— Петя, это что у нас на балконе делает мой фикус?
Мария поставила на тумбу в прихожей два тяжёлых пакета, захлопнула локтем дверь и несколько секунд просто смотрела вперёд, не понимая, что именно её так ударило по глазам. Потом поняла. Из комнаты тянулась полоска земли, рассыпанной по полу, а в открытой балконной двери теснились её горшки — большой фикус, две орхидеи, розмарин, старая герань, которую она ещё от мамы привезла. Всё это было выставлено туда так плотно, будто кто-то за десять минут решил превратить балкон в теплицу.
— А, пришла, — донеслось из комнаты.
Пётр вышел в коридор с таким видом, будто ничего особенного не произошло. За ним показалась Нина Васильевна — в кофте с люрексом, с поджатыми губами, держа в руках подушку из их гостиной. Подушка была Мариина. Та самая, которую она покупала под цвет штор.
— Я спрашиваю: почему мои цветы стоят на балконе? — повторила Мария.
— Потому что им там самое место, — спокойно ответила свекровь, даже не моргнув. — Они полкомнаты занимали. А мне где жить?
Мария медленно перевела взгляд на Петра.
— Что значит — где жить?
И вот тут Пётр, видимо, решил, что тянуть незачем. Расправил плечи, шагнул ближе и выдал всё разом, громко, раздражённо, словно это не он должен был объясняться, а она мешала ему делать доброе дело.
— Нет, дорогая моя! Моя мать будет жить с нами и твоё слово тут вообще не считается! Мама продала свою квартиру в деревне, чтобы помочь моей сестре, так что теперь она будет жить в нашей гостиной! Я уже перенес твои цветы на балкон! И не смей возражать, это моя мать!
Он почти кричал. Нина Васильевна при этом стояла рядом с сумками — двумя клетчатыми баулами и старым чемоданом — и смотрела на Марию с каким-то уже готовым недовольством, будто невестка успела провиниться тем, что вообще удивилась.
Мария даже не сразу нашлась, что ответить. Весь день она бегала по магазинам: после работы заехала в супермаркет, потом забрала заказ в аптеке, потом купила мясо у знакомого продавца. Домой она ехала с простой мыслью — разобрать продукты, поставить чайник, возможно, закончить отчёт по работе. А вернулась в квартиру, где без неё уже всё решили. Её цветы переставили. Вещи из гостиной, похоже, сдвинули. И свекровь уже стояла тут, словно всегда имела право войти и остаться.
— Ты с ума сошёл? — спросила она наконец.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я пытаюсь понять, что происходит. Почему твоя мать с вещами стоит у нас дома и почему ты говоришь со мной так, будто я тут вообще никто?
— Да потому что тянуть нечего! — вспыхнул Пётр. — У мамы беда. Она осталась без жилья. И я не собираюсь обсуждать с тобой, можно ей у нас пожить или нет.
— Не «пожить», а жить, судя по чемоданам.
— Ну и что? Месяц, два, сколько надо.
— В двухкомнатной квартире? Без моего согласия?
Нина Васильевна фыркнула.
— Ой, тоже мне квартира. Не дворец, конечно, но в тесноте да не в обиде. Раньше и по пять человек в одной комнате жили, не разваливались.
— Раньше и керосинками пользовались, — отрезала Мария, не глядя на неё. — Пётр, объясни нормально: почему ты не позвонил мне хотя бы?
— Потому что не видел смысла спрашивать очевидное.
— Очевидное для кого?
— Для нормального человека, у которого есть сердце. Для сына, у которого мать осталась без крыши над головой.
— У меня есть сердце, Петя, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Но ещё у меня есть квартира, в которой я живу, работа, после которой я хочу приходить домой, а не в общежитие, и муж, который, оказывается, считает, что может заселять сюда кого угодно без разговора со мной.
— Кого угодно?! — вскинулась Нина Васильевна. — Я, значит, «кто угодно»?
— Для меня — человек, которого я не приглашала к нам жить.
— Маш, следи за словами, — резко сказал Пётр.
— А ты следи за поступками.
Он шумно выдохнул и провёл ладонью по волосам. На виске у него дёргалась жилка — верный признак, что сейчас он пойдёт в атаку ещё грубее.
