Голос срывался. Нина стояла по эту сторону забора, зажав в кулаке телефон. Там, за забором, выкрашенным в зелёный цвет, ещё не успевший как следует высохнуть, — Витина родня. Вся. В полном составе. Свекровь Зинаида Павловна, деверь Гена с женой Тамарой, золовка Светка и её муж Дима, чьё лицо Нина видела суммарно раз пять за все годы замужества, зато теперь — каждые выходные. И дети. Куда же без детей.
— Нина! Нин, ты там? Открывай давай, мы устали с дороги!
Она закрыла глаза. Под веками плавало июльское солнце, горячее, почти злое.
— Нина! Да что такое! Витя там?
Витя был рядом. Стоял в двух шагах, держал лопату, которую так и не воткнул в грядку, и смотрел на жену таким взглядом, каким смотрят на незнакомца, внезапно оказавшегося в хорошо знакомом месте.
Нина набрала воздух в грудь.
— Нет, — сказала она громко и отчётливо, обращаясь к воротам. — Не открою. Я вас в гости не звала.
За забором стихло. Секунды на три, может, на четыре. А потом началось.
Всё это могло бы остаться просто историей о даче, о кредите, о том, как молодая семья наконец-то купила что-то своё. Но оно превратилось в кое-что другое.
Дача появилась в их жизни весной. Нина помнила тот день: они с Витей ехали смотреть участок по объявлению — шесть соток, старенький домик, яблоня у забора. Всё выглядело скромно, почти бедно, но на фотографии был огород, и была тишина, и было что-то очень умиротворяющее.
Кредит они взяли на несколько лет. Это значило — меньше обедов в кафе, меньше новой одежды, и в отпуск теперь неизвестно когда. Нина считала каждую копейку не потому, что ей нравилось это занятие, а потому что иначе было нельзя. Витя работал инженером на заводе, она — бухгалтером в небольшой фирме. Деньги появлялись и тут же уходили в ипотеку и кредит. Зато в конце мая они первый раз приехали на дачу вдвоём, и Нина посадила помидоры, и Витя починил крышу у сарая, и они пили чай прямо на крыльце, потому что стола на улице ещё не было.
Это продолжалось ровно две недели.
Потом позвонила свекровь.
— Нинуль, мы в следующее воскресенье к вам заедем, посмотрим, как вы там устроились.
Нина сказала «хорошо», потому что что ещё говорят в таких случаях. Зинаида Павловна приехала с Геной и Тамарой. Осмотрелась. Покачала головой глядя на домик — мол, маловато, конечно, ну да ладно. Похвалила яблоню. Попросила чаю. Потом обеда. Потом полдника. Уехала в восемь вечера, когда Нина уже стояла у плиты на ногах, гудевших так, словно она весь день таскала мешки с цементом.
— Хорошо посидели, — сказала Тамара на прощание. — Приедем ещё.
Она сказала это с такой интонацией, с которой говорят «до свидания» — не как обещание, а как само собой разумеющееся продолжение.
Они приехали через неделю.
К июлю выходных без родни уже почти не было. Они приезжали в субботу с утра или в пятницу вечером — это было хуже всего, потому что тогда надо было кормить их и ужином. Зинаида Павловна привозила с собой своё мнение о том, как правильно сажать огурцы. Гена привозил себя, раскладушку и аппетит. Тамара привозила детей — двух мальчиков лет семи и девяти, которые носились по участку и однажды сломали парник. Светка с Димой появлялись реже, зато с размахом: они умудрялись приехать к завтраку и уехать после ужина, проведя весь день в гамаке.
Нина готовила. Нина мыла посуду. Нина снова готовила.
Витя помогал — это было бы несправедливо сказать, что нет. Но он как-то умел исчезать в нужный момент. Уходил с Геной посмотреть забор. Уходил с Димой — якобы поговорить про машины. И когда возвращался, стол уже был накрыт, и он садился с таким видом, словно так и должно быть.
Однажды Нина попросила Тамару помочь почистить картошку. Тамара засмеялась.
— Нин, ну мы же в гости приехали. Отдыхать.
— Я тоже хочу отдыхать, — сказала Нина.
— Ну так отдыхай, — ответила Тамара, не поняв или сделав вид, что не поняла.
