светлые, воздушные. Потом зашла в посудный отдел и долго выбирала тарелки. Остановилась на простых белых, без узоров, без позолоты. Просто белые. Чистые.
Дома она сняла старые обои, выбросила старую посуду. Всю, которая была связана с Андреем и его матерью. Сервиз «Снежинка» полетел в мусорное ведро вместе с чашками, блюдцами, тарелками. Старые кастрюли с отбитыми ручками. Сковородки «Метеор», на которых она готовила для Андрея. Всё это больше не нужно.
Она работала несколько дней. Клеила обои сама, хотя это было тяжело. Руки болели, спина затекала. Но ей нравилось. Нравилось видеть, как меняется кухня. Как становится светлее. Чище. Своей.
Когда всё было закончено, Галина села за стол, налила себе чаю в новую белую чашку и посмотрела вокруг. Кухня выглядела по-другому. Не просто обновлённой. Другой. Незнакомой. Чужой. Но хорошо чужой. Как будто это было начало чего-то нового.
Галина подумала, что, может быть, стоит и в других комнатах что-то поменять. Выбросить старые вещи. Купить новые. Сделать квартиру своей. Не их с Андреем. Не той, в которой она жила столько лет в страхе и боли. А своей. Той, в которой она может дышать. Может жить.
—
В ноябре начались первые морозы. Галина смотрела на термометр за окном и думала о Светлане Фёдоровне. Интересно, как она там? Справляется? Починила крышу? Или сидит в холодном доме и ждёт, что Галина передумает?
Иногда ей становилось жалко свекровь. Ну как можно не жалеть старую женщину, которая живёт одна в холодном доме? Но потом Галина вспоминала, как эта старая женщина годами молчала, когда её сын бил свою жену. Как оправдывала его. Как обвиняла Галину. И жалость проходила.
Однажды вечером Галина сидела у окна с чашкой чая и вдруг увидела на улице знакомую фигуру. Согнутая, в старом пальто, с тростью. Светлана Фёдоровна. Она стояла возле подъезда и смотрела на окна дома. Смотрела долго, потом развернулась и медленно пошла прочь.
Галина сидела и смотрела ей вслед. Внутри что-то сжалось. Но она не встала. Не побежала вниз. Не позвала. Просто смотрела, как свекровь уходит.
Потом встала, задёрнула шторы и вернулась на кухню. Достала из холодильника продукты, начала готовить ужин. Резала овощи, мешала что-то на сковородке, и вдруг поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам, капали на разделочную доску, а она даже не пыталась их вытереть.
Почему так больно? Почему так тяжело? Ведь она сделала правильный выбор. Защитила себя. Поставила границы. Тогда почему на душе так гадко?
Она отложила нож, вытерла руки о фартук и села за стол. Закрыла лицо руками и плакала. Долго. Горько. Не сдерживаясь.
Наконец слёзы закончились. Галина встала, умылась, вернулась к готовке. Закончила ужин, поела. Помыла посуду. Легла спать.
А утром проснулась и поняла, что чувствует себя легче. Будто что-то тяжёлое, что давило на грудь, исчезло. Будто она наконец-то отпустила то, что держала слишком долго.
—
К концу ноября Галина записалась на курсы английского языка. Она всегда хотела выучить английский, но никогда не находила времени. Теперь время было. Курсы проходили два раза в неделю, в библиотеке недалеко от дома. Там собиралась небольшая группа таких же женщин, как она. Пенсионерок, которые решили заняться собой.
Галина была самой тихой в группе. Сидела на задней парте, отвечала только когда спрашивали. Но ей нравилось. Нравилось учиться. Нравилось, что есть куда ходить, есть с кем общаться.
После одного из занятий к ней подошла женщина лет шестидесяти. Назвалась Ириной.
– Вы так внимательно слушаете, – сказала она. – Видно, что вам интересно.
– Да, интересно, – кивнула Галина.
– Я тоже люблю учиться. Всю жизнь хотела английский выучить. Всё руки не доходили. Работа, дети, внуки. А теперь вот, наконец, время появилось.