— Мама продала дом в деревне, чтобы помочь Ленке, — сказал он. — У Ленки трое детей, ей надо было закрыть срочные долги. Ты вообще понимаешь, что там ситуация тяжёлая?
— Я понимаю одно: твоя мать отдала своё жильё твоей сестре и теперь ты решил компенсировать это за мой счёт.
— За наш счёт.
Мария коротко усмехнулась.
— За наш? Очень интересно. А где было это «наш», когда ты выносил мои цветы на балкон?
Пётр дёрнул плечом, будто спор идёт о сущей ерунде.
— Нашёл из-за чего трагедию. Подумаешь, цветы. Поставил и поставил.
— Это не про цветы.
— Да конечно, не про цветы, — вмешалась свекровь. — Просто я тебе никогда не нравилась, вот и всё. С первого дня нос воротила. Всё тебе не так: и как я говорю, и что у меня привычки деревенские, и что я, видите ли, к сыну часто приезжаю.
Мария посмотрела на неё уже прямо.
— Нина Васильевна, вы нечасто приезжаете. Вы часто командуете.
— Вот благодарность за всё!
— За что именно? За то, что вы в прошлый раз переставили мне всю кухню и сказали, что я неправильно храню крупы? Или за то, что вынесли вердикт, будто я «не умею держать дом», потому что у меня в выходной раковина стояла не пустая?
— Маша! — рявкнул Пётр. — Хватит уже!
Когда они познакомились, Марии было двадцать шесть. Она тогда работала офис-менеджером в небольшой строительной фирме, жила с родителями и мечтала только об одном — о своей спокойной взрослой жизни, без вечных отчётов кому и во сколько она ушла. Пётр казался именно таким билетом в нормальную самостоятельность. Весёлый, говорливый, не ленивый, с руками из нужного места, он работал мастером по мебели на заказ, умел и полку повесить, и шкаф собрать, и в целом создавал впечатление человека бытово надёжного. Женились они быстро. Через год после свадьбы родители Марии помогли им купить эту двухкомнатную квартиру: отец внёс большую часть первого взноса, мать настояла, что пока молодым тяжело, они будут помогать и с ипотекой. Формально жильё оформили на Марию, потому что именно на её имя одобрили кредит вместе с созаёмщиком-отцом. Пётр поначалу обещал, что со временем возьмёт на себя всё. Только вот времени прошло почти три года, а большую часть ежемесячного платежа по-прежнему переводил Марии отец. Пётр то задерживал деньги, то жаловался на неровную работу, то вдруг влезал в «важные» расходы для своей родни.
С Леной история тянулась давно. Старшая сестра Петра жила на широкую ногу, не особенно соотнося желания с возможностями, вечно попадала в долги, потом плакала, что дети не виноваты, и кто-то должен был её выручать. Сначала выручала Нина Васильевна. Подкидывала деньги с пенсии, продавала кур, потом и вовсе влезла в кредиты. Потом Пётр. Несколько раз Мария находила дома квитанции о переводах по двадцать, по тридцать тысяч и устраивала мужу разговоры. Он отвечал одно и то же:
— Это последний раз. Ну не могу я их бросить.
Последний раз, разумеется, не наступал. И вот, судя по всему, случился закономерный финал: Нина Васильевна продала свой дом в посёлке, чтобы помочь дочери, а дочь, вероятно, деньги благополучно спустила или вложила в очередную сомнительную затею. Дом исчез. А жить теперь надо было почему-то здесь.
— Ты хотя бы понимаешь, что это не решение? — спросила Мария. — У вашей семьи опять случилась беда, и решать её вы опять собрались мной.
— Никто тобой ничего не решает, — сказал Пётр. — Мы просто помогаем маме.
— «Мы»? Нет, Петя. Пока что помогаешь ты. Моей жизнью.
— Хватит говорить так, будто я тебя предал.
— А это что?
Он окинул взглядом комнату за её спиной, где уже явно что-то переставили. Их небольшой диван сдвинули к стене, журнальный столик исчез, рядом с телевизором стоял свекровин пакет с тапками и банками. Всё выглядело так, будто Нина Васильевна не «пока поживёт», а въехала всерьёз и надолго.
— Мама не на улице, и всё, — отрезал Пётр. — Вот это сейчас главное.
— А то, что ты меня даже не спросил, не главное?