Нина долго смотрела на неё. Потом пошла чистить картошку сама.
Вечером она сказала Вите:
— Я больше не могу. Они приезжают каждые выходные. Дача была нашей идеей. Нашей мечтой. А теперь это просто место, где я готовлю для твоей родни.
Витя помолчал.
— Они же семья, — сказал он наконец.
— Я знаю, что они семья. Но дача наша.
— Нина, ну неудобно же. Что я им скажу? «Не приезжайте»? Это мама.
— Что-нибудь, — сказала Нина. — Что-нибудь скажи.
Витя ничего не сказал.
Потом был случай с клубникой.
Нина сажала клубнику с начала мая. Она читала про неё, покупала рассаду, поливала, накрывала от заморозков плёнкой — просыпалась утром в субботу, чтобы снять плёнку до жары. К июлю кустики поднялись, выкинули усы, появились первые ягоды — маленькие, плотные, пахнущие летом.
Приехала Светка с детьми.
Дети нашли клубнику сами. Нина не успела ничего сделать. Она вышла из дома с чайником и увидела, как мальчики собирают ягоды прямо с куста, давят недозревшие, топчут плети.
— Подождите, — сказала она. — Здесь нельзя. Она ещё не поспела.
— Да ладно, — отмахнулась Светка. — Они немного. Дети же.
— Они вытаптывают кусты.
— Нин, ну чего ты? Вырастет новая.
Нина молча убрала чайник в дом. Постояла у окна. Смотрела, как мальчики продолжают ходить по грядке.
Вечером она записала всё в блокнот. Не потому что хотела предъявить счёт. Просто надо было куда-то это деть.
Сломанный парник.
Вытоптанная клубника.
Картошка, которую она чистила одна.
Борщ на шестерых, который она варила в воскресенье утром.
Слова Тамары: «Мы в гости приехали, отдыхать.»
Слова Гены: «На работе устаёшь, а тут хоть можно отдохнуть нормально.»
Слова Зинаиды Павловны: «У вас место есть, почему не принять людей?»
Место есть. Место есть. Именно так и было сказано. Как будто наличие шести соток автоматически превращало её в обязанную принимать гостей каждые выходные.
Нина посмотрела на блокнот. Закрыла его. Начала думать.
Витя чувствовал напряжение, но понимал его по-своему. Он думал, что Нина просто устала — в конце концов, все устают летом, жара, огород, кредитные платежи. Он старался помочь с грядками, иногда сам мыл посуду после гостей. Считал, что это решает проблему.
Но Нина уже выросла из этого решения.
Однажды ночью, когда Витя спал, она встала, вышла на крыльцо и долго сидела в темноте, слушая, как трещат кузнечики. Яблоня качалась. Где-то далеко лаяла собака. Небо над участком было тёмным и тихим, и Нина думала: ради этого. Ради вот этой тишины они брали кредит, отказывались от отпусков, считали рубли. Ради того, чтобы вечером сидеть вдвоём с Витей на крыльце, пить чай, слушать кузнечиков.
Она ни разу этого не сделала. С мая не было вечера, когда они с Витей были бы здесь вдвоём и в тишине.
Нина вернулась в дом. Легла. Смотрела в потолок.
К утру план был готов.
Она ничего не сказала Вите заранее. Это был её план, и она понимала, что если скажет — он начнёт возражать, мягко, по-хорошему, с теми самыми словами про семью и неудобство. И она снова услышит «неудобно же» и снова пойдёт чистить картошку.
Поэтому она просто купила замок. Хороший, навесной, блестящий. Повесила на калитку. Повесила на ворота.
Витя увидел и спросил:
— Зачем?
— Так надёжнее, — сказала Нина.
Он не стал разбираться. Витя вообще редко разбирался в деталях, которые касались дачи: это была Нинина территория в прямом и переносном смысле.
В ту пятницу они приехали сами — вдвоём. Нина посадила то, что давно откладывала. Витя починил петлю на двери сарая. Вечером они сидели на крыльце. Пили чай.
Кузнечики трещали.
— Хорошо, — сказал Витя.
— Да, — согласилась Нина.
Она смотрела на замок, поблёскивавший на воротах. Ждала субботы.