Они разговорились. Ирина оказалась бывшей учительницей математики. Рассказала, что недавно овдовела. Что тоже живёт одна. Что иногда бывает одиноко, но она старается не сидеть дома. Ходит на разные курсы, в театр, в музеи.
– Надо жить, – сказала она. – Пока живы, надо жить. Не сидеть же дома в четырёх стенах.
Галина согласилась. Надо жить. Она только начинала это понимать.
Они стали встречаться иногда после занятий. Пили чай в кафе, разговаривали. Ирина много рассказывала про свою жизнь, а Галина слушала. Про свою она почти не говорила. Не хотела. Не была готова.
Но однажды Ирина спросила:
– А ваш муж давно ушёл?
Галина кивнула.
– Год назад.
– Тяжело?
– Поначалу да. Сейчас легче.
– У меня тоже было тяжело, – призналась Ирина. – Особенно первые месяцы. Не знаешь, что с собой делать. Как жить дальше. Но потом понимаешь, что жизнь продолжается. Хочешь ты этого или нет.
Галина молчала. Она думала о том, что у неё было по-другому. Она не горевала по Андрею. Не скучала по нему. Не чувствовала пустоты. Она чувствовала облегчение. И это было странно. И неправильно. И стыдно.
– А у вас были хорошие отношения? – спросила Ирина.
Галина посмотрела на неё. Хотела соврать. Сказать, что да, были хорошие. Что они любили друг друга. Что жили счастливо. Так было бы проще. Так было бы привычнее.
Но она не соврала.
– Нет, – тихо сказала она. – Не были.
Ирина кивнула. Не стала расспрашивать. Просто сжала руку Галины и сказала:
– Тогда вам повезло.
Галина посмотрела на неё удивлённо.
– Почему?
– Потому что теперь у вас есть шанс начать заново. Жить так, как хотите вы. А не так, как хотел кто-то другой.
Эти слова засели в голове. Жить так, как хочешь ты. Галина долго думала о них. Думала о том, чего она хочет. И не могла найти ответа. Она так долго жила, как хотели другие, что забыла, чего хочет сама.
—
Декабрь пришёл с морозами и снегом. Галина любила зиму. Любила, как снег скрипит под ногами, как мороз щиплет щёки, как тихо становится на улице. Она стала больше гулять. Каждый вечер выходила на час-полтора. Ходила по парку, смотрела на заснеженные деревья, дышала холодным воздухом.
Иногда она думала о Светлане Фёдоровне. Интересно, как она там? Жива ли? Но потом отгоняла эти мысли. Это не её дело. Не её ответственность.
В середине декабря Галина получила письмо. Обычное бумажное письмо, в конверте, с печатью. От нотариуса. Она открыла его с опаской, прочитала. Светлана Фёдоровна составила завещание и указала Галину в качестве наследницы дома и всего имущества. В письме было сказано, что свекровь хотела бы поговорить с ней, обсудить этот вопрос. Просила приехать.
Галина положила письмо на стол и села. Значит, свекровь жива. Значит, справляется. Но теперь нашла новый способ давления. Завещание. Наследство. Дом.
Галина не нужен был этот дом. Совсем не нужен. Старый, полуразвалившийся, на окраине. Что она будет с ним делать? Продавать? Но кто купит такой дом? Ремонтировать? На какие деньги?
Нет. Это очередная манипуляция. Очередная попытка заставить Галину чувствовать себя обязанной. Заставить приехать, заставить поговорить, заставить согласиться.
Галина встала, взяла письмо и порвала его. Бросила в мусорное ведро. Потом пошла на кухню, заварила чай. Села у окна и стала смотреть на снег.
Она не поедет. Не будет разговаривать. Не будет ничего обсуждать. Пусть Светлана Фёдоровна оставит дом кому хочет. Галине он не нужен. Ей ничего от неё не нужно.
Она хочет только одного. Спокойствия.