— Нет! — рявкнул он вдруг так, что Мария даже вздрогнула. — Потому что ты бы начала свои обычные выкрутасы, разговоры, недовольное лицо. А у меня нет времени с тобой спорить, когда человеку нужна помощь.
— Не называй это помощью, — тихо сказала Мария. — Это самоуправство.
Нина Васильевна уже устроилась на диване и смотрела на них оттуда, как зритель в первом ряду. Потом, словно между делом, заметила:
— И вообще, Маша, тебе полезно будет поменьше командовать. А то молодая ещё, а везде своё слово вставляешь. Муж сказал, мать будет жить — значит, будет. Что тут обсуждать?
Мария повернулась к ней всем корпусом.
— Обсуждать тут будут всё, что касается этой квартиры.
— Ну да, конечно. Ты ж у нас теперь барыня.
— Нет, — сказала Мария. — Просто человек, которого надо было спросить.
Пётр хлопнул ладонью по косяку.
— Я тебе уже всё сказал. Мама остаётся. Перестань устраивать сцену.
— Это я устраиваю сцену?
— Да! Потому что нормальная жена сначала вошла бы в положение, а не считала, сколько горшков с цветами у неё отняли.
Мария глубоко вдохнула. Потом поставила пакеты из магазина прямо на пол и медленно прошла в комнату. Заглянула на балкон. Там действительно стояли не только цветы. Туда же вынесли её складной стеллаж с книгами по дизайну, коробку с рукодельными мелочами, плед и даже лампу. Видимо, освобождали место «для мамы». У Марии в груди стало холодно. Всё это делали без неё, за неё, как будто она школьница, которая вернётся и просто привыкнет.
— Пётр, — сказала она уже совсем спокойно, а от этого ещё жёстче. — Верни мои вещи на место.
— Нет.
— Что значит — нет?
— То и значит. Мама будет жить в гостиной. Точка.
— Это не гостиная, а наша общая комната.
— Теперь будет мамина.
— А моя?
— А ты в спальне живёшь, если ты не забыла.
Спальней они называли вторую, маленькую комнату, где стояла кровать и узкий шкаф. Но вся их жизнь крутилась вокруг большой комнаты: там Мария работала с ноутбуком, там стояли её цветы, там они смотрели телевизор, принимали гостей, просто жили. По сути Пётр сейчас отрезал половину квартиры и без стеснения отдавал её матери.
— И сколько это продлится? — спросила Мария.
— Сколько понадобится.
— Месяц?
— Может, месяц.
— Два?
— Может, два. Какая разница?
— Большая.
— Да почему?! — снова сорвался он. — Почему тебе обязательно надо из любой человеческой ситуации делать торговлю метрами?
Вот тут Мария уже не сдержалась.
— Потому что это не абстрактные метры, Пётр! Это моя жизнь, мой дом, мои вещи, мой порядок! И потому что я прекрасно знаю, как это бывает у вас: «на пару недель», а потом на полгода. «Немного помочь», а потом на постоянной основе. «Только временно», а потом все делают вид, что так и надо!
Нина Васильевна встала.
— А я, по-твоему, прям мечтаю у вас жить? — сказала она с оскорблённым лицом. — Я, между прочим, в своём доме хозяйкой была. Да, продала. Да, дочери помогла. Потому что дети — это святое.
— Вот и живите теперь у той дочери, которой помогли, — ответила Мария.
Пётр развернулся к ней так резко, что пакет на тумбе чуть не упал.
— Ты совсем уже?
— Нет. Я просто говорю очевидное.
— У Лены тесно.
— А у нас просторно?
— У вас нет детей, — вставила Нина Васильевна с таким видом, будто это был железный аргумент. — Вам двоим места выше крыши.
Мария посмотрела на неё, потом на мужа.
— Ты тоже так считаешь?
— Я считаю, что сейчас не время цепляться за квадратные метры.
— То есть да. Ты так считаешь.
Именно в этот момент внутри у Марии окончательно что-то встало на место. Раньше она ещё надеялась, что Пётр, если чуть остынет, услышит. Что увидит, как это выглядит со стороны. Но нет. Он стоял перед ней не как муж, который попал между двух огней, а как человек, уже принявший решение и уверенный в своём праве ломать её жизнь ради очередного спасения родни.
