— Вы понимаете, что вы для него? — Галина Сергеевна сложила руки на коленях и смотрела прямо, без улыбки. — Вы балласт. Обуза. Он молодой врач, у него впереди карьера, перспективы. А вы что ему дадите?
Катя не ответила сразу. Она сидела напротив, в своём кресле на колёсах, и смотрела на женщину перед собой так же спокойно, как смотрят на дождь за окном. Ничего нового в этих словах не было. Она слышала похожее раньше. Не от всех, но от некоторых. И каждый раз думала одно и то же: людям, которые так говорят, кажется, что они произносят правду. На самом деле они произносят страх. Свой собственный страх, завёрнутый в чужую судьбу.
— Галина Сергеевна, — сказала Катя ровно, — я работаю. Я иллюстратор, у меня есть заказчики, есть стабильный доход. Я сама себя обслуживаю. Вожу машину. Живу одна уже четыре года. Вы можете объяснить, что именно в этом вас пугает?
— Машина. — Мать Андрея произнесла это слово с такой интонацией, словно речь шла о чём-то нелепом. — Вы из деревни, Катя. Из Малых Вязов. Я узнавала. Андрей мог бы выбрать девушку из нашей среды. Образованную, здоровую. С которой можно выйти на банкет, поехать на конференцию, которая не создаёт трудностей.
— Трудностей, — повторила Катя.
— Да. Трудностей. Ступени, пороги, неудобные места. Люди смотрят. Коллеги. Начальство.
Катя почувствовала, как у неё немного напряглись плечи. Она умела держать лицо. Но плечи иногда выдавали.
— То есть вы беспокоитесь о том, как выглядит ваш сын в глазах коллег.
— Я беспокоюсь о его будущем.
— Нет, — сказала Катя спокойно. — Вы беспокоитесь о том, как это выглядит. Это разные вещи.
Галина Сергеевна слегка порозовела. Она была невысокой, плотной женщиной лет пятидесяти восьми. Хорошо одетой. С аккуратной стрижкой и кольцами на пальцах. В квартире у неё пахло чем-то домашним, ванильным. Обычная квартира, обычная женщина. Ничего в ней не было страшного снаружи. Страшное было внутри, в том, как она умела говорить о людях. Не грубо. Нет. Аккуратно, с видом человека, который просто хочет разобраться.
— Катя, я не ваш враг. Я мать. И я вижу то, чего не видит Андрей.
— Что именно?
— Что он привязался к вам из жалости. Он врач, он привык помогать. Это его природа. Но жалость — это не фундамент для семьи.
Вот тут Катя почувствовала кое-что другое. Не обиду. Что-то более острое и одновременно более холодное.
— Значит, по-вашему, мужчина не может полюбить женщину, которая передвигается на коляске. Только пожалеть.
— Я этого не говорила.
— Вы сказали именно это. Другими словами.
Галина Сергеевна поджала губы.
— Вы деревенская девушка с инвалидностью, без связей, без имени. Андрей мог бы…
— Андрей взрослый человек, — перебила её Катя. Тихо, но твёрдо. — Ему двадцать восемь лет. Он сам решает, с кем ему быть. И если вы уважаете своего сына — вы доверяете его выбору. Даже когда этот выбор вам не нравится.
В прихожей щёлкнул замок. Катя и Галина Сергеевна одновременно повернули головы.
То, что произошло в следующие несколько секунд, Катя запомнила лучше, чем весь предыдущий разговор.
Лицо Галины Сергеевны изменилось мгновенно. Как страница в книге, которую перевернули. Только что там было одно, и вдруг совсем другое. Напряжение ушло. Появилась улыбка. Живая, тёплая, почти настоящая.
— Андрюша! — она встала с дивана с такой лёгкостью, словно до этого просто отдыхала. — Ты пришёл! Я так рада. Проходи, я пирог поставила.
Андрей вошёл в комнату, стряхивая с куртки капли дождя. Он был высокий, светловолосый, с немного уставшим лицом человека, который только что отработал смену. Увидел Катю, улыбнулся.
— Ты уже здесь. Как добралась?
— Нормально, — сказала она.
