– Сестра сказала, что на выходных приедет в город. Они у тебя останутся на неделю-другую, хорошо? Ты же не против? – невинно спросила мать, помешивая чай так спокойно, будто речь шла о погоде.
А у Ольги внутри все похолодело. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: бардак, хаос, крики, чужие вещи на ее полках, пустая шкатулка… Оля замотала головой, отгоняя непрошеные мысли, и прямо посмотрела на мать.
– Почему я об этом узнаю только сейчас? Почему ты заранее мне не сообщила? И вообще, с какой стати ты меня перед фактом ставишь? А, мама?
Вера Николаевна замялась. Оля видела по ее лицу, как та лихорадочно подбирает оправдания – глаза забегали, пальцы затеребили край скатерти, чашка звякнула о блюдце.
– Ну… Ниночка просто не хотела, чтобы ты отказала. Вот и попросила сообщить в последнюю минуту, – наконец выдавила она из себя.
Ольга язвительно хмыкнула. Вот оно как. Значит, все они прекрасно понимают.
– То есть тетя Нина отлично помнит, что натворила в прошлый раз, но все равно собирается жить у меня? – внутри закипала злость. – Знаешь что, мама? Передай своей сестре: места у меня нет. Для нее – никогда и ни при каких условиях.
Мать тут же охнула и запричитала, прижав ладони к груди:
– Оленька, да как у тебя язык поворачивается! Это же семья! Нельзя быть такой жестокой! Нужно уметь прощать, принимать людей с их недостатками…
– Так я уже приняла, – кивнула Ольга, глядя матери в глаза. – Я заявление в полицию не написала. Чем тебе не принятие? А большего от меня не ждите.
Она поднялась из-за стола и стала одеваться. Руки дрожали, молния на куртке не слушалась. Вера Николаевна засуетилась, выскочила следом в прихожую, схватила дочь за рукав:
– Постой! Куда ты? Так нельзя, это неправильно! Они же приедут, куда им деваться? В гостиницу? Это же деньги какие!
Ольга обернулась и добила:
– Так сильно хочешь быть удобной – впусти их в свой дом.
Мать отшатнулась, словно слова дочери причинили ей боль. А Оля вышла, не дожидаясь ответа, и только на улице поняла, что всю дорогу от подъезда сжимала кулаки до боли в пальцах.
По дороге домой она думала, что все это в корне неправильно. Между родней не должно быть таких отношений. Но у них все не как у людей. Тетя Нина и ее дочь Полина – кошмарные особы без малейшего чувства такта. Они почему-то свято уверены, что все вокруг им должны. А мать только потакает их капризам, сглаживает, замазывает, уговаривает. Всю жизнь одно и то же: «Ниночке трудно», «Полиночка молодая еще», «потерпи, Оля, ты же умница». Оля терпела тридцать лет. И устала.
В прошлый приезд тетушка с Полиной прожили у нее почти месяц. Ольга приходила с работы в разгромленную квартиру: в ванной сохли чужие трусы, по всей комнате валялись пакеты из магазинов, телевизор орал до полуночи. Она готовила на троих, потому что «мы же гости», бегала по утрам за свежими булочками, потому что «Полиночка другие не ест». А в ответ слушала бесконечные претензии.
– И чего ты замуж не выходишь? Квартира есть, а хозяина нет, – цокала языком тетка, развалившись на ее диване. – Вот Полиночка у меня – за ней очередь стоит!
Двадцатисемилетняя Полиночка в это время лежала в комнате с телефоном и даже чашку за собой ни разу не помыла.
После того сожительства Оля отходила еще месяц. Поэтому теперь она надеялась, что мать поняла ее. Однако звонок в дверь в восемь утра субботы жирно намекнул, что никто ничего так и не понял.
На пороге стояли трое: мать, тетя Нина с двумя чемоданами и Полина позади. Оля молча посторонилась. Не хватало еще орать на весь подъезд.
Тетка ввалилась первой, огляделась и взялась за молнию сапога.
– Ох, дорога вымотала! Оль, поставь чайник, мы с шести утра на ногах. И перекусить что-нибудь сообрази, а то в поезде одни бутерброды были.
– Стоп. Не разувайтесь, – осадила ее Ольга. – Жить вы здесь не будете. Я впустила вас, чтобы скандал на лестничной клетке не устраивать. Все.
– Как это не будем? – опешила Нина Николаевна. – Оля! Ты что такое говоришь? Мы же семья!
– Семья, – согласилась Оля. – Но я не обязана пускать вас в свой дом.