Она молча достала телефон из кармана куртки.
— Ты кому собираешься звонить? — насторожился Пётр.
— Пока никому.
— Даже не вздумай устраивать театр.
— Театр ты уже устроил без меня.
Она прошла на кухню под предлогом разобрать пакеты, но на самом деле ей нужно было пару минут, чтобы не сорваться в бессмысленный крик. Кухня у них была маленькая, но именно там Мария всегда могла собраться. Она положила молоко в холодильник, поставила мясо на стол, вымыла руки. Из комнаты доносились голоса Петра и его матери. Свекровь уже рассуждала о том, что диван надо развернуть иначе, а тюль в большой комнате слишком светлая и «непрактичная». Будто поселилась здесь не полчаса назад, а получила в пожизненное владение.
Мария слушала и очень ясно понимала: если сейчас отступит, дальше отступать придётся постоянно. Нина Васильевна начнёт вставать раньше всех и греметь кастрюлями. Переставит посуду. Будет заходить к ним в спальню без стука. Пётр станет просить потерпеть. Потом попросит и Лене помочь чем-нибудь. Потом начнут обсуждать, что, может быть, Нине Васильевне даже лучше прописаться временно у них. Всё это уже было в зародыше в одной только фразе «и это не обсуждается».
Вечер прошёл отвратительно. Мария отказалась ужинать вместе, свекровь надулась, Пётр ходил по квартире злой и важный, как человек, совершивший моральный подвиг. Спать он попытался лечь как ни в чём не бывало рядом с Марией, но она сказала:
— Иди в большую комнату. Раз уж там теперь коммуналка, привыкай.
— Ты издеваешься?
— Нет. Просто не хочу сейчас тебя видеть.
Он ещё покричал, что она перегибает, что ведёт себя как эгоистка, потом ушёл, хлопнув дверью спальни не театрально, а скорее от злости, что её не удалось продавить. Мария почти не спала. Слушала, как свекровь кашляет в соседней комнате, как Пётр ходит по квартире, как на балконе шуршит от сквозняка её пакет с землёй. Утром было ещё хуже.
Нина Васильевна уже в семь поставила чайник и начала что-то жарить на кухне, будто всегда там жила. Когда Мария вышла, свекровь даже не подумала спросить, удобно ли ей. Наоборот, сказала:
— Я тут немного специи твои переложила. У тебя всё как-то без системы.
Мария промолчала.
На второй день свекровь переставила в ванной её уходовые средства, потому что «бутылочек слишком много». На третий сделала замечание, что Мария поздно пришла с работы и мужу «жена должна суп варить, а не по офисам сидеть». Пётр на все жалобы отвечал одинаково:
— Ну потерпи ты. Мама не со зла.
Точка пришла вечером третьего дня. Мария вернулась чуть раньше и услышала ещё с лестничной площадки голос Нины Васильевны:
— Я тебе говорю, не тяни. Надо и Ленке ещё помочь, а то ей опять за садик нечем платить.
— Да понимаю я, мам, — отвечал Пётр. — Но пока с Машей надо разобраться. Она как с цепи сорвалась.
Мария открыла дверь и вошла. Пётр сидел на кухне, Нина Васильевна напротив. На столе стояли чашки, колбаса, открытый блокнот. Они оба подняли глаза.
— С чем это надо со мной разобраться? — спросила Мария.
— Опять начинаешь? — сразу поморщился Пётр.
— Нет, это ты продолжай. Очень интересно.
Нина Васильевна вдруг заявила почти ласково:
— Машенька, ну чего ты злишься? Всё же можно по-семейному решить. Вот если бы ты меньше упиралась, всем было бы легче.
— Кому всем? Вам?
— Нам. Семье.
— Моей семье сейчас было бы легче, если бы вы не распоряжались моей квартирой, как своей.
Пётр стукнул кружкой по столу.
— Сколько можно одно и то же! Твоя квартира, твоя квартира! Ты что, забыла, что замужем?
— Нет. Зато ты забыл, что женат.
— Я как раз прекрасно помню. И поэтому говорю тебе в последний раз: веди себя нормально.
— А если нет?
— А если нет, то не раскачивай лодку, которую я и так пытаюсь удержать. Поняла?
Мария поставила сумку на стул.