—
Новый год Галина встретила одна. Она не стала никуда идти, никого приглашать. Просто приготовила себе немного еды, поставила на стол бутылку шампанского, включила телевизор. Смотрела праздничные передачи, слушала поздравления, а когда часы пробили полночь, налила себе шампанского и выпила за новый год. За новую жизнь. За себя.
Потом она встала, подошла к окну. За окном взрывались салюты. Яркие, цветные, красивые. Галина стояла и смотрела на них, и вдруг поймала себя на мысли, что улыбается. Просто так. Без причины.
Ей было хорошо. Спокойно. В первый раз за много лет она встретила Новый год без страха. Без напряжения. Без необходимости притворяться счастливой.
Она была одна. Но это было хорошо. Это было правильно.
—
Январь начался с оттепели. Снег таял, на дорогах была слякоть. Галина ходила на курсы, встречалась с Ириной, читала книги. Жила тихой, размеренной жизнью.
Однажды вечером ей позвонила незнакомая женщина. Представилась соседкой Светланы Фёдоровны. Сказала, что свекровь попала в больницу. Воспаление лёгких. Состояние тяжёлое. Спросила, может ли Галина приехать.
Галина сидела на диване с телефоном в руке и молчала. Внутри всё сжалось. Она не хотела ехать. Совсем не хотела. Но как не поехать? Это же больница. Это же болезнь. Может быть, Светлана Фёдоровна умирает. Может быть, это последний шанс увидеться.
Но зачем ей этот последний шанс? Что она скажет свекрови? О чём они будут говорить? О прошлом? О том, как Светлана Фёдоровна молчала, когда её сын бил Галину? О том, как она требовала, манипулировала, давила?
Нет. Галина не хотела этих разговоров. Не хотела видеть её. Не хотела быть рядом.
– Я не смогу приехать, – тихо сказала она.
– Как не сможете? – удивилась соседка. – Она же вас просила. Сказала, что вы единственная родная.
– Я не родная ей. И она не родная мне.
– Но вы же были женой её сына.
– Была. Но мой муж умер. И связь прервалась.
Соседка помолчала, потом сухо попрощалась и повесила трубку. Галина положила телефон на стол и закрыла лицо руками. Правильно ли она поступила? Может быть, надо было поехать? Может быть, это жестоко – отказываться?
Но она не могла. Просто не могла. Не хватало сил. Не хватало желания. Она уже отпустила эту часть своей жизни. Закрыла эту дверь. И не хотела её открывать снова.
Даже ради умирающей старухи.
—
Светлана Фёдоровна умерла через неделю. Соседка позвонила снова, сообщила о смерти. Спросила, будет ли Галина на похоронах.
– Нет, – ответила Галина.
– Вам не стыдно? – не выдержала соседка. – Она столько для вас сделала. А вы даже на похороны не пришли.
– Мне не стыдно, – спокойно ответила Галина и положила трубку.
Она не пошла на похороны. Не поехала на кладбище. Не отправила венок. Просто продолжала жить. Ходила на курсы, встречалась с Ириной, читала книги.
Иногда она думала о Светлане Фёдоровне. Думала о том, что, может быть, могло быть по-другому. Может быть, если бы свекровь была другой, они могли бы быть близки. Могли бы поддерживать друг друга. Быть семьёй.
Но Светлана Фёдоровна была не другой. Она была такой, какой была. И Галина не могла изменить прошлое. Могла только принять его и отпустить.
И она отпустила.
—
Прошло несколько месяцев. Весна пришла неожиданно тёплая. Галина открыла окна, впустила свежий воздух. Достала из шкафа зимние вещи, убрала их на антресоли. Достала лёгкие платья, которые не носила много лет.
Однажды утром она стояла у зеркала в прихожей и вдруг заметила, что выглядит по-другому. Лицо стало спокойнее. Глаза ярче. Она выпрямилась, расправила плечи. И впервые за много лет ей понравилось то, что она увидела в зеркале.
