— Не поеду. И не проси.
— Глеб, у неё муж в реанимации. Четвёртые сутки.
— Алина. — Он поставил кружку на стол так, что чай плеснул на цветастую клеёнку. — Я слышу тебя. Слышу каждое слово. И отвечаю: нет.
Алина не отодвинулась, не повысила голос. Она просто взяла салфетку и промокнула лужицу рядом с кружкой. Потом сложила салфетку вчетверо и положила к краю стола.
— Там ребёнок, — сказала она. — Семь лет.
— Знаю, сколько ему лет.
— Знаешь. Значит, знаешь, что он один сейчас. Вера в больнице сутками. Её мама уже не ходит толком. Больше некого.
Глеб смотрел в окно. За пластиковым стеклом тянулась улица: поливальная машина проехала медленно, оставила на асфальте тёмную полосу. Лето вроде уже кончалось, а всё равно поливали. Зачем.
— Она мне не звонила, — сказал он. — Сама. Ты мне говоришь.
— Позвонила мне. Постеснялась тебя.
— Правильно сделала.
Алина встала из-за стола. Пошла к плите. Суп там уже давно остыл, но она помешала его ложкой, просто чтобы что-то делать.
— Глеб. — Она не обернулась. — Тебе сорок три года.
— Ну.
— Родители умерли. Три года назад мать, восемь лет назад отец. Ты на них злишься. Это понятно, я не спорю. Но Тихон им кто? Внук. А тебе он кто?
— Племянник.
— Племянник. Которому семь лет. Который сейчас сидит у соседки Веры и не понимает, где папа, где мама и что происходит.
Глеб потёр переносицу. Посмотрел на клеёнку, на пятно от чая, которое Алина не до конца промокнула.
— Ты меня не убедишь.
— Я не убеждаю. Я говорю факты.
— Факт: меня забыли на вокзале. Мне было одиннадцать. Поезд ушёл. Мать схватила Верку и побежала на перрон, потому что та плакала и у неё вещи рассыпались. А про меня просто не вспомнили. Я стоял у газетного киоска с рюкзаком и слушал, как диктор объявляет отправление. Чужой мужик в ватнике спросил меня, потерялся ли я. Мне одиннадцать лет.
— Я знаю.
— Знаешь. Все знают. И что с этого?
— Ничего. — Алина обернулась. Она смотрела на него прямо, без жалости, которую он терпеть не мог. — Ничего с этого. Просто ты сейчас мстишь не Вере. Мстишь людям, которых уже нет. А под руку попал ребёнок.
Он не ответил.
— Ты мстишь давно умершим родителям, — повторила она тише. — А страдает мальчик. Вот и всё, что я хотела сказать.
Она взяла тарелку с остывшим супом и поставила в микроволновку. Нажала кнопку. Аппарат загудел.
Глеб сидел, смотрел на трещину в подоконнике. Длинная, от края до середины. Он всегда собирался замазать, и всегда что-то мешало.
— Условия, — сказал он наконец.
Алина не повернулась, только чуть приостановилась.
— Слушаю.
— Никаких этих творожков в пёстрых пачках. Что у нас в холодильнике, то и ест. Свет в спальне я не оставляю гореть всю ночь. Ночью спят, а не боятся. Без этих ваших «мама разрешала». У меня не детский сад.
— Он боится темноты, — сказала Алина спокойно. — Вера говорила.
— В семь лет уже можно не бояться.
— Можно. Но не сразу. — Она достала тарелку, поставила перед ним. — Ночник в розетку воткнём. Маленький, как у нас был.
Он хотел возразить, но не стал.
— И ещё. — Глеб взял ложку. — Она не звонит мне каждые два часа. Один звонок вечером. Как дела, всё в порядке. И всё. Не хочу.
— Хорошо. Скажу ей.
— И денег не проси. Ни на что. Я беру ребёнка, потому что ты права: он не виноват. Но это не значит, что я снова буду крайним.
Алина села напротив. Взяла свою кружку с давно холодным чаем.
