— Ларис, ты это прямо сегодня посмотри, чтобы потом не бегать в последний момент.
Виталий даже не поднялся с дивана. Он лежал в гостиной, закинув одну ногу на другую, в домашних серых штанах и вытянутой тёмной футболке, и с таким видом протягивал жене исписанный тетрадный листок, будто вручал ей нечто само собой разумеющееся — квитанцию, инструкцию, расписание электричек. В углу комнаты стояла уже наряженная ёлка: белые гирлянды ещё не горели, но шары поблёскивали в свете люстры, а мишура на нижних ветках колыхалась от сквозняка. На журнальном столике перед Виталием стояла кружка с остывшим чаем, тарелка с печеньем и пульт от телевизора. На экране без звука мелькало какое-то предновогоднее шоу.
Лариса взяла листок машинально. Она только что пришла с работы, не успела даже толком снять пуховик и бросила сумку на кресло у двери. На улице мело мокрым снегом, автобус тащился как черепаха, в магазине возле дома была очередь за мандаринами, а сама она весь день просидела в офисе туристической компании, где клиенты до последнего момента требовали чудес: поменять тур, найти дешевле, вернуть бронь, оформить страховку до конца года. Ей хотелось чаю, тишины и хотя бы десяти минут без чужих требований.
На листке аккуратным Виталиным почерком было написано:
«1. Холодец.
2. Гусь в яблоках.
3. Оливье.
4. Салат с языком.
5. Селёдка под шубой.
6. Цезарь.
7. Домашние пироги — два вида.
8. Бутерброды с икрой.
9. Рулетики из баклажанов.
10. Закуска с красной рыбой.
11. Тарталетки.
12. Картошка по-деревенски.
13. Нарезка сырная.
14. Нарезка мясная.
15. Фрукты.
16. Десерт.
17. Соусы.
18. Компот.
19. Морс.
20. Закупить лёд
21. Алкоголь…».
И внизу, после жирной черты, приписка:
«Позови Ленку с Машкой. У меня Вадик с Толяном будут холостые, пусть твои подруги их развлекут, ну ты поняла».
Лариса перечитала эту строчку дважды. Потом ещё раз, уже не веря глазам.
— Что это? — спросила она, не узнавая собственного голоса.
Виталий лениво потянулся и зевнул.
— Да список. Чтобы Новый год нормально отметить. Я с пацанами сегодня пересёкся, ну и решили у нас собраться. Квартира просторная, ёлка уже стоит, всё равно ты бы готовила. Я прикинул, что нужно, чтобы стол был как у людей.
Лариса медленно опустила листок.
— Как у людей?
— Ну да. Не с одной нарезкой же сидеть. — Он кивнул на бумагу. — Там всё расписано. Если часть сегодня закупим, тебе потом легче будет. Холодец вообще с вечера надо ставить. И гусь, смотри, лучше заранее замариновать.
Она смотрела на него в упор. На его расслабленную позу, на довольное, почти благодушное лицо человека, который считает себя разумным организатором праздника. И в эту секунду ей вдруг стало не просто неприятно. Потемнело в глазах так, что пришлось на мгновение ухватиться пальцами за спинку кресла.
— То есть ты уже всех позвал? — медленно спросила она.
— А что тянуть? — пожал плечами Виталий. — Вадик с Толяном давно хотели нормально посидеть, а не в баре. Я сказал: давайте у нас. Ну и девчонок твоих можно. Веселее будет.
— Моих девчонок?
— Ну Ленку с Машкой. А что такого? Они всё равно одни. И парням не скучно будет. Все взрослые люди.
Лариса посмотрела на приписку ещё раз. «Пусть твои подруги их развлекут, ну ты поняла». Внутри сначала поднялась острая обида, а сразу за ней — злость, тяжёлая и густая. За два года брака Виталий не впервые позволял себе подобный тон. Но, кажется, впервые зашёл так далеко, даже не пытаясь сделать вид, что это обсуждение, а не разнарядка.