– Не обязана?! Это что еще за новости? Мы через полстраны ехали! Вера мне сказала, что все в силе! Что это за выкрутасы ты сейчас устраиваешь?
– Мама сказала? – Оля посмотрела на мать. – Интересно. А мой ответ мама тебе не передала? Я его четко озвучила.
– Оленька, ну я думала, ты остынешь, – забормотала Вера Николаевна. – Ты же отходчивая у меня. Я думала, увидишь их и не выгонишь.
– То есть решила пойти ва-банк, – кивнула Оля. – Понятно. Не прокатило, как жаль.
– Вера! Ты слышишь, нет? – тетка повернулась к сестре. – Ты как ее воспитала? Полюбуйся, как она со старшими разговаривает! Мы с дороги, уставшие, а она нас за порог гонит! Я в ее годы старшим слова поперек не говорила!
– Вот только не надо про ваши годы, – оборвала Оля. – Я все сказала. Жить вы тут не будете.
Мать умоляюще посмотрела на дочь, но Оля покачала головой.
– Нет, мама. Даже не проси. И причина моего ответа стоит вот тут, у дверей, и прячется за ваши спины.
Все обернулись к Полине. Та потупилась и молчала. За все утро она вообще не произнесла ни звука.
– Ты о чем это? Опять начинаешь? – засопела тетка. – Какая же ты мелочная, Ольга! Цепляешься к вещам, будто они что-то значат!
– Да! Золотой кулон с камешком, который я сама себе купила, для меня что-то значит! – не выдержала Оля. – А Полина его украла! Когда вы жили тут в прошлый раз! И носит теперь, не стесняясь! Ваша дочь воровка! И жить под одной крышей с воровкой, как и с теми, кто ее покрывает, я не собираюсь!
В коридоре стало тихо. Полина побелела и отступила к стене. Мать ахнула. Зато тетка завопила на весь дом:
– Не смей называть мою дочь воровкой! Ей просто понравился кулон! Подумаешь драгоценность, цена ему три тыщи в базарный день! Ты старше, могла бы и уступить! Не обеднела же! Посмотри, прекрасно живешь и без этой безделушки!
Оля на секунду онемела от такой наглости, а потом зло рассмеялась:
– Обязана? Знаете, что я была обязана сделать? Написать заявление в полицию! Еще тогда! И неважно сколько он стоил. Но я поддалась на мамины уговоры и не стала портить вам жизнь. Молчала, будто это я украла, а не у меня. А вы решили вернуться? Зачем? Что Полина сопрет в этот раз? Сережки? Браслет? Или вам сразу ключи от квартиры отдать, чтобы не мучились?
– Это переходит все границы! – завопила Нина Николаевна. – Наглая! Эгоистка! И в кого ты такой выросла?
– А вот в кого. Какая родня, такая и я, – спокойно ответила Оля. – А теперь проваливайте. Вам больше нет места в моем доме. Все, погостили и хватит.
– Оля, доченька, ну подожди, – мать шагнула к ней.
– Мама. Если они сейчас не уйдут, я еду в полицию. Заявление о краже напишу. И фотографии приложу, где Полина в моем кулоне красуется. Она их сама выложила, представляешь? Все в открытом доступе, даже искать не нужно!
Тетка сразу замолчала. Подхватила чемоданы и вылетела на площадку, бормоча про неблагодарных племянниц. Полина шмыгнула следом, так и не подняв глаз.
Мать задержалась на пороге.
– Ты меня опозорила. Перед сестрой. На всю жизнь опозорила, – тихо произнесла она.
Оле стало больно от этих слов, но отступать она не собиралась.
– Нет, мама. Это ты позоришь себя таким поведением. Тебя и меня обворовывают, а ты просишь у воров прощения. Папе было бы за тебя стыдно.
Вера Николаевна побледнела. Открыла рот, но не нашла, что ответить. Молча постояла, развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
А Оля села на табуретку в прихожей, рядом с мокрыми следами чужих сапог. Ее трясло. Потекли слезы, злые и горячие, а следом пришло облегчение. Впервые за столько лет она не прогнулась, не проглотила и не сделала вид, что все нормально.
Вечером она заварила себе чай, села у окна и долго смотрела во двор. Телефон молчал. Оля ловила себя на том, что ждет звонка от мамы, и злилась на себя за это. Звонить первой она не собиралась.
Поняла ли мать хоть что-то? Изменится ли? Оля не знала. Может, когда-нибудь они сядут вдвоем на этой самой кухне и поговорят как мать с дочерью. А может, и нет. Но одно она знала точно: в свой дом эту родню она больше не пустит. Никогда.