— Глеб.
— Что.
— Ты правильно делаешь.
Он пожал плечами и начал есть суп.
***
Вера приехала в воскресенье, во второй половине дня. Позвонила снизу, не стала подниматься сама, попросила выйти. Глеб спустился один. Алина смотрела из окна.
У подъезда стояла машина, серая, не новая, с царапиной на бампере. Вера вышла навстречу. Он не видел её года полтора, может, два. Она постарела: не сильно, но заметно. Ухоженная, это да. Ногти накрашены, куртка хорошая. Но под глазами такие круги, которые никакой консилер не берёт.
— Глеб, — сказала она.
— Вера.
Они не обнялись. Просто стояли.
— Я не знала, к кому ещё, — начала она.
— Не надо. — Он мотнул головой в сторону машины. — Где он?
Вера открыла заднюю дверь. Мальчик сидел, пристёгнутый, и держал на коленях рюкзак с каким-то мультяшным персонажем. Глеб не разобрал с каким. Тихон смотрел на него серьёзно, без улыбки.
— Это дядя Глеб, — сказала Вера.
Мальчик кивнул. Глеб кивнул в ответ.
— Выходи, — сказал Глеб.
Тихон посмотрел на мать.
— Выходи, Тиша, — повторила она. — Я говорила тебе.
Он отстегнул ремень очень медленно, аккуратно. Слез с сиденья, встал на асфальт. Рюкзак держал двумя руками перед собой, как щит.
— Пошли, — сказал Глеб.
Вера потянулась к сыну, поправила ему воротник куртки, хотя воротник и так был нормально. Потом ещё раз. Тихон стоял смирно.
— Вера. — Глеб произнёс это без резкости, просто напомнил.
Она убрала руки.
— Я позвоню вечером, — сказала она мальчику.
— Угу, — ответил тот.
— Скажи: хорошо, мама.
— Хорошо, мама.
Вера подняла взгляд на Глеба. Он не мог сказать, что читал в этом взгляде. Не благодарность. Что-то другое.
— Спасибо, — сказала она всё-таки.
Он не ответил. Повернулся к подъезду.
— Тихон. За мной.
Мальчик пошёл следом, шаркая кроссовками по асфальту.
***
Дома Алина уже накрыла на стол. Не торжественно, без скатерти и лишней посуды. Просто три тарелки, хлеб в плетёной хлебнице, стакан сока для мальчика.
Тихон вошёл в прихожую и остановился.
— Снимай куртку, — сказал Глеб.
Мальчик посмотрел на вешалку. Крючки были высоковаты для него. Он потянулся на цыпочках, куртка съехала и упала на пол.
— Подними, — сказал Глеб.
Алина чуть шевельнулась на кухне, но не вышла.
Тихон поднял куртку, снова потянулся. На этот раз зацепил.
— Молодец, — сказал Глеб. Без интонации, просто констатировал.
Мальчик обернулся на него с таким видом, будто не ожидал этого слова.
За столом Тихон сел, огляделся. Перед ним стояла тарелка с супом. Обычный суп: картошка, морковь, кусок курицы.
— Я не ем суп, — сказал Тихон.
Алина поправила хлебницу. Глеб взял ложку.
— Ешь что дают, — сказал он.
— Мама мне делает отдельно. Вермишель.
— Мамы нет. Есть суп.
Тихон посмотрел в тарелку. На поверхности плавали кружки моркови. Он взял ложку, зачерпнул, подул, попробовал.
Не поморщился. Поел почти всё. Курицу оставил.
— Курицу тоже, — сказал Глеб.
— Не хочу.
— Хочу или не хочу, за стол не отвечает. Съешь три кусочка.
Тихон медленно, без восторга, но съел. Алина налила ему ещё сока.
После ужина Глеб показал ему комнату. Диван застелен, рядом тумбочка. На тумбочке ночник. Маленький, с жёлтым светом.
— Тут будешь спать.
Тихон обошёл комнату по периметру. Потрогал диван. Подошёл к полке, где стоял старый конструктор в коробке.