В тот день она пошла в парикмахерскую. Попросила мастера подстричь её по-новому. Короче, современнее. Мастер удивилась, но сделала, как просила. Когда Галина посмотрела в зеркало, почти не узнала себя. Но ей понравилось.
Потом она зашла в магазин и купила себе новое платье. Светло-синее, простое, но красивое. Такое, которое никогда бы не купила раньше. Андрей не любил, когда она носила яркие вещи. Говорил, что она слишком старая для этого. Что выглядит смешно.
Но Андрея больше не было. И Галина могла носить то, что хотела.
Дома она надела новое платье, посмотрела на себя в зеркало. Улыбнулась.
Да. Это была она. Новая Галина. Та, которая имеет право на свою жизнь. Та, которая не боится. Та, которая свободна.
—
В мае Ирина предложила поехать вместе на экскурсию в Суздаль. Галина сначала засомневалась. Она никогда никуда не ездила. Даже в соседние города. Андрей не любил путешествия. Говорил, что дома лучше.
Но теперь Андрея не было. И никто не мог сказать Галине, что ей делать.
– Поехали, – сказала она. – Я согласна.
Они поехали на два дня. Остановились в маленькой гостинице, ходили по музеям, церквям, гуляли по старым улочкам. Галина смотрела на древние здания, на купола церквей, на реку, и чувствовала, что внутри что-то меняется. Она будто просыпалась после долгого сна.
Вечером они сидели на берегу реки, смотрели на закат. Ирина рассказывала что-то про своих внуков, а Галина слушала и думала о своей жизни.
Она прожила пятьдесят восемь лет. Большую часть из них в страхе, в боли, в напряжении. Но теперь всё это закончилось. Она свободна. У неё впереди ещё много лет. Может быть, десять. Может быть, двадцать. Может быть, больше. И она может прожить их так, как хочет.
Она может путешествовать. Учиться. Встречаться с людьми. Радоваться мелочам. Просто жить.
Без страха. Без боли. Без давления.
– О чём задумалась? – спросила Ирина.
– О жизни, – улыбнулась Галина.
– И какие выводы?
– Что она только начинается.
Ирина рассмеялась.
– Вот и правильно. Никогда не поздно начать заново.
Они вернулись домой усталые, но довольные. Галина зашла в квартиру, разделась, прошла на кухню. Поставила чайник, села у окна. За окном темнело. Город засыпал.
В квартире было тихо, пусто и спокойно. Впервые за много лет. И это спокойствие было дороже любой иллюзии родства.
Галина налила себе чаю, взяла книгу и устроилась поудобнее на диване. Открыла страницу и начала читать. Читала долго, медленно, наслаждаясь каждым словом.
А за окном наступала ночь. Тихая. Спокойная. Её ночь. Её жизнь. Её свобода.
—
Лето пришло жаркое. Галина почти каждый день гуляла в парке, встречалась с Ириной, ходила на курсы. Жизнь текла размеренно, спокойно.
Однажды, возвращаясь с курсов, она зашла в цветочный магазин. Просто так, без причины. Посмотрела на цветы, выбрала небольшой фикус в горшке. Раньше она никогда не держала дома цветов. Андрей говорил, что это лишний мусор. Что от них только грязь.
Но теперь она могла держать дома всё, что хотела.
Дома она поставила фикус на подоконник в большой комнате. Полила его, протерла листья. Потом отошла и посмотрела. Маленький зелёный фикус на белом подоконнике. Живой. Растущий.
Как символ.
Галина улыбнулась и пошла на кухню. Приготовила себе ужин, поела, помыла посуду. Потом села у окна с чашкой чая и стала смотреть на улицу.
Жизнь продолжалась. Обычная, повседневная, спокойная. Её жизнь. Та, которую она выбрала сама. Та, в которой она имела право на своё мнение, на свои чувства, на свои решения.
Она больше не боялась. Больше не чувствовала вины. Больше не несла на себе груз чужих ожиданий.
Она была свободна.
И это было самое ценное, что у неё было.
—
Осень вернулась с дождями и холодами. Галина надела тёплый свитер, заварила чай с мятой, села у окна. За окном шёл дождь. Мелкий, тихий, успокаивающий.