Они познакомились четыре года назад, и поначалу Виталий казался Ларисе надёжным мужчиной: работал в автосервисе, не боялся ответственности, умел решать бытовые вопросы. Но довольно быстро выяснилось, что вместе с уверенностью в нём живёт привычка считать нормальным всё, что облегчает именно его жизнь. Он звал друзей без предупреждения, строил планы за двоих, снисходительно называл её подруг «твоими девочками», а потом смеялся, если Лариса возражала.
Прошлый Новый год они встречали у его сестры. Тогда Лариса тоже почти сутки простояла у плиты, потому что золовка, как выяснилось, «не успела» ничего подготовить, а Виталий бодро объявил, что его жена замечательно готовит и «сейчас всё организует». После праздника он поцеловал её в висок, сказал, что она у него золото, и добавил: «Ну ты же сама любишь, когда стол богатый». Лариса тогда промолчала. Просто потому, что была слишком уставшей, чтобы разбираться не только с салатами, но и с собственным раздражением.
Сейчас молчать уже не получалось.
— Виталик, — сказала она, — я тридцатого работаю до семи вечера.
— И что? — не понял он.
— То, что я физически не успею приготовить вот это всё.
— Почему не успеешь? Двадцать девятое есть, утро тридцатого есть, ночь с тридцатого на тридцать первое не отменяли. — Он усмехнулся. — Не драматизируй. Ты же не на заводе пашешь.
Вот эта фраза — привычная, произнесённая с его самоуверенной усмешкой — больно кольнула особенно. Для Виталия её работа всегда была чем-то второстепенным: «бумажки», «сидишь в тепле», «ну устаёшь, конечно, но не как мужики». Он не замечал, что последние две недели декабря Лариса почти жила в офисе, возвращалась поздно, приходила в себя только под душем и спала урывками. Не замечал или не хотел замечать. Зато прекрасно видел в ней бесплатную силу, которая обеспечит ему красивую картинку праздника.
— А подруг моих ты тоже уже определил в аниматоры? — спросила она.
— Господи, Лара, ну чего ты заводишься? Я образно сказал. Пообщаются, познакомятся. Вдруг у людей что-то сложится. Тебе жалко, что ли?
— Жалко чего?
— Да всего. Настроения жалко. Ты вечно из простого дела делаешь проблему.
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то окончательно перетекает из раздражения в ярость. Не внезапную, а давно копившуюся, просто сейчас вдруг нашедшую точную форму.
— Простое дело? — переспросила Лариса. — Для кого простое?
— Для всех нормальных людей Новый год — это праздник. — Виталий снова кивнул на список. — А ты уже с порога лицо перекосила, будто я тебе не гостей предложил, а мешки с цементом таскать.
— Потому что ты мне не предложил. Ты мне приказал.
— Не начинай эти свои формулировки. Какой приказ? Список — чтобы удобнее было.
— Удобнее кому?
— Нам. — Он начал раздражаться. — Слушай, ты можешь хотя бы раз не спорить из принципа? Я хочу нормальный Новый год. С друзьями, со столом, чтобы всё по-человечески. Что в этом такого ужасного?
Лариса сжала листок в руке. Бумага захрустела.
Квартира, в которой они жили, была её — переделанная бабушкина однушка. Ремонт в гостиной и на кухне в основном оплатила Лариса, как и большую часть новой мебели, потому что у Виталия то ломалась машина, то всплывали долги. Так происходило не раз: его потребности оказывались срочнее, а её вклад — как будто естественным.
— Нормальный Новый год, — повторила она. — Это когда оба обсуждают, как его встречать. А не когда один лежит на диване и выносит другому список из двадцати пунктов.
— Да что ты прицепилась к этому списку! — вспыхнул Виталий. — Я, между прочим, всё продумал. Людей позвал, продукты расписал. Организация тоже труд.