Он наклонился, поцеловал её в висок. Галина Сергеевна смотрела на это с той же тёплой улыбкой. Как будто только что не говорила своей будущей невестке, что та балласт и деревенщина. Как будто этого разговора вовсе не было.
Катя смотрела на неё и чувствовала что-то похожее на головокружение. Не от слов. От этой смены. От того, насколько легко и быстро человек умеет становиться другим.
— Андрюша, побудь с Катей, я принесу чай, — сказала Галина Сергеевна и вышла на кухню.
Андрей сел рядом с Катей на диван, взял её руку.
— Ну как вы тут? Поговорили?
— Поговорили, — сказала Катя.
— О чём?
Она помолчала. Потом сказала:
— О пироге.
Она уехала раньше, чем выпила чай. Сослалась на заказ, который нужно сдать к вечеру. Андрей проводил её до машины. Адаптированная «Восток-Лайн» стояла у тротуара, серебристая, с ручным управлением. Катя сама открыла дверь, сложила кресло, переместилась на сиденье. Андрей смотрел. Он давно уже не пытался помогать, когда она этого не просила. Он понял это довольно быстро. Это было одним из первых вещей, за которые она его полюбила.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Нет. Устала немного.
Он кивнул. Поверил. Или сделал вид, что поверил.
Она ехала по городу и думала о лице Галины Сергеевны. О том, как оно менялось. И о том, что Андрей этого не видел. И что она сама не знает, говорить ли ему. Потому что если скажет, он расстроится. Пойдёт к матери. Начнётся разговор. А разговор с такими людьми не решает ничего. Такие люди не меняются от слов. Они меняют только слова.
Дома она включила ноутбук, открыла файл с иллюстрацией, над которой работала последние три дня. Детская книга про лису, которая заблудилась в городе. Катя любила этот проект. Лиса у неё получалась живой. Рыжей, немного растерянной, но не испуганной. Такой, которая идёт вперёд, потому что идти назад уже нет смысла.
Она работала часа два, не думая ни о чём, кроме линий и цвета. Потом отложила планшет и посмотрела в окно. За окном был март. Серый, мокрый, но уже с намёком на что-то другое. С запахом, который бывает только в марте. Будущего, что ли.
Она всё-таки рассказала ему. Не в тот же день. Через три дня, когда Андрей приехал к ней после работы и они сидели на кухне, и он ел её суп, и было тихо и хорошо. Она рассказала просто. Без надрыва. Что именно говорила его мать. Слово за словом.
Андрей слушал, не перебивая. Он умел слушать, это было в нём настоящим. Не притворным вниманием, а настоящим. Он откладывал ложку, смотрел на неё, и она видела, что он слышит каждое слово.
Когда она закончила, он долго молчал.
— Она сказала, что я из жалости, — повторила Катя.
— Катя.
— Я не обижаюсь, Андрей. Я просто хочу, чтобы ты знал.
— Это неправда, — сказал он. — Ты знаешь, что это неправда.
— Я знаю. Но ты слышишь, что она думает о нас.
Он встал, прошёл к окну. Постоял. Потом повернулся.
— Я поговорю с ней.
— Я не прошу тебя её защищать от меня или меня от неё. Я просто хочу, чтобы ты это знал. Чтобы у тебя была полная картина.
— Я поговорю с ней, — повторил он. Тихо, но так, что было понятно: это не обсуждается.
Она кивнула. Не стала говорить, что не верит, что разговор что-то изменит. Не стала говорить, что такие женщины, как Галина Сергеевна, умеют слушать сына с нежным лицом и потом делать ровно то же, что делали.
Разговор между ними, видимо, состоялся. Потому что через несколько дней Галина Сергеевна позвонила Кате сама. Катя увидела незнакомый номер, подняла трубку, и первые три секунды не понимала, кто говорит. Голос был другой. Мягкий.
— Катя, это Галина Сергеевна. Я хотела извиниться за наш прошлый разговор. Я сказала лишнее. Я очень переживаю за сына, и иногда переживание выходит не так, как нужно.
Катя слушала и думала: она репетировала это. Может, даже записала на листочке.
— Я хочу пригласить вас обоих на обед в воскресенье. По-семейному. Хочу, чтобы мы начали заново.
— Хорошо, — сказала Катя. — Спасибо.