— Это чьё?
— Стоит, значит, можно взять.
Мальчик не взял. Просто смотрел на коробку.
— Боишься темноты? — спросил Глеб.
Пауза.
— Немного, — признал Тихон.
— Ночник вот. Сам включишь, когда ложиться будешь. Вот кнопка. Понял?
— Понял.
— Значит, сам и выключишь, когда не страшно станет. Когда станет, тогда и выключишь. Никто не будет ходить проверять.
Тихон долго смотрел на ночник.
— А когда станет?
— Откуда я знаю, — сказал Глеб. — Это твоё дело.
***
Первые два дня были тяжёлые. Не в плане скандалов, скандалов как раз не было. Тихон был очень тихим, что удивляло: имя оправдывал. Но тихим не потому что спокойным, а потому что словно замороженным. Он всё время ждал, что кто-то решит за него: куда сесть, что взять, как поступить.
Утром первого дня он пришёл на кухню и встал посередине.
— Садись, — сказала Алина, кивнув на табуретку.
Тихон обошёл стол и присел на край, очень аккуратно, почти не двигая табуретку.
— Пододвинь стул, — сказал Глеб, не отрываясь от газеты.
— Что?
— Пододвинь. Сам. К столу ближе.
Мальчик взялся за сиденье табуретки и потянул. Ножки проскрипели по линолеуму.
— Нормально, — кинул Глеб.
За завтраком Тихон ждал, пока ему положат. Алина положила сама в первый раз, молча. Глеб ничего не сказал. Потом, на второй день, поставил перед ним кастрюльку с кашей и ложку.
— Сам накладывай.
Тихон смотрел на ложку.
— Я не умею.
— Научишься. Набери сколько хочешь.
Мальчик взял ложку, осторожно зачерпнул. Каша поехала обратно в кастрюлю. Он попробовал ещё раз. Положил в тарелку небольшую горку.
— Мало, — сказал Глеб. — Ещё раз.
— Я столько не съем.
— Значит, не всё. Но набирай нормально.
Алина пила кофе и смотрела в окно. Бабье лето заканчивалось. Листья на тополе за окном стали жёлтыми, но держались.
Тихон набрал ещё. Съел почти всё.
На третий день он уже сам тянулся за хлебницей.
***
Вера звонила по вечерам, как договорились. Разговор был короткий. Тихон брал телефон, говорил «нормально», «ел», «ничего», потом возвращал. Алина заметила, что после звонков мальчик делался немного вялым, садился на диван и просто смотрел в стену. Глеб это тоже заметил, но не стал ничего делать. Просто на следующий вечер, после маминого звонка, вышел из кабинета и поставил на стол перед Тихоном коробку с конструктором.
— Башенка, — прочитал Тихон на крышке.
— Строитель, — поправил Глеб. Он не знал, почему поправил. Просто на коробке было «Строитель», а не «Башенка». — Умеешь с таким?
— Немного.
— Покажи.
Тихон открыл коробку. Деталей было много, разных. Он взял две, соединил неуверенно. Соединение получилось кривым, детали торчали в разные стороны.
— Не так, — сказал Глеб. — Смотри.
Он взял те же детали, разъединил, показал, как фиксируется замок. Щелчок.
— Слышишь звук?
— Слышу.
— Это значит, встало. Без звука не встало. Попробуй.
Тихон попробовал. Щелчок получился. Мальчик посмотрел на детали, потом на Глеба.
— Молодец, сам сделал, — сказал Глеб.
Они строили молча, каждый со своей стороны. Алина принесла чай и ушла. Глеб не строил, он только направлял: эту деталь сюда, сначала нижний ярус закрепи. Тихон сопел над конструктором, высовывал кончик языка, когда детали не слушались.
В половине девятого Глеб сказал:
— Всё. Спать.
— Ещё одну деталь.
— Сказал всё. Завтра продолжишь.
Тихон смотрел на незаконченную башню.
— А она не упадёт?
