Потом настал черед истошного крика. Кричать Серафима умела потрясающе. В ее голосе таилось столько отчаяния и запредельной муки, что у любого услышавшего непременно заходилось сердце…
Серафима давно поняла: люди делятся на тех, кто гладит кошек от головы к хвосту, и на тех, кто поступает наоборот, а значит, доверять можно только первым…
Сергей Борисович гладил правильно, слегка ероша шерстку на загривке.
А еще он днем пел романсы тонким дребезжащим голосом, отчего Серафима каждый раз укоризненно фыркала, но терпела, потому что любила его без памяти.
Квартира досталась Сергею Борисовичу от отца-академика – огромная, с потолками, под которыми можно устраивать цирковые представления, со скрипучим паркетом и ужасно крутыми лестницами.
Дом был из тех сталинских исполинов, что строили когда-то для людей науки: с лепниной на фасаде, с просторными подъездами, где даже эхо звучало как-то по-профессорски важно.
Серафима гордилась этим домом почти так же, как гордилась хозяином, хотя виду, разумеется, не подавала.
Сергей Борисович был изобретателем. Он изобретал всегда и везде, по любому поводу и без повода. И процесс для него всегда стоял неизмеримо выше результата.
У него в кабинете стояли механизмы непонятного назначения, мигающие лампочками в темноте, будто переговариваясь между собой.
Старик мог часами паять что-нибудь у окна, бормоча под нос и слегка заикаясь: «т-так, т-так, ну п-погоди же ты», и Серафима устраивалась рядом на подоконнике с видом строгого научного консультанта.
Но главная беда Сергея Борисовича заключалась не столько в его богатой фантазии, сколько в способах ее приложения. Кроме странных механизмов он обожал необычные вещи и ароматы. Чего только нельзя найти в его гардеробе!
Серафима могла точно сказать, в какой день недели хозяин наденет что-нибудь особенно вызывающее.
По средам он почему-то тяготел к полосатым галстукам – не скромным, деловым полоскам, а таким, будто их соткали из леденцов «Дюшес» и вставили туда еще немного зигзагов для настроения.
По пятницам из глубин старого шкафа являлся жилет канареечного цвета – такой яркий, что Серафима, увидев его краем глаза спросонья, однажды приняла его за восходящее солнце и сама испугалась своего испуга.
А носки… О носках лучше вовсе не думать. Один – в ромашках, другой – в шахматную клетку, оба, разумеется, надетые с гордым сознанием того, что мода – дело непредсказуемое.
Парфюмерию Сергей Борисович тоже без внимания не оставлял. Смешивая апельсиновые корочки, еловые иголки и еще с дюжину ингредиентов, он создавал разноцветные жидкости и разливал их по бутылочкам.
А потом, перед выходом в свет, обязательно ими прыскался…
Когда-то Серафима вела с этой хозяйской привычкой тихую войну. Что поделать, молодая была – глупая. Она затаскивала особенно кричащий галстук под кровать. Она садилась на канареечный жилет всем весом, надеясь, что тот сомнется от возмущения и станет непригоден для повседневной носки.
Однажды она даже попыталась спрятать носки в цветочный горшок с фикусом, и хозяин, откопав их два дня спустя, страшно обрадовался:
«В-вот они где! А я уж д-думал, потерялись!» — и с торжеством надел их в тот же вечер.
До бутылочек добраться, правда, никак не получалось. Хозяин хранил их в серванте.
Дело заключалось не в том, что Серафиме не нравились яркие цвета и ароматы сами по себе – кошки вообще довольно равнодушны к таким мелочам, если верить науке, хотя сама Серафима науке в этом вопросе не доверяла.
Ее беспокоило мнение кошачьего общества – хвостатых сплетников, собирающихся во дворе и в подъезде у батареи. Серафиме казалось, что вид хозяина, вырядившегося щеголем, бросает тень на ее репутацию.
Ошибку свою она поняла самым неожиданным образом.
Однажды вечером, выскользнув через приоткрытую дверь на лестничную клетку – по делу чрезвычайной кошачьей важности (чтобы обнюхать новый соседский коврик), – Серафима наткнулась на целое собрание.
На подоконнике третьего этажа устроилась полосатая Мурка из седьмой квартиры, рядом – облезлый в силу преклонного возраста, но полный достоинства кот Барон с первого, а на перилах балансировал молодой нахальный Тишка.
— А ваш-то сегодня каков был, — протянула Мурка, щурясь с явным удовольствием. — Малиновый пиджак и лимонный шарф. Удивительное сочетание!
Серафима внутренне сжалась, готовясь к насмешке.
— Хороший человек, — веско сказал Барон, и в подъезде вдруг стало очень тихо, потому что Барон никогда просто так слов на ветер не бросал. — Он меня на прошлой неделе свежей рыбкой угостил. И всегда гладит, когда мимо проходит.