Она согласилась. Отчасти потому, что Андрей обрадуется. Отчасти потому, что она не привыкла бояться таких обедов. Она привыкла смотреть на людей прямо.
В воскресенье они приехали в половину второго. Катя надела то, что любила. Бирюзовый джемпер и тёмные брюки. Волосы собрала просто. Она не стала одеваться ни нарядно, ни нарочито скромно. Оделась как всегда. Это тоже был выбор.
В квартире Галины Сергеевны было многолюдно. Это Катя поняла ещё в прихожей, по голосам. Она не ожидала компании. Андрей, кажется, тоже.
— Мам, ты не говорила, что будут гости.
— Ну какие гости, Андрюша. Тётя Рита, тётя Нина. Наши. Семья.
Тётя Рита оказалась сестрой Галины Сергеевны. Женщина лет шестидесяти двух, крупная, в цветастой блузе, с манерой говорить громко даже о пустяках. Тётя Нина была тоньше и тише, но смотрела так, словно постоянно что-то взвешивала внутри себя.
И ещё была Вероника.
Вероника сидела в кресле с чашкой чая и улыбалась так, как улыбаются люди, которые точно знают, что красивы. Ей было лет двадцать шесть. Тёмные волосы, белая блузка, прямая спина. Галина Сергеевна представила её с таким видом, словно это была просто знакомая.
— Вероника работает с Андреем в отделении. Такой замечательный врач, такая умница.
Катя посмотрела на Андрея. Он выглядел слегка растерянным. Или делал вид.
— Рад видеть, Вероника, — сказал он сухо.
Обед был накрыт хорошо. Пироги, салаты, горячее. Галина Сергеевна суетилась, подкладывала всем, улыбалась. Катя сидела за столом и наблюдала. Она умела наблюдать. Это было частью её работы. Иллюстратор видит то, что другие не замечают.
Разговор начался невинно. О погоде. О том, что весна в этом году поздняя. О работе Андрея.
— Андрюша, ты так устаёшь, — сказала тётя Рита. — Такая нагрузка. Тебе нужна дома опора. Поддержка. Женщина, на которую можно положиться в бытовом смысле.
Она не смотрела на Катю. Она смотрела куда-то в сторону. Но все всё поняли.
— Я справляюсь с бытом, — сказала Катя спокойно.
Тётя Рита перевела взгляд на неё как будто с удивлением.
— Ну конечно, конечно. Просто когда человек ограничен в движении… Наверное, некоторые вещи всё же сложнее.
— Наверное, некоторые вещи сложнее, — согласилась Катя. — Например, высокие полки в магазине. Но я давно знаю, в каких магазинах нижние полки достаточно хорошо укомплектованы.
Тётя Нина хмыкнула. Неясно, одобрительно или нет.
Вероника молчала. Она почти всё время молчала и только слушала. Иногда Катя ловила её взгляд. Там было что-то похожее на неловкость. Вероника, похоже, понимала, зачем её сюда позвали. И, судя по всему, была этим не очень довольна.
— Катя, а вы вообще как обходитесь по хозяйству? — спросила тётя Рита. — Ну вот, допустим, полы. Или стирка.
— У меня робот-пылесос «Чистун», — сказала Катя. — Стиральная машина с фронтальной загрузкой. Кухня переоборудована под мой рост. Я живу в квартире четыре года. Всё работает.
— Ну это пока молодая, — сказала тётя Рита. — А как с возрастом здоровье изменится… Вы следите за весом? Потому что когда в кресле сидишь долго, набрать легко. А лишний вес — это нагрузка на…
— Рита, — сказал Андрей.
— Я просто спрашиваю.
— Я слежу за своим здоровьем, — сказала Катя ровно. — Спасибо за заботу.
Галина Сергеевна налила всем компота и сказала:
— Вероника, расскажи, как у вас там в отделении. Андрюша мне говорил, вы новый протокол внедряете.
Вероника посмотрела на Андрея. Он смотрел в тарелку.
— Да, работаем над этим, — сказала она коротко.
