Ирина держала в руках листок, вырванный из блокнота с котятами. Светлана протянула его так небрежно, словно передавала список покупок в ближайший магазин за углом.
— Осетрина, — прочитала Ирина вслух. — Это что у нас, банкет?
— Ты что, против? — Светлана мгновенно поджала губы. — Это же маме. Ей шестьдесят лет. Шестьдесят, Ир.
— Я помню, сколько лет Тамаре Ивановне.
— Ну вот. Один раз в жизни.
Ирина перечитала список ещё раз. Осетрина горячего копчения. Королевские креветки, не меньше килограмма. Нарезка мясная премиум, нарезка сырная, нарезка рыбная. Оливки фаршированные. Торт на заказ, бисквитный, с мастикой, надпись «Любимой маме». Шампанское брют, не дешевле восьмисот за бутылку, две штуки. Сок, минералка. Фрукты, «красивые, не базарные».
Ирина мысленно пересчитала. Осетрина в октябре, да ещё горячего копчения в нормальном месте, тысячи три минимум. Килограмм королевских креветок, если не в акцию, тысячи полторы. Три вида нарезки по пятьсот каждая. Торт на заказ с мастикой, это она уже смотрела по случаю, от двух тысяч и выше, а с надписью и оформлением все три. Шампанское полторы тысячи. Фрукты «красивые» в октябре, это виноград и груши, ещё рублей восемьсот. Итого в голове получалось что-то около двенадцати тысяч. Даже если закрыть глаза на «не дешевле», выходило никак не меньше десяти.
Пять тысяч. Именно столько Ирина отложила в конверт с надписью «на праздники», который лежал под стопкой полотенец в шкафу. Туда она откладывала понемногу с августа. По пятьсот рублей, иногда по триста, когда совсем не получалось. За три месяца набралось пять тысяч двести рублей. Она даже гордилась.
— Свет, — сказала Ирина, — это дорого.
— Что «дорого»? Маме шестьдесят лет.
— Я поняла. Но сколько это стоит, ты считала?
Светлана сложила руки на груди. На запястье блеснул браслет, Ирина узнала его: видела такой же в «Золотом» за три с чем-то тысячи.
— Ир, это не тот случай, когда надо считать.
— Светлана, это всегда тот случай, когда надо считать.
Они сидели на кухне у Ирины и Андрея. Октябрьский день за окном был серым и сырым, и в кухне горела верхняя лампочка, хотя было всего три часа. Светлана пришла без звонка, как обычно, с Никитой, который молча прошёл в комнату и засел там с телефоном. Ирина варила суп, когда они позвонили в дверь, и теперь суп булькал на плите, и запах жирного куриного бульона плыл по квартире.
— Предлагаю разделить пополам, — сказала Ирина. — Пятьдесят на пятьдесят. Я беру половину списка, ты берёшь половину. Суммы примерно равные, сама считай.
Светлана посмотрела на неё с таким выражением, будто Ирина предложила что-то неприличное.
— Ты серьёзно? У меня сын. Я одна. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. У тебя муж есть. Вы вдвоём. А я одна. Никиткина отец даже алиментов нормальных не платит, ты знаешь?
Ирина знала. Это она слышала регулярно. Про алименты она слышала примерно при каждой встрече. Алименты были константой в разговорах Светланы, вроде припева в песне, к которому всегда возвращаешься.
— Света, я слышу тебя, — сказала Ирина ровно. — Но у нас ипотека. Ты тоже это знаешь.
— Ипотека не мешает вам жить вдвоём.
«Жить вдвоём» в устах Светланы всегда звучало как обвинение. Словно наличие мужа в квартире автоматически делало человека богатым и безгрешным. Ирина отвернулась к плите, убавила огонь под супом, помешала. Лавровый лист поднялся со дна и закружился.
— Вот и хорошо, что вдвоём, — сказала Ирина, не оборачиваясь. — Значит, можем скинуться пополам и нормально помочь маме. Ты купи осетрину и торт, я куплю остальное.