Суббота пришла с утра пораньше — вместе со звуком машины за забором. Нина услышала, как хлопнули дверцы. Раз. Два. Три. Четыре. Больше.
Она налила себе чай. Встала у окна.
Витя ещё спал.
Стук в калитку.
— Есть кто? Открывайте!
Голос Гены. Нина поставила кружку на стол. Вышла во двор. Остановилась в десяти шагах от ворот.
— Нина! Нин, ты там? Открывай давай, мы устали с дороги!
Она стояла и молчала. Слышала, как за воротами переговариваются: «Может, уехали?» — «Машина стоит.» — «Может, в огороде?»
Потом голос Зинаиды Павловны:
— Нина! Открой ворота, нам же не через забор перелезать!
Нина подняла взгляд на небо. Голубое. Чистое. Жаворонок висел над полем.
— Нина! Да что за безобразие! — это Тамара. — Дети в машине сидят, жарко!
Витя вышел из дома в майке, с растрёпанными волосами, жмурясь от солнца. Увидел Нину. Посмотрел на ворота.
— Что происходит?
— Они приехали.
— Ну… открой.
Нина повернулась к нему. Посмотрела прямо.
— Нет.
— Нина…
— Нет, Витя.
За воротами нарастало недовольство. Гена уже кричал что-то про то, что они специально ехали два часа. Светка вторила ему. Тамара взывала к здравому смыслу.
Нина вышла к воротам. Встала с внутренней стороны.
— Нет, — сказала она громко, отчётливо, так, чтобы слышали все. — Не открою. Я вас в гости не звала.
Тишина за забором. Потом взрыв.
— Что?!
— Нина, ты в своём уме?!
— Витя! Витя, скажи ей!
Нина держала телефон.
— Если вы будете продолжать кричать, — сказала она спокойно, — я вызову полицию. Это частная территория. Вас сюда не приглашали.
— Да ты… — Гена захлебнулся словами. — Да мы тебе…
— Вызвать полицию? — Нина поднесла телефон к уху в демонстративном жесте. — Решайте.
Витя стоял за её спиной. Она слышала его дыхание — частое, растерянное.
За воротами снова переговаривались. Потом шаги. Хлопок дверцы. Ещё один. Звук мотора.
Машина уехала.
Нина опустила телефон. Долго смотрела на ворота — закрытые, с замком, с яркой июльской тенью, падавшей от яблони.
Витя молчал минуты три. Потом:
— Нина.
— Да.
— Что это было?
Она обернулась. Он выглядел растерянным — не злым, не обиженным по-настоящему, а именно растерянным, как человек, которого разбудили слишком резко.
— Это было «нет», — сказала она.
— Но это же мама. Брат. Они специально ехали…
— Витя. — Она взяла его за руку. Почувствовала, как он чуть сжал её пальцы. — Ты помнишь, зачем мы покупали дачу?
Он молчал.
— Мы брали кредит. Мы отказались от отпусков. Мы приезжали сюда каждые выходные и я готовила на шестерых, восьмерых, десятерых человек. Я чистила картошку одна, пока твоя невестка говорила, что она приехала отдыхать. Я выращивала клубнику с мая, а твои племянники вытоптали её за полчаса, и Светка сказала «вырастет новая». Я ни разу не сидела здесь вечером с тобой вдвоём и в тишине. Ни разу, Витя. С мая.
Он смотрел на неё. Что-то в его лице менялось медленно, как меняется цвет неба перед закатом.
— Я просил тебя поговорить с ними, — сказала Нина. — Я просила тебя сказать хоть что-нибудь. Ты говорил «неудобно». Окей. Тогда я скажу сама. По-своему.
Витя отвёл взгляд. Посмотрел на ворота. На замок, блестевший на солнце.
— Они расстроились, — сказал он наконец.
— Да. Расстроились.
— Мама позвонит.
— Пусть звонит.
Долгое молчание. Где-то в малине гудела пчела. Яблоня чуть качалась.
— Это было… жёстко, — сказал Витя тихо.
— Я знаю.
— Но… — он помолчал. — Наверное, по-другому они бы не поняли.
Нина посмотрела на него.
— Правда?
Он потёр затылок. Поморщился — не от боли, а от того, с чем сложно согласиться вслух, особенно когда давно уже всё знаешь.