Лариса чуть не рассмеялась. Организация.
— Серьёзно? То есть ты считаешь, что «продумал», а исполнять должна я?
— Ну а кто? Я, что ли, буду холодец варить?
Он сказал это так естественно, что в комнате будто что-то лопнуло.
Лариса медленно разорвала лист пополам. Потом ещё раз. И ещё. Бумага рвалась с сухим треском, маленькие клочки падали ей под ноги. Виталий сперва смотрел, не веря, потом рывком сел.
— Ты что делаешь?
Она сделала шаг к дивану и швырнула рваные куски ему в лицо. Несколько прилипли к футболке, один застрял на колене.
— Ты меня с обслугой перепутал? — голос её дрогнул и тут же сорвался в крик. — Я не нанималась обслуживать твой сабантуй!
Виталий вскочил, побагровев так резко, что на шее проступили пятна.
— Ты что творишь, истеричка? Я уже пацанов позвал! Ты хочешь меня опозорить перед людьми?!
— А мне плевать на твоих пацанов! — рявкнула Лариса и резким движением смахнула со столика его кружку.
Та грохнулась на пол, расплескав чай по ковру и нижней полке стола. Пульт скатился следом, ударился о ножку дивана. На секунду в гостиной стало оглушительно тихо, только телевизор продолжал беззвучно мигать.
Лариса сама уже едва слышала себя сквозь бешеный стук крови в ушах, но слова рвались наружу сами:
— Хочешь жрать — вставай к плите! Хочешь девочек для друзей — плати профессионалкам! Я в новогоднюю ночь закроюсь в спальне с бутылкой вина и сериалом. И если хоть кто-то позвонит в дверь — я встречу их в халате и пошлю так далеко, что они дорогу назад забудут! Праздника не будет, Виталик. Точка.
Виталий смотрел на неё так, будто перед ним внезапно вырос другой человек. Может быть, он действительно не ожидал, что она не просто поворчит, а взорвётся. Он привык к её недовольству как к фоновому шуму: побурчит и перестанет. Но сейчас Лариса стояла посреди комнаты, раскрасневшаяся, с растрёпанными после шапки волосами, в джинсах и серой футболке под расстёгнутым кардиганом, и в её лице не было ничего привычно уступчивого.
— Ты совсем охренела, — тихо сказал он.
— Да? А по-моему, это ты охренел.
— Я для нас праздник сделать хочу, а ты устраиваешь цирк.
— Для нас? Не ври хотя бы сейчас. Ты хочешь праздник для себя и своих приятелей, а я у тебя в этом плане — бесплатная кухарка, официантка и сводница.
— Какая ещё сводница? — взорвался он. — Что ты несёшь?
— А как это ещё назвать? «Позови Ленку с Машкой, пусть моих дружков развлекут». Ты вообще слышишь, что пишешь?
Виталий махнул рукой.
— Да это шутка была.
— Не была.
— Была! Господи, да с тобой слова лишнего не скажи.
Лариса сделала шаг назад, чтобы не стоять с ним вплотную. Её трясло. Но в этой тряске уже было не только бессилие. Наоборот — странная, злая ясность. Будто весь последний год вдруг выстроился в одну линию, ведущую именно сюда.
В августе Виталий без спроса позвал на дачу своего друга с девушкой, и Лариса двое суток мыла посуду, жарила шашлык и улыбалась, хотя хотела тишины. Осенью он приволок в дом двоюродного брата «на недельку», и тот прожил у них почти месяц, оставляя носки в ванной и требуя по вечерам еды. В ноябре Виталий обещал, что на день рождения Ларисы они сходят вдвоём в ресторан, но в последний момент привёл туда ещё троих знакомых, потому что «так веселее». Каждый раз она объясняла, почему ей это неприятно. Каждый раз он сначала обижался, потом обвинял её в капризах, а под конец переводил всё в шутку. И каждый раз Лариса уговаривала себя, что дело не в злом умысле, а в его грубоватой привычке жить широко.