Она думала о прошлом году. О том, как Светлана Фёдоровна пришла к ней и потребовала помощи. О том, как Галина впервые в жизни сказала «нет». О том, как это было страшно и тяжело.
Но она не жалела. Совсем не жалела.
Она сделала правильный выбор. Защитила себя. Отстояла своё право на собственную жизнь.
И теперь эта жизнь принадлежала только ей.
Галина допила чай, встала, подошла к окну. Посмотрела на дождь, на серое небо, на мокрые деревья. И вдруг почувствовала благодарность. Благодарность за этот дождь. За эту тишину. За это спокойствие.
За то, что она жива. За то, что она свободна. За то, что у неё есть будущее.
Она повернулась, прошла на кухню. Открыла холодильник, достала продукты. Начала готовить ужин. Резала овощи, мешала что-то на сковородке, напевала себе под нос какую-то мелодию.
Жизнь продолжалась. Простая, тихая, спокойная. Но это была её жизнь. И этого было достаточно.
Однажды вечером Галина сидела на диване, смотрела телевизор. Показывали какой-то фильм. Старый советский фильм о любви. О том, как мужчина и женщина встретились, полюбили друг друга, поженились и жили долго и счастливо.
Галина смотрела и думала, что в жизни не бывает так просто. В жизни всё сложнее, запутаннее, больнее. В жизни люди встречаются, любят, но не всегда это приводит к счастью. Иногда это приводит к боли. К страху. К разрушению.
Но это не значит, что надо отказываться от жизни. Это не значит, что надо бояться любить, доверять, открываться. Это просто значит, что надо быть осторожнее. Внимательнее к себе. К своим чувствам. К своим границам.
Галина выключила телевизор и пошла на кухню. Налила себе воды, выпила медленно. Посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Пора спать.
Она прошла в спальню, легла в кровать, укрылась одеялом. Лежала в темноте и слушала тишину. Раньше эта тишина пугала её. Казалась пустой, холодной, одинокой. Теперь она её успокаивала.
Галина закрыла глаза и подумала о завтрашнем дне. Утром она пойдёт в магазин, купит продуктов. Потом приготовит обед. Потом, может быть, позвонит Ирине, договорятся встретиться. Или просто посидит дома, почитает книгу.
Обычный день. Спокойный. Простой.
И это было хорошо.
—
Зима вернулась со снегом и морозами. Галина любила смотреть, как снег ложится на деревья, на крыши домов, на дороги. Любила выходить на прогулку рано утром, когда снег ещё не тронут, и оставлять на нём свои следы.
Перед Новым годом она снова украсила квартиру. Купила маленькую ёлку, повесила на неё игрушки. Старые, ещё советские, которые хранились в коробке на антресолях. Она давно их не доставала. Андрей не любил украшать квартиру. Говорил, что это лишняя суета.
Но теперь она могла делать то, что хотела.
Ёлка стояла в углу большой комнаты и пахла хвоей. Галина включила гирлянду, села на диван и стала смотреть на огоньки. Они мигали медленно, размеренно, завораживающе.
Галина подумала, что это будет второй Новый год без Андрея. Второй год её новой жизни. И ей было хорошо. Спокойно. Она не скучала по нему. Не жалела о том, что его нет. Она просто жила. Дальше. Своей жизнью.
Телефон зазвонил. Галина взяла его, посмотрела на экран. Ирина.
– Галь, привет! Слушай, у меня предложение. На Новый год собирается компания, несколько человек с наших курсов. Хотим встретить вместе. Не дома, а в кафе. Ты придёшь?
Галина задумалась. Раньше она бы отказалась. Сказала бы, что не хочет, что ей неудобно, что она привыкла встречать Новый год дома. Но сейчас ей вдруг захотелось согласиться.
– Приду, – сказала она.
– Отлично! Тогда жду тебя тридцать первого, в восемь вечера. Адрес кафе скину.
– Хорошо.