Катя смотрела на Галину Сергеевну. На то, как она наливает компот. На то, как она улыбается. На то, как она создаёт застолье. Всё было продумано. Тётки с их вопросами. Вероника, молодая и здоровая, с прямой спиной и белой блузкой. Всё должно было работать вместе. Как декорация. Как сравнение, которое никто не произносит вслух, но все понимают.
— Катя, а детки у вас планируются? — спросила тётя Нина. Тихо, почти между делом.
Катя почувствовала, как стол на секунду замолчал. Даже Галина Сергеевна перестала улыбаться. Все ждали.
Катя отложила вилку.
— Планируются, — сказала она.
— Но ведь, наверное, это… сложнее? В вашем положении?
— У меня нет никаких медицинских противопоказаний к беременности, — сказала Катя. — Мой врач это подтвердил. Если вы беспокоитесь о здоровье детей, то моя инвалидность не является наследственной. Она приобретена в результате травмы позвоночника. Я знаю, что некоторые люди об этом не задумываются, поэтому я говорю прямо.
Тётя Нина кивнула, будто это был просто обмен сведениями.
Андрей поднял голову и посмотрел на Катю. Она не смотрела на него. Она смотрела на женщин за столом.
— Катюша, мы не со злым умыслом, — сказала Галина Сергеевна примирительно. — Просто семья интересуется.
— Я понимаю, — сказала Катя.
Помолчала. И потом сказала:
— Галина Сергеевна, я хочу кое-что сказать. Прямо. Без обид.
Галина Сергеевна чуть вскинула брови. Тётки переглянулись.
— Я вижу, что здесь происходит. Вероника здесь не просто коллега Андрея. Вы позвали её, чтобы мы все увидели: вот другой вариант. Молодая, здоровая, из нужного круга. Всё правильно. Я понимаю логику. Но этот спектакль унизителен. Для меня. Для Вероники, которую сюда позвали без её воли. И для Андрея, которому таким образом говорят, что его выбор неправильный.
Тётя Рита открыла рот.
— Катя…
— Я не закончила, — сказала Катя. Так же ровно. — Я не приехала сюда доказывать, что я достаточно хорошая. Я не собираюсь соревноваться. Если Галина Сергеевна считает, что я не подхожу её сыну, она имеет право так считать. Но я не буду делать вид, что не замечаю того, что вижу. Это было бы неуважением, прежде всего к самой себе.
За столом стало тихо. Настоящая тишина. Не пауза, а именно тишина. Такая, когда никто не знает, что делать дальше.
Галина Сергеевна поставила стакан на стол. Медленно. Катя видела, как что-то в ней меняется. Та самая смена. Только сейчас она шла в другую сторону. Не от острого к мягкому. От мягкого к острому.
— Значит, вы думаете, что понимаете, что здесь происходит, — сказала Галина Сергеевна. Тихо. Слишком тихо для такого стола.
— Я думаю, что вижу достаточно.
— Вы ничего не видите. — Голос Галины Сергеевны поднялся. — Вы инвалидка из глуши. Из деревни, о которой никто не знал. Вы рисуете картинки для детских книжек и думаете, что понимаете, каково это. Каково было растить сына одной, вкладывать в него всё, смотреть, как он учится, как становится врачом. И потом видеть, что он из жалости… Из жалости не бросает калеку, которая к нему прицепилась.
В комнате стало совсем тихо.
Катя сидела прямо. Она не двигалась. Плечи не напрягались. Она смотрела на Галину Сергеевну и думала, что эти слова должны были бы её раздавить. Так они и были задуманы. Чтобы раздавить. Но они не раздавили. Они прошли сквозь неё, как сквозь что-то пустое. Потому что эти слова не были правдой. Она это знала. Она знала это так же хорошо, как знала собственные руки.
— Андрей. — Голос Галины Сергеевны стал другим. Умоляющим. — Андрюша. Ты же понимаешь. Я за тебя. Я всегда за тебя. Подумай сам. Ты врач. У тебя будущее. А она…
— Мама. — Андрей встал. Он говорил тихо. Почти без интонации. — Я хочу жениться на Кате. Это мой выбор. Не потому что мне тебя нечем обидеть. Не потому что я не понимаю, что говорю. Я взрослый человек, и я хочу быть мужем этой женщины. Это всё.
Галина Сергеевна смотрела на него. Потом на Катю. Потом снова на него.