Широко за её счёт.
— Ты меня позоришь перед людьми, — упрямо повторил Виталий, уже с явной злостью. — Я мужикам сказал, что всё будет по-красоте. Они рассчитывают.
— А я на что должна была рассчитывать? Что ты хотя бы спросишь, хочу ли я это всё?
— Ну а что тут спрашивать? Новый год раз в году.
— Именно. И я не собираюсь превращать его в каторгу.
Виталий сделал пару шагов по комнате, пнул носком тапка клочок бумаги, потом остановился у ёлки и уставился на неё, будто искал там поддержку.
— Все бабы готовят на Новый год, — бросил он через плечо. — Тоже мне трагедия.
— Все бабы? — Лариса почувствовала, как голос у неё становится ещё жёстче. — Я тебе сейчас не «все бабы».
Он обернулся.
— Да мне даром мне сдался твой Новый Год! Понимаешь?! Я не собираюсь, как все весь день готовить, а потом, когда все будут свежими и отдохнувшими, падать от усталости! А мне ещё надо будет и гостей развлекать! Ведь так ты хочешь, чтобы в было?! Так вот: нет! Этого больше не будет!
Последние слова прозвучали так громко, что у неё самой запершило в горле. Виталий несколько секунд молчал. Его лицо, и без того злое, вытянулось от удивления. Видимо, заглавная фраза, про которую Лариса, сама того не зная, думала последние дни всякий раз, когда слышала чужие рассказы про «надо успеть салатики», наконец нашла выход.
— Ты вообще слышишь, как разговариваешь? — процедил он.
— Прекрасно слышу.
— Это мой праздник тоже.
— Тогда и делай его сам.
— То есть ты реально решила меня выставить дураком перед друзьями?
— Нет, Виталик. Ты сам себя выставил, когда решил, что я обязана бегать по твоему списку.
Он подошёл к дивану, поднял с пола кружку, с грохотом поставил её на столик и вдруг сказал уже совсем другим тоном — тем самым, которым всегда пытался перевести разговор из плоскости морали в плоскость вины:
— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты эгоистка. Всегда думаешь только о себе. Тебе жалко один вечер сделать что-то нормальное ради семьи.
Лариса смотрела на него почти спокойно. Слово «эгоистка» отскочило, не задев. Она слишком отчётливо понимала, что настоящее эго здесь как раз напротив неё.
— Ради семьи? — переспросила она. — А где здесь семья? Вадик с Толяном — это семья? Ленка с Машкой, которых ты заранее записал в массовики-затейники, — тоже?
— Не переворачивай. Я просто хотел, чтобы у нас было весело.
— У тебя. За счёт меня.
— Всё, началось… — Виталий устало провёл ладонью по лицу. — Лара, ты как будто специально не понимаешь. Мужики хотели посидеть, девчонки бы тоже развеялись. Ты же сама ноешь, что твои подружки всё время без мужиков.
— Я? Ною? Ты в своём уме?
— Ну не ноешь, обсуждаешь. Суть не меняется. Я им, можно сказать, шанс устроить решил.
Лариса вдруг поняла, что если продолжать слушать эту логику ещё хотя бы минуту, она либо швырнёт в него чем-то тяжёлым, либо просто расплачется от унижения. Ни то, ни другое ей было не нужно.
Она медленно нагнулась, подняла с пола пульт, положила его на полку и сказала:
— Отменяй.
— Что?
— Всех. Звонки, договорённости, свои планы. Отменяй.
— Да с какой стати?
— С такой, что у тебя не будет никакой новогодней вечеринки в моём доме.
Он вскинулся.
— В твоём доме? Ах, вот как заговорила.
— Да, в моём доме. Потому что квартира моя, и я не позволю устраивать здесь пьянку, которую должна своими руками обеспечить я.
Виталий резко шагнул к ней.