Галина положила телефон и улыбнулась. Значит, в этом году она встретит Новый год не одна. Это было приятно.
Тридцать первого декабря Галина встала рано. Сделала уборку, приготовила себе завтрак, съела его не спеша. Потом достала из шкафа то самое светло-синее платье, которое купила весной. Погладила его, повесила на вешалку.
Вечером она надела платье, сделала причёску, накрасилась. Посмотрела на себя в зеркало и снова не узнала. Эта женщина в зеркале выглядела моложе, свежее, живее. И счастливее.
Да. Счастливее.
Галина взяла сумку, надела пальто и вышла из квартиры. На улице было холодно, но она не замерзла. Шла быстро, уверенно. Добралась до кафе за двадцать минут.
Ирина уже ждала её у входа вместе с несколькими женщинами. Все они улыбались, здоровались, обнимались. Галина почувствовала себя частью чего-то большого, тёплого, настоящего.
Они вошли в кафе, сели за большой стол у окна. Заказали еду, шампанское. Разговаривали, смеялись. Галина сидела и слушала, иногда вставляла реплики. Ей было хорошо. Легко. Спокойно.
Когда часы пробили полночь, все встали, подняли бокалы.
– За новый год! – сказала Ирина.
– За новый год! – подхватили остальные.
– За новую жизнь, – тихо добавила Галина и выпила.
Они сидели в кафе до двух часов ночи. Потом разошлись по домам. Галина шла по ночному городу одна, но не чувствовала одиночества. Она была частью этого мира. Частью этих людей. Частью этой жизни.
Дома она разделась, легла в кровать. Лежала и думала о прошедшем годе. О том, сколько всего произошло. Сколько она изменилась. Сколько отпустила. Сколько нашла.
И впереди был ещё целый год. Целая жизнь. Полная возможностей. Полная надежды.
Галина улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Заснула спокойно, без тревог, без кошмаров.
Впервые за много лет.
—
Январь прошёл быстро. Галина продолжала ходить на курсы, встречалась с Ириной и её подругами. Они стали регулярно собираться вместе. То в кафе, то у кого-то дома. Разговаривали о жизни, о книгах, о планах.
Галина почти не думала о прошлом. Оно стало далёким, почти нереальным. Как будто это была жизнь другого человека. Не её.
Иногда, проходя мимо зеркала, она ловила своё отражение и удивлялась. Кто эта женщина? Эта спокойная, уверенная, улыбающаяся женщина? Неужели это она, Галина, которая столько лет жила в страхе?
Да. Это была она. Новая Галина. Та, которая научилась говорить «нет». Та, которая защитила себя. Та, которая взяла свою жизнь в свои руки.
В феврале Ирина предложила записаться на курсы рисования.
– Давай попробуем, – сказала она. – Всегда хотела научиться рисовать. А вместе веселее.
Галина согласилась. Почему бы и нет? Она никогда не рисовала. Даже в детстве. Но, может быть, это будет интересно.
Курсы проходили по субботам. Они приходили в маленькую студию, брали мольберты, краски, кисти. Преподаватель показывал, как смешивать цвета, как накладывать мазки, как создавать формы.
Галина рисовала неуверенно, неумело. Её рисунки получались корявыми, странными. Но ей было всё равно. Ей нравился сам процесс. Нравилось чувствовать кисть в руке. Видеть, как краска ложится на холст. Создавать что-то своё.
Однажды преподаватель подошёл к её мольберту, посмотрел на рисунок.
– Интересно, – сказал он. – Очень свободно. Без страха. Продолжайте в том же духе.
Без страха. Галина улыбнулась. Да. Теперь она жила без страха.
—
Весна пришла ранняя, тёплая. Снег растаял быстро, на деревьях появились первые почки. Город просыпался после долгой зимы.
Галина открыла окна, впустила свежий воздух. Достала из шкафа лёгкие вещи. Посмотрела на фикус на подоконнике. Он вырос, окреп, выпустил новые листья.
Как и она.