— Ты пожалеешь.
— Может быть, — сказал он. — Но это будет моё сожаление. Моё.
Он подошёл к Кате, взял её куртку с вешалки, протянул.
— Идём.
Катя надела куртку. Кивнула тёте Рите и тёте Нине. Вероника смотрела в стол. Катя не кивнула ей. Это было бы лишним.
Они вышли. Дверь за ними закрылась.
На улице было холодно и ясно. Март решил наконец показать, что он умеет в ясность. Катя смотрела прямо. Андрей шёл рядом, и она слышала, что он дышит не совсем ровно.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Не очень, — сказал он честно. — Но это пройдёт.
Они сели в её машину. Она заняла место за рулём, он сел рядом. Некоторое время они просто молчали.
— Она сказала «калека», — произнесла Катя.
— Я слышал.
— Ты знал, что она так думает?
Он помолчал.
— Не такими словами. Но… думаю, знал. Не хотел знать. Это разные вещи.
Катя кивнула. Завела машину.
— Куда? — спросил он.
— Домой. Ко мне.
Они ехали по городу, и никто из них не говорил. Иногда молчание бывает совместным. Таким, которое не нужно заполнять.
После этого обеда что-то изменилось в воздухе между ними. Не стало хуже. Может быть, стало честнее. Они теперь оба знали, о чём не говорили прежде. Знали вслух.
Через несколько недель Андрей сказал:
— Я смотрел вакансии в Светловске. Там хорошая городская больница, кардиологическое отделение. Я мог бы…
Катя посмотрела на него.
— Ты хочешь уехать?
— Я хочу начать. — Он выбирал слова аккуратно, она это чувствовала. — Не убежать. Начать. Там мы будем просто мы. Без всего этого фона.
Катя смотрела на него долго.
— Светловск большой?
— Триста тысяч. Нормальный город. Центр, парки. И там, я проверял, хорошая доступность. Новые кварталы, пандусы. Я специально смотрел.
Она чуть улыбнулась.
— Ты специально смотрел.
— Конечно.
— Хорошо, — сказала она. — Давай смотреть вместе.
Они переехали в конце мая. Светловск встретил их теплом и запахом реки. Катя никогда раньше не жила рядом с рекой. Оказалось, что это совсем другое. По утрам она выезжала на набережную, и там было широко и тихо, и вода была в цвет неба, и это было очень хорошо для рисования. Внутреннего рисования. Того, что потом становится иллюстрацией.
Они сняли квартиру на третьем этаже в доме с лифтом. Просторную. С большими окнами. Андрей помог установить поручни в ванной и переделать рабочий стол так, как было нужно Кате. Делал сам, с инструкцией на телефоне, ругался тихонько, когда что-то не шло. Катя сидела рядом и говорила ему, что именно ему не туда, и они оба смеялись.
Расписались они в июле. Небольшая церемония. Катина мама приехала из Малых Вязов. Отец не смог, был на смене. Со стороны Андрея никого не было. Он позвонил матери за месяц. Сказал, когда и где. Она не ответила на звонок. Написала смс на следующий день: «Ты делаешь ошибку. Я не приеду». Андрей прочитал, убрал телефон, и они поехали выбирать кольца.
На регистрации было светло. Лето умеет быть великодушным, если попросить. Катина мама плакала и говорила, что это замечательно. Катина подруга Оля приехала из другого города специально и привезла торт, который немного смялся в дороге, но всё равно был вкусным. Андрей был в светлом пиджаке и смотрел на Катю так, что Оля потом сказала: «Я поняла, что это настоящее, когда увидела его глаза». Катя не стала говорить, что давно это знала.
После росписи они зашли в кафе на набережной. Катина мама сидела рядом с Андреем и спрашивала его о работе. Он отвечал подробно и терпеливо. Потом они пили кофе. Потом мама немного задремала прямо за столиком, потому что дорога была долгой, и они с Олей тихо смеялись, стараясь её не разбудить.
Вечером Катя сидела у окна и рисовала. Просто так, для себя. Набережная, вода, далёкие огни. Андрей лежал на диване с книгой, иногда что-то читал вслух. Она не всегда слушала. Просто слышала его голос. Это было хорошо.