— А мне он на батарею подушку положил, — вставила Мурка уже без всякой насмешки. — Специальную, с ремешком, чтобы не сползала.
— Он не человек, а праздник, — заключил Тишка с перил. — Идет по двору в своих носках – и настроение сразу поднимается. У нас участковый, вон, вечно хмурый ходит, а твой в жилете — как будто именинник каждый день!
Серафима сидела, широко раскрыв глаза, и чувствовала, как внутри нее что-то переворачивается – медленно, торжественно, как страница в большой и важной книге.
Оказывается, весь дом, весь этот строгий академический дом, любил ее нелепого, доброго, заикающегося хозяина.
Гордость поднялась в ней волной такой силы, что Серафима, вернувшись домой, всю ночь пролежала у хозяина в ногах, мурлыча громче обычного, и даже не попыталась спрятать под утро его любимый галстук с огурцами, который он собирался надеть в понедельник.
С того дня она перестала прятать хозяйские аксессуары. Более того – если галстук падал со стола, она теперь сама выуживала его лапой и с достоинством клала на видное место.
*****
Беда пришла, откуда ее никто не ждал – с четвертого этажа, из квартиры, которую хозяйка, тетя Валя, сдавала внаем молодому человеку по имени Юра.
Юра снимал жилье уже полгода и успел прославиться на весь подъезд манерой громко разговаривать по телефону на лестничной клетке, ставить машину на два места сразу и дерзить всем, кто не мог дать сдачи.
Старушкам он выговаривал за медленную ходьбу по лестнице, детям – за шум, а Сергея Борисовича он якобы и не замечал, игнорируя его приветствия.
Но однажды Серафима услышала его телефонный разговор:
— …Да, живет тут облезлый попугай один. Не поверишь, одевается ужасно безвкусно. Где он только эти тряпки берет? Не с помойки ли?
Сергей Борисович этих слов будто бы и не слышал. А если и слышал, то внимания не обратил, потому что не умел иначе, а вот Серафима почувствовала, как шерсть у нее на загривке встает дыбом сама собой.
Особенно ее взбесил вечер, когда Юра, столкнувшись с хозяином у почтовых ящиков, громко – так, чтобы слышали соседи, заявил:
— Чем-то воняет…
И покосился на старика.
А Сергей Борисович втянул голову в плечи, пробормотал: «О, это, наверно, мой одеколон» и поспешил домой, где долго стоял у зеркала в прихожей, разглядывая стеклянную бутылочку с таким видом, будто впервые в жизни в ней засомневался.
Именно эта минута у зеркала изменила все.
Серафима, свернувшись в кресле, наблюдала за хозяином и думала – с ясностью, доступной только очень рассудительным кошкам, – что справедливость в этом мире редко приходит сама, а чаще всего ее приходится доставать, как мышь из-под шкафа: терпеливо, методично и с применением всех подлапных средств.
План созрел в ее голове быстро и был, надо признать, безупречен…
Между четвертым этажом и старой пожарной лестницей, что примыкала к стене дома, был узкий карниз, по которому кошки ходили испокон веков – еще, наверное, с тех пор, когда в доме жили одни академики.
Форточка в кухне Юры почти никогда не закрывалась – молодой человек любил, по его словам, «свежий воздух и шум большого города».
Серафима, дождавшись, пока хозяин уснет под мерное попискивание чудо-ионизатора воздуха – очередного изобретения, – выскользнула на балкон, прошлась по карнизу с грацией, достойной цирковой канатоходки, и легко впрыгнула в темную форточку.
Квартира Юры пахла кофе и, как ни странно, немного плесенью – верный признак, что генеральной уборки тут не видели давно.
Серафима, сориентировавшись в темноте, приступила к делу методично, как настоящий хирург.
Сначала фотография Юры в спортзале, красовавшаяся на полке, отправилась лицом к стене.
Затем три диска (Юра почему-то до сих пор держал старую стереосистему, «для форсу», как выразился бы Барон) переместились с полки на пол ровным веером, будто их разложил кто-то очень методичный и совершенно бестелесный.
Тапочки, стоявшие у двери носами наружу, развернулись носами внутрь.
Но настоящий шедевр Серафима приберегла напоследок. За стареньким кожаным диваном, который Юра купил по случаю и очень им гордился, она аккуратно, по одному, разложила несколько рыбьих хвостиков, припасенных заранее из собственного ужина – не без внутреннего сожаления, ибо хвостики были хорошие, но справедливость требовала жертв.
Потом настал черед истошного крика.
Кричать Серафима умела потрясающе. В ее голосе таилось столько отчаяния и запредельной муки, что у любого услышавшего непременно заходилось сердце.
Полюбовавшись результатами работы, Серафима так же незаметно исчезла через форточку, оставив за собой лишь смутный, едва уловимый дух тайны.
Юра от крика проснулся, но спросонья не понял, что случилось.