— Лодку ты удерживаешь за счёт моих нервов и моих метров.
— Ну и что, я здесь хозяин! — заорал он неожиданно так громко, что Нина Васильевна даже замерла на секунду. — Поняла? Я! И я решаю, кто будет жить с нами, а кто нет!
Вот это и было то самое. Фраза, после которой дальше уже действительно стало нечего обсуждать. Не из-за громкости даже. А потому, что в этих словах Пётр вытащил наружу всё, что думал на самом деле. Не «мы решим». Не «давай поговорим». Не «маме плохо». А простое и наглое: я хозяин. Здесь. В квартире, где первый взнос дал отец Марии, где ипотеку платят в основном её родители, где Пётр чувствовал себя главным только потому, что привык, что жена многое терпит.
Мария взяла телефон прямо при нём.
— Ты что делаешь? — спросил он уже настороженно.
— Звоню отцу.
— Только попробуй.
— Уже пробую.
Отец ответил быстро.
— Пап, можешь приехать? — сказала Мария, стараясь говорить без дрожи. — Сейчас. Да. Домой. Нет, я потом объясню. Просто приезжай.
Пётр вскочил.
— Ты совсем рехнулась? При чём тут твой отец?
— При том, что ты только что объявил себя хозяином в квартире, за которую он платит.
Нина Васильевна вмешалась сразу:
— Ой, начинается. Сейчас папочка приедет и будет права качать? Тридцать лет бабе, а всё к родителям бегает.
Мария посмотрела на неё так, что свекровь даже осеклась.
— А вы, Нина Васильевна, шестьдесят два года прожили и всё равно приехали жить к сыну, которого втянули в свои проблемы. Так что не вам меня попрекать родителями.
Отец приехал действительно быстро. Через сорок минут. Высокий, широкоплечий, седой, в рабочей куртке. Юрий Михайлович никогда не был человеком крика. Тем хуже для тех, кто заставлял его вмешиваться. Он зашёл в квартиру, поздоровался только с дочерью и окинул взглядом комнату, балкон, сумки Нины Васильевны, Петра, который уже пытался надеть на лицо выражение обиженного зятя.
— Ну? — спросил отец. — Кто мне объяснит, что тут происходит?
Пётр заговорил первым, конечно.
— Юрий Михайлович, вы не так поняли. У мамы тяжёлая ситуация, и Маша зачем-то устраивает истерику из-за того, что мы решили её временно приютить.
— Мы? — тихо переспросил отец.
— Ну… я решил. Потому что это моя мать.
— А Маша?
— А Маша, вместо того чтобы войти в положение, цепляется за ерунду. За цветы, за перестановку, за то, что мама у нас поживёт.
Юрий Михайлович медленно снял куртку, повесил на спинку стула и повернулся к Нине Васильевне.
— Здравствуйте, — сказал он сухо.
— Здравствуйте, — отозвалась та тоже сухо, но уже без былой уверенности.
Потом отец снова посмотрел на Петра.
— Ты сейчас серьёзно при мне будешь рассказывать, что самовольно заселить сюда мать — это ерунда?
— А что я должен был сделать? Оставить её на улице?
— Не выворачивай. Я не спрашиваю, надо ли помогать матери. Я спрашиваю, с какого момента ты решил, что можешь в квартире моей дочери командовать один.
— Да потому что я муж! — вспыхнул Пётр. — И живу здесь не на птичьих правах!
— На чьих ты тут правах, давай уточним, — сказал Юрий Михайлович. — Квартира оформлена на Машу. Первый взнос вносил я. Ипотечный платёж последние два года большей частью уходит с моего счёта. Ты в этом участвовал? Да. Но не настолько, чтобы сейчас кричать, кто тут хозяин.
— Так это вы меня сейчас носом тычете деньгами?
— Нет. Я тебя тычу не деньгами, а реальностью.
— Юрий Михайлович, — начала свекровь, — ну вы же взрослый человек. Ну вошли бы в положение. Я ж не от хорошей жизни.
— От плохой, — кивнул он. — Но это не даёт вам права входить в чужую квартиру как в свою.
— Чужую? Да это квартира сына моей невестки…
— Нет, — перебил отец. — Это квартира моей дочери. И если моя дочь не согласна превращать её в коммуналку, значит, так и будет.