— Правда, — сказал он. — Я… слышал тебя. Просто не хотел быть тем, кто говорит им «нет». Думал, само рассосётся.
— Само не рассасывается.
— Нет, — согласился он. — Само не рассасывается.
Они постояли ещё немного. Потом Витя пошёл за чайником. Нина принесла с крыльца два стула. Они сели рядом — под яблоней, в тени, с кружками в руках.
Было тихо.
Жарко. Хорошо. Тихо.
Зинаида Павловна позвонила вечером. Нина ждала этого.
Свекровь говорила долго и обстоятельно. Про то, что так с людьми не поступают. Про то, что они же семья. Про то, что Нина всегда была немного странной. Про то, что Витя, видимо, совсем под каблуком.
Нина слушала молча, сидя на крыльце. Вечернее небо над дачей было розовым — то самое небо, которое она видела с мая, но никогда спокойно, всегда второпях, всегда когда надо было ещё что-то сделать.
— Зинаида Павловна, — сказала она, когда в трубке образовалась пауза. — Я закрыла ворота не потому, что злюсь. Я закрыла их потому, что хочу пользоваться своей дачей. Это наш с Витей участок. Мы его купили в кредит и работаем, чтобы его оплатить. Мы рады видеть вас в гости. По договорённости. Когда мы вас позовём.
— Ты говоришь, как чужая, — сказала Зинаида Павловна.
— Нет. Я говорю, как хозяйка.
ТНа том конце положили трубку.
Нина убрала телефон. Подняла взгляд. Витя стоял в дверях дома, держал полотенце, смотрел на неё.
— Слышал? — спросила она.
— Часть. — Он вышел, сел рядом. — Она обиделась.
— Я знаю.
— Гена тоже позвонит. Скорее всего, Светка тоже.
— Наверное.
Витя вздохнул. Долго смотрел на яблоню.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я с мая ни разу не видел, как ты просто сидишь на крыльце. Ты всегда что-то делаешь. Готовишь, моешь, копаешь, несёшь.
— Я знаю.
— Это неправильно.
— Да.
— Я должен был сам. — Он произнёс это с усилием, как произносят то, что давно знают, но долго не хотели говорить вслух. — Ещё месяц назад должен был поговорить с ними.
— Должен был.
— Прости.
Нина посмотрела на него. Муж сидел рядом — немного сутулый, немного виноватый. Она знала его давно и хорошо, знала, что ему нелегко говорить такие вещи, что слово «прости» даётся ему с трудом, что он привык решать проблемы молча и постепенно.
— Ладно, — сказала она.
— Ладно?
— Ладно.
Он взял её за руку. Она не убрала.
Небо над дачей темнело медленно и красиво. Яблоня покачивалась. Кузнечики начинали свою вечернюю симфонию.
На этот раз они никуда не торопились.
Потом была долгая история с роднёй. Гена звонил — дважды. Тамара написала сообщение, из которого Нина поняла, что Тамара считает её человеком с характером, что она подразумевала под этим не комплимент, но Нина прочитала именно как комплимент. Светка молчала две недели, а потом написала: «Ладно, поняла.» Зинаида Павловна не звонила больше недели, а потом позвонила и сказала, что, в общем, хотела бы приехать в следующую субботу, если это удобно.
— Удобно, — сказала Нина. — Приезжайте к обеду. Только вы с Михаилом Сергеевичем.
Свекровь помолчала.
— Хорошо, — сказала она наконец.
И приехала. Без Гены, без Тамары, без детей. Привезла пирог. Нина поставила чай. Они сидели за столом на улице — четверо: Витя, Нина, Зинаида Павловна, свёкор. Разговаривали про огород, про погоду, про яблоню. Дети не топтали клубнику. Никто не просил готовить второй раз. В шесть вечера гости встали, поблагодарили, уехали.
— Нормально, — сказал Витя, когда их машина скрылась за поворотом.
— Нормально, — согласилась Нина.
Они пошли в дом. На крыльце Витя остановился, обернулся, посмотрел на участок — на грядки, на яблоню, на малину вдоль забора, на замок, поблёскивавший на воротах.
— Хорошая дача, — сказал он.
— Хорошая, — сказала Нина.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время — просто так, без причины, без усилий, так, как улыбаются, когда наконец становится хорошо.