— Не начинай про квартиру. Мы муж и жена.
— Именно поэтому ты должен был со мной советоваться.
— Я и так знаю, что для нас лучше.
Вот тут она уже не выдержала и рассмеялась — коротко, зло.
— Нет, Виталий. Ты знаешь только, что удобнее тебе.
Он побагровел снова.
— Значит так. Я никого не отменяю. Люди уже настроились. И вообще, хватит устраивать этот театр. Перебесишься и сделаешь всё как надо.
Эта фраза прозвучала почти буднично, но именно она стала точкой, после которой Лариса поняла: дело не в конкретном списке и не в Новом годе. Дело в том, что её в принципе не считают равной. С ней можно не обсуждать, за неё можно решить, её реакцию можно заранее обнулить как «перебесится». И если сейчас снова проглотить — дальше будет только хуже.
— Нет, — сказала она тихо.
— Что «нет»?
— Ничего я делать не буду.
— Будешь.
— Нет.
— Лариса, не зли меня.
— А что ты сделаешь? — Она посмотрела ему в глаза. — Заставишь? За волосы на кухню потащишь?
Он дёрнулся, будто не ожидал такого прямого удара. До рукоприкладства у них не доходило никогда. Но пару раз во время крупных ссор Виталий уже нависал над ней, хватал за запястье, говорил этим низким, страшноватым голосом «не выводи меня». Лариса помнила, как неприятно тогда холодело внутри.
Сейчас холод тоже был. Только поверх него лежала злость.
— Не неси чушь, — буркнул он.
— Тогда слушай внимательно. — Лариса расправила плечи. — Если тридцать первого сюда придёт хоть один твой гость, я действительно встречу его в халате и при всех скажу, что мой муж решил сделать из меня прислугу. И пусть каждый из твоих пацанов знает, почему его праздник накрылся.
— Ты не посмеешь.
— Посмею.
Виталий смотрел на неё так, будто впервые оценивал всерьёз. Наверное, до него наконец начало доходить, что дело не в капризе.
— Лара, — сказал он уже чуть тише, — ну ты чего? Из-за ерунды такую войну поднимать?
— Для тебя это ерунда, потому что не ты будешь стоять сутки у плиты.
— Да кто тебе сказал, что сутки? Я помог бы.
Лариса скрестила руки на груди.
— Чем именно? Нарезал бы колбасу на одну тарелку и потом весь вечер рассказывал, как мы вместе готовили?
Он насупился.
— Вот не надо сейчас язвить.
— А ты не надо врать.
Повисла тяжёлая пауза. Виталий отвёл взгляд, прошёлся до окна и обратно. За окном в темноте отражалась та же гостиная: ёлка, диван, растрёпанная женщина посреди комнаты и высокий мужчина, который никак не мог понять, почему привычный сценарий дал сбой.
Лариса вдруг почувствовала страшную усталость от необходимости объяснять взрослому человеку элементарные вещи: жена не бесплатный сервис, её время не резиновое, а уважение начинается с простого вопроса «ты хочешь?».
— Я пойду в душ, — сказала она. — А ты до утра решай, кто тебе важнее: твои пацаны или нормальная жизнь дома.
— Это ты сейчас мне ультиматум ставишь?
— Называй как хочешь.
— Ну-ну. — Он криво усмехнулся. — Тоже мне царица. Думаешь, я побегу всем отменять, потому что у тебя настроение испортилось?
Лариса остановилась у двери в коридор.
— Нет. Я думаю, ты ещё не понял, насколько мне надоело быть удобной.
Ночь прошла отвратительно. Виталий долго бормотал что-то про «нормальных жён» и «женскую истерику», а Лариса лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, понимая, как быстро чужим может стать человек рядом.