Пётр шагнул вперёд.
— Вы сейчас серьёзно хотите выгнать мою мать?
— Я сейчас серьёзно хочу, чтобы ты понял простую вещь, — ответил Юрий Михайлович. — Помогать матери можно по-разному. Снять ей комнату. Сложиться семьёй. Самому уйти с ней, если считаешь это долгом. Но заселять её сюда без согласия Маши ты не имел права.
— Это вы её накрутили.
— Не позорься, Петя, — вдруг сказала Мария. — Для этого не надо меня накручивать. Достаточно было услышать, как ты орёшь, что моё слово ничего не считается.
Пётр повернулся к ней с таким лицом, будто именно она его предала.
— Значит, вот так. Папочку привела, чтобы он меня построил?
— Нет, — сказала Мария. — Я привела человека, который действительно имеет здесь голос. В отличие от тебя, когда ты забываешь, за чей счёт строишь из себя хозяина.
Нина Васильевна попробовала зайти с другой стороны:
— Маша, ну ты же женщина. Должна понимать. Мне ж некуда идти.
— Надо было думать, прежде чем отдавать деньги Лене, — сказал Юрий Михайлович.
— Не вам меня судить!
— А я вас не сужу. Я констатирую.
Пётр вдруг, видимо, понял, что моральным напором тут уже не продавишь. И потому перешёл на обиду.
— Отлично. То есть я здесь вообще никто. Муж, зять, человек — вообще никто. Только плати, улыбайся и молчи.
— Тебя никто не просил молчать, — ответила Мария. — Тебя просили не принимать решений за меня.
— Да если бы не моя мать, у меня бы вообще семьи не было, она меня одна поднимала!
— И поэтому ты считаешь, что жена теперь обязана расплачиваться за все её решения? — спросил отец.
— Не обязана! Просто могла бы по-человечески отнестись!
— По-человечески — это спросить у жены, можно ли сюда заселить мать. А не переставить её вещи и проорать, что её слово ничего не значит, — спокойно сказал Юрий Михайлович.
С этим спорить было нечем. И Пётр это понимал. Но признать не мог. Он ещё минут десять метался от обвинений к оправданиям, говорил, что Мария его унижает, что отец лезет в чужую семью, что Нина Васильевна не на вокзале же должна ночевать. На фразе про вокзал отец уже жёстко отрезал:
— Не драматизируй. До вокзала не дойдёт. Сейчас вы спокойно собираете вещи и едете искать комнату. Деньги на первый месяц я дам не потому, что ты прав, а чтобы моя дочь сегодня ночью спала в своей нормальной квартире, а не участвовала дальше в этом бардаке.
Пётр даже опешил.
— То есть вы ещё и нам снимать что-то будете?
— Один раз. Как аварийный выход. А дальше сам думай, как жить, если считаешь себя таким хозяином.
Нина Васильевна вспыхнула было, но, кажется, уже понимала, что силовой захват квартиры не удался. И что главное — Пётр не вытянул для неё право остаться. Это читалось у неё на лице яснее всего: обида, смешанная с испугом.
Собираться они начали почти в молчании. Не полном, конечно. Нина Васильевна вздыхала, Пётр бросал короткие злые фразы, Мария молча снимала с балкона свои книги и заносила обратно в комнату. Цветы пока оставила там: не до них было. Отец сидел на кухне, звонил какому-то знакомому и узнавал про свободную комнату в общежитии при бывшем заводе. В итоге нашёлся вариант — небольшая съёмная комната на окраине, без удобств на этаже, но на первое время годилась.
— Вот адрес, — сказал он Петру, протягивая листок. — С хозяином я поговорил. Заезд сегодня.
— Спасибо большое, конечно, — процедил Пётр, — очень благородно.
— Не язви, — сказал Юрий Михайлович. — Лучше запомни этот день. Может, что-нибудь поймёшь.
Мария смотрела, как муж запихивает в сумку свои футболки, зарядку, бритву. И не чувствовала уже ни желания спорить, ни даже особой жалости. Только усталость и странную чистоту мысли. Всё стало слишком очевидно. Если бы отец сегодня не приехал, Пётр всё равно не остановился бы. А значит, проблема была не в конкретной свекрови и даже не в её чемоданах. Проблема была в муже, который не видел в ней равного человека там, где сталкивались интересы жены и его родни.