— Если хорошо собрал, не упадёт. А плохо собрал, значит, завтра заново.
Мальчик встал, пошёл умываться. Глеб убрал коробку с деталями в сторону, башню не тронул.
Ночью, часа в два, он вышел на кухню за водой. В коридоре сочился жёлтый свет из-под двери детской комнаты. Ночник горел. Глеб постоял секунду, потом прошёл мимо. Взял воду, вернулся спать.
***
Звонок от Веры с просьбой о деньгах случился на девятый день.
Глеб как раз вернулся с работы, ещё не успел снять куртку, когда телефон зажужжал на тумбочке. Высветилось: «Вера».
Он взял.
— Глеб. — Голос у неё был ровный, но какой-то особый. Подготовленный. — Ты не мог бы… Там есть платная палата. Олег мог бы перейти туда, там лучше условия, следят внимательнее. Надо двадцать тысяч в месяц.
— Нет.
Пауза.
— Глеб, это для Олега.
— Слышу.
— У меня сейчас… У меня фитнес-абонемент на полгода вперёд, я не смогу вернуть деньги. И кредитка, я не рассчитала…
— Вера. — Он расстегнул куртку. — Ты взяла абонемент в фитнес-клуб и оплатила кредитку, а теперь просишь на больницу. Я правильно понимаю?
— Это было до всего.
— До, не до, мне всё равно. Денег нет.
— Глеб.
— Тихон у меня. Это я сделаю. Деньги, нет.
Он положил трубку. Куртку повесил на крючок. Прошёл на кухню. Алина стояла у плиты, помешивала что-то в сковороде. Он сел за стол. Она не спросила. Только через минуту, не оборачиваясь:
— Денег попросила?
— Да.
— Дал?
— Нет.
— Хорошо.
Он посмотрел на её спину.
— Ты думаешь, правильно?
Алина обернулась.
— Думаю, что ты взял ребёнка. Этого достаточно.
Тихон пришёл с конструктором в руках. Сел на своё место за столом, поставил перед собой незаконченную деталь.
— Дядя Глеб. Вот эта не встаёт.
Глеб взял деталь, посмотрел. Там был погнутый зубчик, совсем чуть-чуть.
— Сам погнул?
— Не знаю.
— Надо говорить правду.
— Нечаянно.
— Нечаянно, это другое. Бывает. — Он повертел деталь. — Тут не починишь. Найди похожую в коробке.
— Там нет такой же.
— Похожую, я сказал.
Тихон пошёл за коробкой. Глеб слышал, как он там возится, перебирает детали. Алина поставила сковороду на малый огонь.
— Нашёл, — сообщил Тихон из комнаты.
— Неси.
***
Прошло две недели.
Тихон научился сам набирать кашу. Сам пододвигал табуретку, не ждал, пока скажут. Научился, засыпая, не звать взрослых, а просто включать ночник. Ел суп. Один раз сказал, что не хочет морковку, получил в ответ «ешь три кусочка» и молча съел.
Глеб не хвалил его каждые пять минут. Хвалил, только когда получалось что-то новое. Тихон, кажется, к этому привык. Перестал смотреть вопросительно после каждого действия, ждать одобрения.
Алина наблюдала всё это и молчала. Иногда спрашивала Тихона, как дела в школе. Тот отвечал коротко: «Нормально». Алина не давила. Просто однажды вечером достала с полки книгу с картинками, положила на стол:
— Это тебе. Можешь читать перед сном.
Тихон взял книгу, перелистал. Начал читать по слогам, водя пальцем по строчке.
— Не торопись, — сказала Алина. — Никто не проверяет.
Он прочитал три страницы, потом отложил.
— Мама мне тоже читает. Вслух.
— Это хорошо.
— Я люблю, когда вслух.
Алина посмотрела на него, потом на часы.
— Давай одну главу, — сказала она.
Они сидели на диване, Алина читала, Тихон слушал. Глеб проходил мимо и не заходил. Постоял в коридоре, потом ушёл к себе.