Сентябрь принёс работу. Андрей вошёл в ритм в новой больнице быстрее, чем думал. Кардиология была его, он говорил, что давно хотел именно туда, что в прежнем месте было иначе. Катя получила новый заказ: серия иллюстраций для книги о путешествиях. Большой, серьёзный издательский дом. Это был другой уровень.
Она работала по несколько часов в день, в своё удовольствие. Её рабочий стол стоял у окна, выходящего на двор с деревьями. Осенью деревья стали золотыми, и она часто смотрела на них между делом. Роман с осенью у неё был давний.
Сообщения от Галины Сергеевны начались в августе. Первое было коротким. «Андрей, позвони, когда сможешь». Он позвонил. Разговор был напряжённым и недолгим. Она спросила, как он, он ответил. Она спросила о «той девушке», он сказал «о моей жене». Она умолкла на несколько секунд. Потом сказала, что ей нужно идти.
В сентябре пришло второе сообщение. Уже не Андрею. Кате. Номер Катя узнала.
«Надеюсь, вы понимаете, что натворили. Вы разрушили мою семью. Вы взяли моего сына и уехали. Вам должно быть стыдно».
Катя прочитала, закрыла экран. Потом открыла и прочитала снова. Потом показала Андрею.
Он прочитал, и лицо у него стало таким, каким она уже умела читать. Не злым. Не расстроенным. Таким, каким бывает лицо, когда понимаешь что-то, что давно уже знал, но не хотел знать.
— Не отвечай, — сказал он.
— Я и не собиралась.
Следующие два сообщения пришли с разницей в несколько дней. Одно было длинным. Там было много всего. О том, что Катя специально оторвала его от семьи. О том, что она воспользовалась его добротой. О том, что она никогда не будет нормальной женой, потому что не может нормально жить. О том, что сын это чувствует, просто не признаётся. Последнее предложение было: «Пока не поздно, отпусти его».
Катя прочитала это один раз. Достаточно.
Последнее сообщение было коротким. Уже Андрею. «Раз ты выбрал её, у меня нет сына». Точка.
Андрей показал ей не сразу. Она не знала почему. Может, думал, как сказать. Может, просто сам переваривал. Он сказал ей в тот же вечер, поздно, когда они уже лежали в темноте и за окном шёл дождь. Светловский дождь. Тихий, долгий.
— Она написала, что у неё нет сына.
Катя не ответила сразу. Просто лежала рядом с ним и слышала дождь.
— Мне жаль, — сказала она наконец.
— Это не из-за тебя.
— Ты в это веришь?
— Да. — Он помолчал. — Это из-за неё. Из-за того, что она всегда думала, что управляет мной. И когда поняла, что не управляет, решила, что я сломан. Или что ты меня сломала. Но это не так.
Катя лежала и смотрела в темноту.
— Она твоя мать.
— Да.
— Это больно.
— Да.
Они помолчали. Дождь шёл.
— Ты жалеешь? — спросила она.
Долгая пауза. Не потому что он не знал ответ. Потому что хотел ответить честно.
— Я жалею, что она такая. Не жалею, что мы здесь.
Катя нашла его руку в темноте. Он не выдернул. Они лежали так, пока не заснули.
Октябрь пришёл быстро, как он умеет. Катя сдала первую часть иллюстраций, и редактор написала, что это именно то, что они хотели. Может, даже лучше. Катя перечитала это письмо несколько раз, не потому что сомневалась, а потому что было приятно. Просто приятно. Без примесей.
Андрей вёл сложного пациента, говорил об этом вечером, иногда подробно, иногда коротко, в зависимости от того, насколько был измотан. Катя слушала. Она умела слушать о медицине. Не потому что понимала в кардиологии. Потому что понимала в людях, а он говорил прежде всего о людях.
Иногда она думала о Галине Сергеевне. Не со злобой. Без злобы было честнее. Думала о том, какой та, наверное, была молодой. Одна с сыном. Сложно. Думала о том, что любовь к сыну у неё, наверное, была настоящей. Просто она не умела разделить любовь и владение. Не научилась. Или не захотела учиться.
Это не делало её слова менее острыми. Слова она говорила острые, и они оставляли след. Но острые слова могут идти из настоящего чувства. Это не оправдывало. Просто объясняло немного.