Перед уходом Пётр задержался в коридоре.
— Ну что, довольна? — спросил он. — Добилась своего.
— Я добилась только того, что в моей квартире больше не будут командовать без меня.
— То есть меня ты тоже выгоняешь?
Мария посмотрела ему прямо в лицо.
— Да. Тебя тоже. Потому что ты выбрал не помощь матери, а право растоптать моё мнение. С этим я жить не буду.
— Из-за такого разводиться собралась?
— Не из-за «такого». Из-за тебя.
Нина Васильевна ахнула, но отец только кивнул, словно именно этого и ждал.
— Ну и живи одна со своими цветами, — бросил Пётр.
— Лучше так, чем в коммуналке, которую ты устроил у меня дома.
Он ещё хотел что-то сказать, но лишь мотнул головой и вышел. Нина Васильевна потащилась за ним с обиженным лицом и клетчатым баулом. Отец закрыл за ними дверь. Потом повернулся к Марии.
— Всё? — спросил тихо.
— Всё, пап.
— Уверена?
— Да.
Только когда он ушёл, Мария наконец позволила себе сесть на диван и закрыть лицо руками. Не плакать даже — просто посидеть так несколько минут, пока голова перестанет гудеть. Потом встала и первым делом вызвала мастера сменить замки. Это было даже не символом, а простой бытовой необходимостью. Через два часа замки уже поменяли. Цветы она занесла обратно сама. Долго выметала землю из коридора, расставляла книги, возвращала лампу на место. Делала всё молча, методично. И с каждым движением квартира снова становилась её.
На следующий день Пётр звонил раз шесть. Потом писал, что она перегнула, что не стоило впутывать отца, что можно было решить всё спокойнее. Мария отвечала коротко: общаться будем только по поводу развода и вещей. Он то злился, то пробовал давить на жалость, то напоминал, что Нина Васильевна в слезах и что мать нельзя так унижать. Но каждый его аргумент упирался в одно и то же: если бы он не привёл мать без спроса и не начал орать, никакого скандала бы не было.
Через неделю Мария подала заявление на развод. Отец с матерью ничего не навязывали. Просто были рядом. Пётр сначала надеялся, что она остынет. Потом понял, что не остынет, и начал уже рассказывать общим знакомым, будто тесть выгнал его из квартиры, в которую он «тоже вкладывался». Суммы его вкладов при этом становились всё больше с каждым пересказом. Но те, кто знали реальное положение дел, только пожимали плечами.
Нина Васильевна с Петром действительно сняли комнату в общежитии. Маленькую, с общей кухней на этаже и вечной очередью в душ. Для человека, который ещё неделю назад переставлял чужую мебель и рассуждал, как лучше хранить крупы, это было, наверное, особенно обидно. Пётр некоторое время пытался жить на два фронта: и маму не бросать, и Марию вернуть. Но вернуть можно было бы в том случае, если бы он понял, что именно натворил. А он всё твердил одно: «Я просто хотел помочь матери». Словно дело было только в помощи, а не в способе, которым он её организовал.
Мария по вечерам теперь сидела в своей чистой квартире одна. Сначала было непривычно. Три года брака не выключаются за день. То и дело рука тянулась поставить вторую чашку, прислушаться, не вошёл ли кто в дверь. Потом это прошло. Осталось другое ощущение — спокойствие. Не радостное и не победное. Просто спокойствие человека, у которого больше не переставляют жизнь без спроса.
Иногда мать спрашивала:
— Не жалеешь?
Мария отвечала честно:
— О замужестве — иногда. О том, что выставила их, — нет.
И это была правда. Жалко ей было не Петра даже. Жалко было себя прошлую — ту, которая слишком долго делала вид, что можно построить семью с человеком, для которого её дом, её мнение и её спокойствие всегда будут на втором месте после маминой воли и семейных драм сестры.
Так что Пётр с Ниной Васильевной уехали в съёмную комнату, где никакой гостиной, конечно, уже не было, а была узкая кровать, раскладушка и запах общей кухни из коридора. Мария же осталась в своей квартире. Чистой, тихой, со всеми цветами на месте. И, как ни странно, именно после этого в ней впервые по-настоящему стало просторно…