Семейные обиды из детства не проходят сами по себе. Это Глеб знал. Он не строил иллюзий, что всё переменится, потому что мальчик научился есть суп. Но что-то там, внутри, немного сдвинулось. Не растаяло, не исчезло. Просто сдвинулось в сторону, освободило место для другого.
***
На семнадцатый день Вера позвонила снова. На этот раз в начале разговора она поговорила с Тихоном. Тихон сказал, что всё хорошо, что ел борщ и что строит башню. Вера помолчала.
— Башню?
— Из конструктора. Дядя Глеб показал, как детали защёлкивать.
Снова пауза. Потом:
— Хорошо. Дай телефон дяде.
Тихон протянул телефон. Глеб взял.
— Слушаю.
— Олег немного лучше, — сказала Вера. — Перевели из реанимации. Пока ещё в отделении, но уже лучше.
— Хорошо.
— Я хотела… Я хотела спросить, когда я могу забрать Тихона.
— Когда скажешь, тогда и забирай.
— Может, в выходные?
— В субботу, хочешь?
— Да.
Молчание. Глеб смотрел на трещину в подоконнике.
— Глеб, — сказала Вера.
— Что.
— Я понимаю, что ты… что между нами…
— Вера. Не надо.
— Я просто хочу сказать.
— Не надо, — повторил он. — В субботу, в час дня. Устраивает?
Долгая пауза.
— Устраивает.
Он положил трубку. Тихон стоял рядом и держал незаконченную деталь для башни.
— Мама забирает меня?
— В субботу.
Тихон опустил голову. Потом снова поднял.
— А башня? Мы не достроили.
— Значит, до субботы достроим.
***
В среду вечером они сидели втроём за столом. Не за едой, просто так. Тихон рисовал что-то в тетрадке, Алина проверяла список покупок на телефоне, Глеб читал. Было тихо и необъяснимо спокойно.
Тихон поднял голову.
— Дядя Глеб.
— Что.
— А ты в детстве тоже боялся темноты?
Глеб опустил газету. Посмотрел на мальчика.
— Боялся.
— И что, перестал?
— Перестал.
— Как?
Глеб отложил газету на стол.
— Один раз остался один в темноте. Долго. Понял, что ничего там нет. Потом перестал.
Тихон переварил это.
— Ты специально оставался?
— Нет. Так вышло.
Алина не подняла взгляда от телефона, но пальцы на секунду замерли.
— А я ночник выключал, — сказал Тихон. — Вчера.
— Я знаю, — сказал Глеб.
Мальчик удивился.
— Ты видел?
— Свет не горел под дверью. Значит, выключил.
— И не страшно было.
— Вот и хорошо.
Тихон снова склонился над тетрадкой. Алина поставила телефон на стол и взяла свой чай. Глеб поднял газету и снова уткнулся в неё. Снаружи было уже темно, и в пластиковом окне отражались три силуэта за столом.
***
В четверг вечером они вернулись к конструктору. Башня стояла уже на четыре яруса, начали пятый. Тихон справлялся быстрее, чем в первый раз. Детали щёлкали уверенно.
— Смотри, вот эта, — сказал Глеб. Он показал угловую деталь. — Её надо ставить первой на каждом ярусе, иначе середина не держит.
— Почему?
— Потому что она опорная. Вот, видишь: тут два замка вместо одного.
Тихон покрутил деталь.
— А если поставить не первой?
— Попробуй.
Тихон попробовал. Башня покосилась, средняя деталь выскочила.
— Вот почему, — сказал Глеб.
Мальчик переставил, начал заново. На этот раз сначала угловую, потом остальные. Ярус встал ровно.
— Молодец, сам понял.
Тихон поставил следующую деталь. Потом ещё одну. Руки у него уже не дрожали над конструктором, как в первый день. Действовал спокойно.
Глеб наблюдал за ним и думал без слов, просто смотрел, и в голове у него было что-то вроде: пацан не виноват. Ни в старых ссорах, ни в том, что было на вокзале, ни в том, что родители всегда выбирали Веру. Тихону семь лет. Ему нужно, чтобы угловую деталь ставили первой.