— Осетрина и торт дороже, чем остальное.
— Хорошо. Тогда я куплю осетрину, а ты всё остальное.
Светлана помолчала. Потом снова начала:
— Ир, я не понимаю тебя. Это мама. Моя мама. Ей шестьдесят. Ты хочешь, чтобы она на своём юбилее ела гречку с котлетами?
Ирина поставила ложку на подставку и повернулась.
— Я хочу, чтобы мы справили юбилей так, как можем себе позволить. Это нормально.
— Нормально, — повторила Светлана с интонацией, которая означала «ненормально». — Хорошо, Ир. Как скажешь. Ты же знаешь, как тебя мама любит.
И вот это было мастерски. «Как тебя мама любит». Не «как мы оба любим маму», а именно так. С подтекстом: мама тебя любит, а ты вот так.
Из комнаты вышел Никита. Ему было пятнадцать, он был высокий, почти с Ирину ростом, молчаливый и всегда немного голодный по виду. Он прошёл прямо к холодильнику, открыл его, достал кусок сыра и откусил прямо от куска.
— Никит, — сказала Ирина, — там нарезать надо.
Он кивнул, не глядя на неё, откусил ещё раз и ушёл в комнату.
Светлана сделала вид, что не заметила.
— Я пойду, — сказала она, вставая. — Буду думать, где взять деньги.
— Светлань, пятьдесят на пятьдесят это нормально.
— Ты так считаешь.
Она взяла пальто с вешалки, крикнула Никите «выходи», и они ушли. Дверь закрылась не громко, но ощутимо.
Ирина постояла секунду в коридоре. Потом вернулась на кухню, выключила суп и взяла листок с котятами снова.
Она считала медленно, по-другому. Как человек, который не просто хочет знать итог, а хочет понять каждую цифру. Осетрина горячего копчения хорошего качества, это не «Магнит», это рыбный отдел в «Перекрёстке» или, если повезёт, на рынке. Три килограмма на десять человек минимум, если ещё будут соседи или подруга Тамары Ивановны Нина, а та всегда приходила. Три килограмма по тысяче рублей, это три тысячи. Реально, может, и две пятьсот, но скорее три. Королевские креветки, килограмм, это тысяча двести, если не акция. Нарезка мясная, хорошая, та, что нарезана красиво и не плачет жиром, пятьсот рублей за двести граммов. Умножить на три вида. Полторы тысячи только за нарезку. Торт с мастикой. Она помнила, как Андреева коллега заказывала торт на день рождения мужа: два килограмма, с розочками, вышло две восемьсот. С надписью и без лишней мастики. Тут, с юбилейной тематикой, дешевле трёх тысяч не выйдет. Шампанское по восемьсот, две бутылки, тысяча шестьсот. Фрукты, сок, оливки. Ещё тысяча.
Итого: одиннадцать тысяч восемьсот. Грубо. Если везёт, одиннадцать. Если не везёт, двенадцать с хвостиком.
Половина от одиннадцати это пять тысяч пятьсот.
Это больше, чем было в конверте.
Ирина сложила листок и убрала его в карман халата.
Андрей пришёл в восемь. Она услышала, как он снимает ботинки в коридоре, потом запах машинного масла и осеннего воздуха. Он всегда приносил с собой этот запах. Работал в автосервисе, мастером, и сколько ни мылся, запах оставался на руках ещё долго.
— Суп? — спросил он, заглядывая в кухню.
— Суп, — сказала Ирина.
Он сел, она поставила тарелку. Он ел, и она сидела напротив с чашкой чая и смотрела на него.
— Света была, — сказала она.
— Угу.
— Принесла список для маминого юбилея.
— И?
Ирина встала, достала листок из кармана и положила перед ним. Андрей посмотрел, не отрываясь от ложки. Потом всё-таки прочитал.
— Осетрина, — сказал он.
— Да.