В марте Галина праздновала свой день рождения. Пятьдесят девять лет. Ирина настояла, чтобы они отметили. Собрались у неё дома, человек десять. Все женщины примерно одного возраста. Все с похожими историями. Все начинающие новую жизнь.
Они сидели за столом, ели торт, пили чай, разговаривали. Галина смотрела на них и думала, что нашла то, чего ей не хватало всю жизнь. Поддержку. Понимание. Принятие.
Эти женщины не судили её. Не требовали от неё ничего. Просто были рядом. И этого было достаточно.
Когда гости разошлись, Ирина обняла Галину.
– Ты такая изменилась, – сказала она. – Когда мы познакомились, ты была такая тихая, замкнутая. А сейчас… сейчас ты просто светишься.
Галина улыбнулась.
– Я просто научилась жить.
– Научилась жить, – повторила Ирина. – Как просто звучит. А на самом деле это самое сложное.
Да. Самое сложное. Но Галина справилась. Она научилась жить. Научилась быть собой. Научилась защищать себя.
И это было её самой большой победой.
—
Лето было жарким. Галина почти каждый день гуляла в парке, читала на скамейке, кормила птиц. Иногда встречалась с Ириной, иногда была одна. И то, и другое было хорошо.
Однажды, сидя на скамейке, она увидела молодую пару. Они шли, держась за руки, смеялись. Были счастливы. Галина смотрела на них и думала о себе. О своей молодости. О том, как она тоже когда-то верила в счастье. В любовь. В то, что всё будет хорошо.
Но не было. Было больно, страшно, одиноко.
Но теперь это закончилось. Теперь у неё другая жизнь. Без боли. Без страха. Без иллюзий.
Может быть, это не то счастье, о котором она мечтала в молодости. Но это её счастье. Настоящее. Честное. Заслуженное.
Галина встала со скамейки и пошла домой. Шла медленно, не торопясь. Смотрела на людей, на дома, на небо. Думала о том, что жизнь продолжается. Что впереди ещё много дней, недель, месяцев. Может быть, лет.
И она хочет прожить их хорошо. Спокойно. Честно. Свободно.
Без оглядки на прошлое. Без страха перед будущим.
Просто жить. Здесь. Сейчас. В этом моменте.
—
Осень вернулась с прохладой и дождями. Галина надела тёплый кардиган, заварила чай. Села у окна и стала смотреть на улицу.
Прошло почти два года с тех пор, как Светлана Фёдоровна пришла к ней и потребовала помощи. Почти два года с тех пор, как Галина сказала «нет».
Она больше не думала об этом каждый день. Не чувствовала вины. Не сомневалась в своём решении.
Она сделала то, что было правильно для неё. Защитила себя. Отстояла своё право на собственную жизнь.
И это было самым важным.
Телефон зазвонил. Галина взяла его. Ирина.
– Галь, привет! Слушай, у меня новость. Помнишь, я говорила, что хочу куда-нибудь поехать? Ну вот, я решилась. Еду в Санкт-Петербург на неделю. Хочешь со мной?
Галина задумалась. Санкт-Петербург. Она никогда там не была. Всегда хотела, но не было возможности. Андрей не любил путешествия. А потом не было денег. А потом было некогда. А потом… потом просто не было жизни.
Но теперь жизнь была.
– Хочу, – сказала Галина. – Когда?
– Через две недели. Успеешь собраться?
– Успею.
Они договорились о деталях и попрощались. Галина положила телефон и улыбнулась. Санкт-Петербург. Город на Неве. Эрмитаж. Дворцы. Мосты.
Она поедет. Увидит всё это. Будет ходить по улицам, смотреть на здания, дышать воздухом другого города.
Будет жить.
—
Поездка была удивительной. Они с Ириной останавливались в маленькой гостинице в центре, каждый день ходили в музеи, гуляли по набережным. Галина смотрела на Неву, на разводные мосты, на белые ночи (хотя уже были чёрные – осень всё-таки). Смотрела и чувствовала, что внутри что-то расширяется. Что мир больше, чем она думала. Что возможностей больше. Что жизнь полнее.