Больше ничего.
Он не произнёс этого вслух. Просто сидел рядом и смотрел, как башня растёт.
***
Пятница выдалась серой, моросило. Тихон пришёл из школы с мокрым рюкзаком, сказал, что дождь «сразу», когда он вышел. Алина взяла рюкзак, повесила сушиться. Тихон переоделся сам, пришёл на кухню.
— Есть будешь?
— Да.
— Суп остыл немного, разогрею.
— Ладно.
Он сел за стол. Алина поставила тарелку. Тихон начал есть, не ожидая напоминаний. Сам взял хлеб, сам отломил кусок.
Глеб, проходя мимо, увидел это мельком и не остановился. Просто прошёл дальше, в кабинет. Но что-то засело в этом мельком увиденном: мальчик сидит прямо, сам тянется за хлебом. Не ждёт.
Вечером они снова сели за конструктор. До субботы оставалось одно утро. Башня стояла на шести ярусах, надо было сделать крышу.
— Крышу сложно делать, — предупредил Глеб.
— Почему?
— Там нет опоры снизу. Надо крепить с двух сторон одновременно, иначе съезжает. Одному не удобно.
— Значит, вдвоём?
— Значит, вдвоём.
Они занялись крышей. Глеб держал правую сторону, Тихон пристёгивал левую. Деталь не шла: левый замок встал, правый нет.
— Стой, — сказал Глеб. — Мою сторону держу, ты свою надавливай. Аккуратно.
Тихон надавил. Щелчок.
— Вот.
— Держится?
— Держится, — сказал Тихон.
Глеб медленно убрал руку. Крыша не съехала.
— Молодец.
— Мы вдвоём.
— Ты держал. Я только придерживал.
Тихон смотрел на башню.
— Она высокая, — сказал он.
— Высокая.
— Мама увидит?
— Увидит. Завтра приедет.
— А башню мне можно взять?
— У тебя есть такой же конструктор дома?
— Нет.
Глеб подумал.
— Забирай.
Тихон поднял взгляд.
— Правда?
— Сказал, значит, правда.
***
Суббота пришла с холодным ясным небом. Бабье лето окончательно ушло, и по утрам уже было по-настоящему осенне. Тихон встал сам, не надо было будить. Алина слышала, как он ходит по комнате, что-то перекладывает. Потом пришёл на кухню.
— Уже не сплю, — сообщил он.
— Вижу. Садись, сейчас каша.
— Сам наложу.
— Хорошо.
Он взял кастрюльку, наложил без напоминания, нормальную порцию. Поставил на место. Съел.
Глеб вышел к девяти. Тихон к тому времени уже сложил вещи в рюкзак. Башня стояла на столе, завёрнутая в газету.
— Аккуратно завернул, — заметил Глеб.
— Чтобы не рассыпалась.
— Рассыпется, снова соберёшь. Ты уже умеешь.
Тихон посмотрел на него. Потом кивнул.
Без пяти час позвонила Вера. Сказала, что уже едет, встанет под окнами. Алина собрала пакет с вещами, которые Тихон не сложил, протянула мальчику.
— Это тоже твоё. Не забудь.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Они спустились вниз втроём. Серая машина уже стояла у подъезда. Вера вышла навстречу. Тихон побежал к ней, ткнулся головой в плечо. Вера обняла его, что-то сказала тихо, провела ладонью по голове.
Глеб стоял в двух шагах, Алина рядом с ним.
Вера посмотрела поверх головы сына.
— Спасибо, — сказала она снова, как тогда, две недели назад. Но по-другому.
Алина кивнула. Глеб ничего не ответил. Смотрел куда-то в сторону.
— Глеб, — сказала Вера.
— Что.
— Он изменился. Я вижу.
— Поел нормально. Поспал нормально. Ничего особенного.
Вера смотрела на него. В её взгляде было что-то, что он не хотел читать. Он и не стал.