— Ну…
— Это больше одиннадцати тысяч, если делить пополам.
Андрей отложил ложку. Это был хороший знак: когда он откладывал ложку в середине еды, он действительно думал.
— У нас есть?
— Нет. У меня в конверте пять двести. Это всё.
Он потёр лоб. Потом взял ложку обратно.
— Можем в долг взять. У Пашки есть, он давал уже.
— У Пашки ты брал в марте. Ещё не отдал.
— Ну, скажу, что ещё возьму.
— Андрей.
Он поднял глаза.
— Мы платим ипотеку. Каждый месяц. Двадцать три тысячи. Это, если ты забыл.
— Я не забыл.
— У нас нет денег на осетрину. И это не трагедия. Это просто факт.
Андрей доел суп. Встал, унёс тарелку к раковине, включил воду. Мыл молча. Ирина смотрела на его спину.
— Скажи Свете, что мы можем вложить пять тысяч, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Пусть сама решает, что на эти деньги покупать.
— Я ей уже сказала про пятьдесят на пятьдесят. Она обиделась.
— Ну и что? Обидится, перестанет.
— Андрей, она придёт к маме и скажет, что мы пожалели денег.
Он обернулся. Выражение у него было такое, которое она хорошо знала: он понимал, что проблема есть, но очень хотел, чтобы проблемы не было.
— Ир, это же мамин юбилей. Один раз.
— Каждый раз один раз. Новый год один раз. День рождения один раз. Восьмое марта один раз. И каждый раз Света приходит со списком.
Он снова отвернулся к раковине.
— Не знаю, — сказал он. — Поговори с ней ещё раз.
— Я поговорю, — сказала Ирина.
Но не так, как он думал.
Ночью она лежала и смотрела в потолок. Андрей спал, дышал ровно, иногда слегка похрапывал. Фонарь с улицы делал на потолке длинную полосу. Ирина думала.
Светлана была старше Андрея на три года. Ей было тридцать восемь. Никиту она родила в двадцать три, это Ирина знала. Отец Никиты был какой-то Сергей, который ушёл ещё когда мальчику было пять лет, и с тех пор появлялся редко и нерегулярно, и алиментов платил мало. Это всё было правдой. Это была тяжело, это Ирина не отрицала. Растить ребёнка одной, это непросто.
Но Светлана работала. Работала в крупной строительной компании в отделе закупок, и должность была не самая маленькая. Ирина никогда не знала точно, сколько та зарабатывала, Светлана никогда не говорила. Зато Ирина видела: в прошлом году Светлана ездила в Турцию с Никитой. В этом году взяла себе новый айфон, последнюю модель. Приходила в пальто, которое Ирина видела в витрине за семь тысяч. Это всё были факты, которые Ирина замечала, но молчала.
Финансовые конфликты в семье, думала Ирина, это не про деньги. Это про то, кто кому должен и почему.
Она не была злым человеком. Она не хотела, чтобы у Светланы было плохо. Она просто не понимала, почему её бедность и чужая ипотека должны сложиться в один красивый праздничный стол с осетриной, который оплатит Ирина.
Утром она достала из шкафа синюю папку.
В синей папке лежала ипотечная документация. Договор, квитанции, выписка из банка. Выписка была свежей, она получила её на прошлой неделе. Там была таблица: сколько осталось платить, сколько уже уплачено, сколько основного долга, сколько процентов. Ирина посмотрела на цифру основного долга и подержала лист в руках.
Потом позвонила Светлане.
— Привет, — сказала Светлана. Голос был ровным, не обиженным. Она всегда так делала: обижалась, потом делала вид, что всё нормально, ждала, когда другая сторона сделает шаг.
— Привет, — сказала Ирина. — Ты на работе сейчас?
— До пяти.
— Ты сегодня не уходишь раньше?
— Нет. А что?
— Я заеду.
Пауза.
— Зачем? — спросила Светлана.
— Поговорить. По поводу юбилея.
— Ну… заезжай.