Утром она проснулась раньше него. На кухне сварила себе кофе, открыла ноутбук и, не особо раздумывая, зашла в рабочий календарь. Тридцать первого у неё действительно была смена до семи, но сейчас вдруг появилась мысль, о которой раньше она бы себе даже не позволила задуматься: а что, если на сам Новый год вообще уехать? Не далеко, хотя бы к подруге Кате за город или в маленький отель в соседнем городе, лишь бы не быть рядом с этим абсурдом. Мысль пугала и одновременно почему-то успокаивала.
Виталий вышел на кухню ближе к девяти, помятый, недовольный. Открыл холодильник, с грохотом поставил чайник и только потом буркнул:
— Ты вчера перегнула.
— Нет, — спокойно сказала Лариса. — Я наконец сказала честно.
— Честно? Это, по-твоему, честно — кидаться кружками и орать?
— Кружку я не кидала. Я её смахнула. И орала не на пустом месте.
Он сел напротив.
— Я не буду никого отменять.
Лариса отпила кофе.
— Тогда праздника у тебя здесь не будет.
— Опять начинаешь.
— Я не начинаю, Виталик. Я продолжаю.
— Слушай, ну включи голову. Мужики уже рассчитывают. Продукты можно частично заказать, не всё самой делать.
— А подруг тоже в доставке закажешь?
Он поморщился.
— Господи, опять ты за эту фразу.
— Потому что она многое показывает.
— Да ничего она не показывает! Просто пошутил.
— Нет. Просто сказал, как думаешь.
Виталий резко отодвинул стул.
— Да делай что хочешь! — рявкнул он. — Только потом не удивляйся, если с такой кислой миной вообще одна останешься. С тобой реально невозможно — ни друзей позвать, ни праздник устроить.
Вот это попало больно. Не потому, что она поверила. А потому, что это был тот самый способ давления, который Виталий всегда включал, когда понимал, что теряет почву: припугнуть одиночеством, сделать вид, будто проблема в её характере, а не в его наглости.
Но теперь этот приём тоже не сработал.
— Лучше одна, чем официанткой на собственном празднике, — ответила Лариса.
Он глянул на неё исподлобья, будто надеялся, что она дрогнет. Не дрогнула.
В тот же день, пока Виталий ушёл по делам в сервис, Лариса позвонила Кате. Та выслушала её длинную, рваную речь, помолчала и сказала только:
— Лара, приезжай ко мне тридцать первого, если что. У нас тихо, родители будут, никто тебя в кухонное рабство не поставит.
От этой простой фразы у Ларисы неожиданно защипало глаза. Не от обиды даже — от какого-то странного облегчения. Будто кто-то со стороны подтвердил: она не сумасшедшая и не избалованная. Просто у неё есть право не превращать себя в обслуживающий персонал.
Днём Виталий написал: «С Вадиком поговорил, всё ок, они всё равно придут. Не выпендривайся». После этого Лариса окончательно поняла, что переговоры закончены. Она забронировала маленький номер в загородном отеле на ночь с тридцать первого на первое, договорилась на работе освободиться пораньше и написала Кате: «Спасибо. Кажется, я уеду вообще в отель».
Когда вечером Виталий вернулся, Лариса уже ждала его в гостиной. Ёлка горела тёплыми огоньками, на столике лежал чек из отеля и распечатка брони. Он увидел бумагу сразу.
— Что это ещё? — спросил он.
— Это значит, что тридцать первого после работы я уеду, — сказала Лариса. — До первого числа.
— Куда?
— Неважно.
— В смысле неважно?
— В прямом. Меня не будет дома.
Лицо Виталия сначала вытянулось, потом потемнело.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— То есть ты решила просто свалить и оставить меня разгребать?
Лариса медленно поднялась с кресла.
— Разгребать что? То, что ты сам устроил?
— Ну конечно. — Он зло хмыкнул. — Красиво. Мужа перед праздником кинуть — это ты можешь.
— А использовать жену как бесплатный кейтеринг — это можешь ты.
— Я не использую.
— Используешь.
— Да что ж ты заладила! Все семьи так празднуют.