— Езжай, — сказал он. — Холодно стоять.
Тихон дёрнул маму за рукав.
— Мама, я башню взял. Мне дядя Глеб дал.
— Я вижу. Хорошая башня.
— Мы вдвоём делали. Крышу я держал.
— Молодец.
Они сели в машину. Машина тронулась. Тихон обернулся с заднего сиденья и посмотрел в заднее стекло. Глеб поднял руку, коротко, без лишних жестов.
Машина свернула за угол.
***
Они с Алиной поднялись обратно молча. В квартире было непривычно тихо. Без рюкзака с мультяшным персонажем, без сопения над конструктором, без скрипа табуретки, которую пододвигают сами.
Глеб прошёл в комнату, где Тихон спал. Там было убрано: подушка поправлена, ночник стоит на тумбочке. На столе остался один маленький кусок конструктора. Видимо, завалился за коробку, не нашли при сборе.
Глеб взял деталь. Покрутил в руках. Поставил обратно на стол.
Алина стояла в дверях.
— Чай поставить?
— Да.
Он прошёл на кухню. Сел на своё место, за цветастую клеёнку. Окно было открыто на щель, тянуло прохладой. На улице шли люди, и поливальная машина давно уехала куда-то, и листья на тополе уже не держались.
Алина поставила чашки. Села напротив.
— Вера позвонит ещё, — сказал Глеб. Не вопрос, просто вслух.
— Позвонит.
— Денег снова попросит, может.
— Может.
Он взял чашку. Чай был горячий.
Семейные обиды из детства, думал он, никуда не деваются. Не от того, что пацан поел суп и перестал бояться темноты. Не от того, что Вера посмотрела на него с чем-то похожим на благодарность. Запах бензина на том вокзале он помнил до сих пор. Голос диктора, объявлявшего отправление. Чужая куртка мужика, который спросил, не потерялся ли он. Одиннадцать лет. Рюкзак в руках.
Это никуда не ушло.
Но конструктор на столе в детской тоже остался. Одна деталь, маленькая. Тихон уедет, и она будет лежать там.
Глеб поставил чашку.
— Я завтра пойду в хозяйственный, — сказал он. — Там должна быть замазка для подоконника. Давно собирался трещину заделать.
Алина посмотрела на него.
— Хорошо.
Он кивнул и снова взял чашку.
За окном октябрь не спрашивал разрешения.
***
Вера позвонила через три дня. Сказала, что Олег идёт на поправку. Сказала, что Тихон дома всё время строит из конструктора. Потом помолчала.
— Глеб, я хотела…
— Вера. Я рад, что Олег лучше. Правда.
— Я слышу.
— Ну и хорошо.
Небольшая пауза.
— Тихон спросил, можно ли ему снова приехать к вам. Просто так, не потому что надо. — Она говорила осторожно. — Я сказала, что спрошу.
Глеб стоял у окна. На улице шёл мелкий дождь. Тополь стоял уже почти голый.
— Пусть приезжает, — сказал он. — Если хочет.
— Спасибо.
— Не за что.
Он нажал отбой. Положил телефон. Постоял ещё у окна, потом прошёл в комнату, где на столе лежала одна маленькая деталь от конструктора. Взял её, повертел. Снова положил.
Завтра надо в хозяйственный.
И, может, заодно посмотреть другой набор для конструктора. Там у них был большой «Строитель», с башней и мостом. Тихону, наверное, понравился бы мост.
Или не понравился. Там посмотрим.
Глеб убрал деталь в ящик стола и пошёл на кухню. Алина чистила картошку. Суп булькнул на плите.
— Помочь? — спросил он.
— Нарежь морковку.
Он взял нож, доску, морковку с подноса. Встал рядом.
— Тихон приедет как-нибудь, — сказал Глеб. — Просто так.
Алина не обернулась.
— Я слышала разговор.
— И?
— И ничего. Нарезай.
Он нарезал морковку ровными кружками. Суп булькал. За окном шёл дождь.