В последний вечер они сидели в кафе у окна. За окном шёл дождь. Мелкий, тихий, питерский.
– Знаешь, – сказала Ирина, – я рада, что мы познакомились. Ты хороший человек, Галя. Сильный.
Галина покачала головой.
– Я не сильная. Просто научилась защищать себя.
– Это и есть сила, – возразила Ирина. – Защищать себя. Говорить «нет». Жить так, как хочешь ты, а не кто-то другой.
Галина задумалась. Может быть, Ирина права. Может быть, это и есть сила. Не в том, чтобы терпеть, молчать, подчиняться. А в том, чтобы защищать себя, отстаивать свои границы, жить своей жизнью.
– Спасибо, – тихо сказала она.
– За что?
– За то, что ты есть. За то, что ты рядом. За то, что ты понимаешь.
Ирина улыбнулась и сжала её руку.
– Мы же подруги. Настоящие.
Да. Подруги. Настоящие.
—
Они вернулись домой уставшие, но счастливые. Галина вошла в квартиру, разделась, прошла по комнатам. Всё было на своих местах. Тихо, чисто, спокойно.
Её дом. Её пространство. Её жизнь.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Пока вода закипала, подошла к окну. За окном был вечер. Город засыпал. Окна домов светились мягким светом.
Галина думала о прошлом. О том, какой долгой и тяжёлой была дорога сюда. К этому спокойствию. К этой свободе.
Но она прошла эту дорогу. Дошла до конца. И теперь могла дышать полной грудью.
Чайник закипел. Галина заварила чай, налила в свою любимую голубую чашку. Добавила сахар, перемешала. Села за стол.
Пила чай медленно, маленькими глотками. Думала о завтрашнем дне. О том, что она будет делать. Может быть, пойдёт в парк. Может быть, позвонит Ирине. Может быть, просто посидит дома, почитает книгу.
Всё это было её выбором. Её решением. Её жизнью.
И никто больше не мог диктовать ей, что делать. Никто не мог требовать, давить, манипулировать.
Она была свободна.
Галина допила чай, помыла чашку. Прошла в спальню, легла в кровать. Укрылась одеялом, закрыла глаза.
В квартире было тихо, пусто и спокойно. Впервые за много лет. И это спокойствие было дороже любой иллюзии родства.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько ей осталось. Десять лет? Двадцать? Больше? Меньше?
Но это было неважно. Важно было то, что эти годы принадлежат ей. Только ей.
И она проживёт их так, как хочет.
Без страха. Без боли. Без оглядки.
Свободно.
Галина улыбнулась в темноте и уснула.
Спокойно.
—
**Эпилог**
Прошло ещё полгода. Галине исполнилось шестьдесят. Она отметила день рождения с Ириной и подругами, в том же кафе, где они встречали Новый год.
Жизнь шла своим чередом. Курсы английского, курсы рисования, встречи с подругами, прогулки в парке. Иногда поездки в другие города. Иногда просто тихие вечера дома с книгой и чаем.
Галина больше не думала о прошлом. Оно отпустило её. Или она отпустила его. Без разницы.
Она жила настоящим. Здесь. Сейчас. В этом моменте.
И это было хорошо.
Однажды весенним вечером она сидела у окна и смотрела на улицу. На улице гуляли люди, играли дети, цвели деревья.
Галина думала о том, что жизнь удивительная штука. Иногда она бывает жестокой, несправедливой, больной. Но иногда она даёт второй шанс. Шанс начать заново. Шанс стать собой. Шанс обрести то, о чём даже не мечтал.
Спокойствие.
Простое, тихое, но такое важное спокойствие.
Галина улыбнулась и подумала, что, может быть, это и есть счастье. Не громкое, не яркое, не захватывающее. Просто спокойное. Настоящее.
Её счастье.
Она встала, налила себе чаю, вернулась к окну. Села, прижав чашку к груди, и продолжила смотреть на улицу.
Жизнь продолжалась. За окном. И внутри неё.