— Нет, Виталик. Не все. И даже если бы все — это не значит, что так должна я.
Он схватил распечатку, пробежал глазами по строкам и швырнул обратно на стол.
— Ты с ума сошла. За номер деньги выбросила? Ради чего? Чтобы меня проучить?
— Не тебя. Себя спасти.
Эти слова прозвучали неожиданно даже для неё самой. Но как только она их произнесла, поняла: именно так. Не месть. Не демонстрация характера. Спасение собственного праздника, собственного достоинства, собственных нервов.
Виталий замолчал. Потом тяжело сел на диван — тот самый, с которого всё и началось, — и уставился в пол.
— И что, по-твоему, мне делать? — спросил он наконец.
— Что хочешь. Заказать еду, отменить гостей, поехать к друзьям. Это уже твоя ответственность.
— А моя жена где в это время будет?
— Там, где ей не придётся обслуживать толпу людей, приглашённых без её согласия.
Он поднял на неё глаза. В них было всё сразу: злость, уязвлённое самолюбие, непонимание и, кажется, зарождающийся страх. Не потерять её навсегда — до этого он ещё, вероятно, не додумал. Скорее страх потерять привычный порядок, где Лариса всё равно в последний момент подстраивается и спасает ситуацию.
— Ты реально готова так испортить нам Новый год? — глухо спросил Виталий.
— Нет. Это ты его испортил, когда решил, что я у тебя на побегушках.
Он хотел ещё что-то сказать, но не нашёлся. В ту секунду Лариса поняла, что впервые видит его без привычной уверенности. Без своей компании, без громкого тона, без заранее выигранной позиции. Просто взрослого мужчину, который внезапно столкнулся с последствиями собственной наглости.
Тридцать первого утром Лариса ушла на работу тихо. Виталий ещё спал в гостиной, потому что последние два дня они почти не разговаривали и в спальне рядом с ним ей лежать не хотелось. На кухне не было ни гуся, ни салатов, ни мисок с маринадом — только пустой холодильник, пакет молока и мандарины. Виталий до последнего надеялся, что она дрогнет. Не дрогнула.
С работы она вышла ровно в четыре. У офиса падал густой снег, люди тащили пакеты, в окнах кафе уже мигали гирлянды. Лариса могла бы поехать домой и, как раньше, снова всё загладить. Вместо этого она вызвала такси сразу до отеля. По пути сердце колотилось, будто она совершала преступление. Но чем дальше оставался город, тем легче становилось дышать.
Виталий позвонил в половине шестого.
— Ты где? — спросил он без приветствия.
— Уже уехала.
— Лариса, хватит дурить. Вадик с Толяном через час приедут.
— Значит, встречай.
— Ты серьёзно бросаешь меня одного?
— Нет, Виталик. Это ты остаёшься один со своим решением.
Он замолчал. Потом выдохнул сквозь зубы:
— Ну и стерва ты, конечно.
Лариса отключила звонок.
Отель оказался простым: маленький номер, чайник, чистое бельё, окно на заснеженные сосны. Но когда Лариса закрыла дверь изнутри, её накрыло таким облегчением, что захотелось просто лечь на кровать и ничего не делать. Потом она открыла бутылку вина и впервые за много дней почувствовала тишину не как пустоту, а как подарок.
В половине девятого написал Вадик — единственный из Виталиных друзей, у которого нашёлся её номер: «Лариса, а что у вас случилось? Мы приехали, а Виталик один и злой как собака». Она долго смотрела на сообщение, потом ответила коротко: «У нас не ресторан». Больше ничего писать не хотелось.
Чуть позже позвонила Машка, смеясь и одновременно возмущаясь: Виталий действительно пытался днём закинуть им в общий чат фразу «девочки, подъезжайте к девяти», но Ленка его так отчитала, что он замолчал. Лариса слушала подругу и понимала, что ей уже даже не смешно. Просто больно от того, насколько естественным для Виталия был весь этот сценарий.