Утром он обнаружил развернутые тапочки и решил, что бывает же – сам, значит, машинально развернул, устал вчера.
К обеду он заметил диски на полу и слегка помрачнел.
К вечеру же, когда квартиру заполнил странный, но настойчивый запах, который, казалось, шел отовсюду и ниоткуда одновременно, Юра не на шутку разнервничался.
На третий день, заметив, что кружка «Босс» свободно путешествует по кухне, Юра тщательно обыскал квартиру, никого не нашел, зато обнаружил еще два рыбьих хвостика, которые Серафима, вошедшая во вкус, подбросила уже за холодильник для разнообразия.
К концу недели Юра перестал делать замечания соседям в подъезде – ему было не до того.
Он ходил бледный, спал с включенным светом и все чаще заводил разговор о том, что «в доме определенно что-то нечисто».
Особенно с тетей Клавой с пятого этажа, которая обожала мистику и с большим удовольствием подтвердила, что да, слышала, слышала, будто в этом доме много лет назад жил один профессор, который сгинул при странных обстоятельствах. Она посоветовала вызвать знакомого медиума.
Медиум явился в квартиру, зажег благовония (запах которых, смешавшись с уже устоявшимся ароматом несвежей рыбы, произвел эффект, прямо скажем, катастрофический), походил по комнатам с металлической рамкой в руках, глубокомысленно помычал у дивана и объявил, что энергетика в квартире «крайне неспокойная», и посоветовал провести обряд очищения – за отдельную плату, вносимую наличными и заранее.
Серафима, наблюдавшая эту сцену с карниза через приоткрытую форточку, испытала, помимо законного злорадства, еще и легкое профессиональное разочарование: обряд, по ее кошачьим представлениям, должен был включать хотя бы немного здравого смысла, а его не было ни на грош.
Разумеется, ничего медиум не добился – рыбьи хвостики благополучно продолжали портиться в самых неожиданных местах, вещи продолжали перемещаться по квартире (Серафима теперь заглядывала едва ли не через день), и к тому моменту, когда из отпуска вернулась хозяйка квартиры тетя Валя – загорелая, отдохнувшая, с чемоданом, полным сувениров, – ситуация достигла своего апогея.
Тетя Валя, женщина решительная и практичная, переступила порог собственной квартиры и первым делом сморщила нос.
— Юра, — сказала она таким голосом, каким обычно говорят люди, готовящиеся к серьезному разговору, — а что это у тебя тут так пахнет?
Юра, за неделю осунувшийся и заметно похудевший, попытался объяснить все разом – про призрака, про медиума, про энергетику и про профессора, который якобы сгинул.
Он говорил быстро, путано, взмахивая руками, и в какой-то момент даже кивнул в сторону дивана с видом человека, представляющего вещественное доказательство.
Тетя Валя выслушала молча, заглянула за диван, брезгливо отшатнулась и пробормотала:
— Призрак, значит… Ну что ж, Юра, придется тебе искать квартиру, где призраки рыбные кости за диваном не прячут.
Через два дня Юра съезжал, грузя вещи в потрепанную «газель» с явным неудовольствием и полным непониманием того, что же, собственно, произошло в его жизни за последний месяц.
Сергей Борисович, узнав о выселении соседа от той же тети Клавы (которая, разумеется, снабдила рассказ дополнительными подробностями о духах и энергетике), искренне расстроился:
— Б-бедный молодой человек, — пробормотал он, качая головой и натягивая для домашнего уюта халат в крупный красно-зеленый горошек, при виде которого Серафима, впрочем, лишь довольно зажмурилась. — Н-найти квартиру сейчас непросто. Может, стоит ему п-помочь, посоветовать кого-нибудь…
Серафима, лежавшая у его ног, посмотрела на хозяина долгим взглядом, в котором смешались нежность и легкое отчаяние кошки, которой достался слишком мягкотелый подопечный.
Она подумала о рыбьих хвостиках, о которых искренне жалела, о медиуме с благовониями, о красном лице тети Вали в момент, когда та заглянула за диван, и о том, как торжественно и заслуженно был наказан наглец, посмевший назвать ее хозяина облезлым попугаем.
А потом подумала о том, что справедливость, в сущности, штука хлопотная и требует жертв не только от виноватых, но и от тех, кто ее восстанавливает, и, вздохнув почти по-человечески, потерлась головой о рукав горохового халата, безмолвно давая понять, что в этом конкретном вопросе хозяину лучше довериться исключительно ей.
На следующее утро Сергей Борисович вышел во двор в новом жилете – на этот раз лиловом, в крупную клеточку, – и, встретив Барона у мусорных баков, поздоровался с ним так же смущенно и так же тепло, как здоровался всегда.
Барон в ответ важно кивнул, а Серафима, семенившая следом с высоко поднятым хвостом, подумала, что в конце концов быть кошкой самого нелепого и самого лучшего человека в мире – это огромное счастье.