Один раз Катя спросила Андрея:
— Ты ей пишешь?
— Иногда. Она не отвечает.
— Ты хочешь, чтобы она ответила?
Он подумал.
— Хочу, чтобы она была в порядке. Это разные вещи.
Катя кивнула.
Ноябрь. Деревья во дворе стояли голые. Катя начала новый проект. Это была её собственная идея, без заказа. Серия иллюстраций о женщинах. Просто женщинах. Разных. С разными историями. Она ещё не знала, что с этим делать. Просто рисовала.
Андрей как-то увидел, спросил, что это.
— Не знаю пока, — сказала она.
Он посмотрел долго на один из рисунков. Там была женщина у окна. Немолодая. С усталым и одновременно очень живым лицом.
— Это она? — спросил он.
Катя посмотрела на рисунок.
— Нет, — сказала она. — Это никто конкретный. Просто женщина.
Он кивнул. Она не знала, поверил ли он. Она и сама не была полностью уверена.
Накануне Нового года Андрей сидел с телефоном и долго смотрел в него.
— Ей написать? — спросила Катя. Она сразу поняла, о ком.
— Думаю.
— Пиши, — сказала она.
— Ты не против?
— Андрей. Она твоя мать. Я никогда не буду против, если ты хочешь написать матери.
Он написал что-то коротко. Что-то вроде поздравления. Катя не читала. Не спрашивала.
Ответа не пришло.
Он убрал телефон и пошёл готовить ужин. Катя слышала, как он гремит кастрюлями. Потом стало тихо, и запахло чем-то горячим.
Она сидела у своего стола и смотрела на недорисованное. Женщина у окна смотрела на неё с листа бумаги. Катя взяла карандаш. Нашла в лице женщины что-то, что хотела изменить. Что-то в глазах. Сделала их чуть мягче. Не спокойнее. Мягче. Это разные вещи.
Потом сказала в сторону кухни:
— Давно не ела нормально. Я умру от голода.
Из кухни пришёл его голос:
— Десять минут.
— Это звучит как угроза.
— Это обещание.
Она улыбнулась. Положила карандаш. Встала. Или, точнее, выехала. Это её слово, не чужое. Она давно решила, что слова о ней самой принадлежат ей.
На кухне горел свет. Пахло рисом и чем-то с лимоном. Андрей стоял у плиты, что-то помешивал, и вид у него был сосредоточенный. Как всегда, когда он делал что-то руками. Неважно, что именно.
Она подъехала и встала рядом. Он почувствовал, не обернулся.
— Что ты видишь? — спросил он.
— Рис, — сказала она. — И тебя.
— Это весь твой мир?
— Сейчас, — сказала она, — да.
Он поставил ложку и обернулся. Посмотрел на неё. Она смотрела на него.
За окном Светловск жил своей жизнью. Где-то в этом же городе были другие люди с другими историями. Где-то в другом городе жила женщина, которая не ответила на новогоднее сообщение и, может быть, так и не ответит. Где-то в Малых Вязах мама Кати, наверное, уже украсила ёлку и думала о дочери. Где-то Вероника вела свою жизнь, совсем отдельную, совсем свою.
А здесь был горящий свет. Рис с лимоном. Двое людей, которые выбрали друг друга. Не потому что так вышло. Потому что выбрали.
Это было устойчиво. Не потому что всё было хорошо. Потому что они оба знали, чего стоила эта устойчивость. Каждый понимал это по-своему. И каждый нёс своё.
— Ты думаешь о ней? — спросил он.
Катя не спросила, о ком.
— Иногда, — сказала она.
— И что думаешь?
Она помолчала. За окном мигнул какой-то фонарь. Потом снова стал ровным.
— Думаю, что ей, наверное, одиноко.
Андрей помолчал тоже.
— Да, — сказал он наконец. — Наверное.
Больше они не сказали ничего. Рис дошёл до готовности. Андрей выключил плиту. Они сели ужинать. За окном был ноябрь, потом будет декабрь, потом что-то ещё. Жизнь не кончалась на этой кухне. Она здесь начиналась снова. Каждый вечер. По-тихому. Без торжества и без объяснений.