После полуночи он написал только одно: «Могла бы не позорить». Лариса выключила телефон и больше к нему не притрагивалась.
Первого января она вернулась домой ближе к обеду. В квартире пахло застоявшимся воздухом, дешёвой пиццей и мужским перегаром. На столе стояли одноразовые контейнеры из доставки, пачки чипсов, две пустые бутылки виски и недоеденный торт из магазина. Гости, видимо, всё-таки были, но праздник явно получился не тем, который Виталий рисовал у себя в голове. Сам он лежал на диване всё в той же гостиной, небритый, серый, с тяжёлым взглядом в потолок. Рядом валялся смятый клочок бумаги — кажется, один из тех, что она швырнула ему в лицо.
Он повернул голову, когда она вошла.
— Ну что, отдохнула? — спросил глухо.
— Да.
— Довольна собой?
Лариса поставила сумку у двери и осмотрела комнату. Ёлка всё ещё горела. Под ней лежали какие-то пустые пачки от сухариков.
— Нет, — честно сказала она. — Я не довольна. Я просто больше не готова жить так, будто мои желания ничего не значат.
Виталий усмехнулся, но без прежней уверенности.
— Из-за одного Нового года?
— Не из-за него. Из-за того, что он показал.
Он промолчал. Наверное, спорить было уже труднее: результат собственной «организации» лежал у него перед глазами в виде мусора, чужих следов и испорченного праздника.
Лариса прошла на кухню, открыла окно и вдохнула морозный воздух. Потом вернулась в гостиную и сказала спокойно, почти сухо:
— Так больше не будет, Виталик. Никогда. Либо ты начинаешь видеть во мне человека, а не обслуживающий персонал, либо мы дальше живём отдельно. Я серьёзно.
Он сел, упёрся локтями в колени.
— Ты сразу всё в крайности.
— Нет. Просто до тебя иначе не доходит.
— И что, прям разводом пугать будешь?
— Я тебя не пугаю. Я предупреждаю.
Она думала, что почувствует триумф, сказав это. Но не почувствовала. Только тяжёлую усталость и грусть от того, что такие простые слова приходится произносить человеку, который должен был бы понимать их без ультиматумов.
Виталий долго сидел молча. Потом тихо спросил:
— Они смеялись надо мной?
Лариса посмотрела на него. Вопрос этот, как ни странно, много сказал. Не «почему ты так решила». Не «я правда был не прав?». А именно — смеялись ли.
— Не знаю, — ответила она. — И мне всё равно.
Он кивнул, будто услышал подтверждение худшим опасениям, и снова уставился в пол. В эту секунду Лариса вдруг ясно поняла: даже если он когда-нибудь признает ошибку, этот Новый год уже не отмотать. Не потому, что жалко испорченного вечера. А потому, что вместе с ним рухнуло что-то важнее — её последняя готовность оправдывать Виталия грубоватым характером и «мужским подходом».
Вечером она убирала со стола чужой мусор не как жена, спасающая общий дом, а как человек, которому неприятно жить в грязи. Виталий молча вынес бутылки. Между ними уже стояла невидимая трещина: одна квартира, один диван, одна ёлка, но прежней близости нет.
Когда стемнело, Лариса выключила гирлянду. Комната сразу стала обычной, пустой и немного холодной. Виталий всё так же сидел на диване, опустив плечи, и смотрел в чёрный экран телевизора. Наверное, именно о таком Новом годе он и не думал никогда: без парадного стола, без благодарной жены, без ощущения, что мир крутится вокруг его желания устроить «как у людей». И Лариса с неожиданной ясностью поняла: несчастным в эту ночь оказался не тот, кто отказался готовить, а тот, кто слишком поздно обнаружил, что уважение нельзя получить приказным списком.
Праздник закончился. А тяжёлый разговор, который должен был случиться между ними гораздо раньше, только начинался…