Светлана работала в офисном центре на Ленинском. Ирина знала этот офис, была там один раз, ещё давно. Серая стеклянная коробка, внутри ресепшен, турникеты, лифты. Отдел закупок был на четвёртом этаже.
Ирина оделась, взяла синюю папку, поехала.
В маршрутке она смотрела в окно. Октябрь в городе был некрасивый: мокрые листья на тротуарах, серое небо, все торопились. Женщина рядом ела что-то из пакета, хрустела. Запах был незнакомый, сладковатый. Ирина отвернулась.
Она думала про Тамару Ивановну. Свекровь была простой женщиной. Работала всю жизнь в библиотеке, сначала рядовым сотрудником, потом старшим библиотекарем. Пенсию вышла небольшую. Жила одна в однушке в спальном районе, огород летом, телевизор вечером. Она никогда ничего не просила. Никогда не намекала на подарки, никогда не жаловалась, что её обделяют. На день рождения радовалась любым цветам и любому торту из кондитерской на углу. Про осетрину она точно не мечтала.
Это Светлана мечтала про осетрину. Светлана, которая умела превращать свои желания в чужой долг.
Ирина вышла на нужной остановке, дошла до офисного центра. На входе охранник записал её данные, выдал пропуск. Лифт, четвёртый этаж.
Отдел закупок был большим, человек двадцать за компьютерами. Светлана сидела у окна, и когда Ирина вошла, она сразу подняла голову. Лицо у неё стало немного настороженным.
— Привет, — сказала Ирина.
— Привет. — Светлана встала. — Пойдём в переговорку.
В переговорке был стол, несколько стульев и графин с водой. Светлана закрыла дверь.
— Ну, — сказала она. — Что случилось?
Ирина положила синюю папку на стол.
— Ничего не случилось. Я хочу тебе кое-что показать.
— Что это?
— Выписка по нашей ипотеке.
Светлана смотрела на папку.
— Зачем мне это?
— Просто посмотри, — сказала Ирина. — Вот основной долг. Вот сколько мы уже выплатили. Вот ежемесячный платёж. Двадцать три тысячи рублей. Каждый месяц. Уже четыре года.
Светлана не взяла лист. Смотрела на него.
— Ир, я не понимаю, к чему это.
— К тому, что у нас нет денег на осетрину. Не потому что мы жадные. Не потому что нам жалко маму. А потому что вот это. — Ирина указала на цифру основного долга. — Вот сколько мы ещё должны банку. Хочешь, оплати сначала это, потом поговорим про осетрину.
Тишина в переговорке стала плотной. Светлана смотрела на Ирину с таким выражением, какого та раньше у неё не видела. Не обида, не злость, а что-то среднее. Что-то, похожее на растерянность.
— Ты это серьёзно? — сказала Светлана наконец.
— Серьёзно.
— Ты приехала ко мне на работу с ипотечной выпиской.
— Да.
— Ир. — Светлана опустилась на стул. — Это… странно.
— Может быть. Но я хочу, чтобы ты понимала: когда ты говоришь «у тебя муж есть», это не значит, что у нас есть деньги. У нас есть долг. Большой долг. И мы его платим. Каждый месяц.
Светлана молчала.
— Пять тысяч, — сказала Ирина. — Столько я могу вложить в стол для мамы. Могу больше не мочь. Это не манипуляции чувством вины, это просто математика. Если тебе этого мало, я понимаю. Но я больше не готова брать в долг ради праздничного стола.
— Андрей говорил про долг?
— Андрей предложил. Я отказалась.
Светлана взяла графин, налила воды. Выпила маленькими глотками.
— Ладно, — сказала она. Голос стал другим. Не мягче, не теплее, но другим. — Я поняла.
— Хорошо, — сказала Ирина.
Она убрала выписку в папку, папку в сумку, встала.
— Ир, — сказала Светлана, когда Ирина уже была у двери.
— Да.
— Ты могла просто позвонить.
— Могла, — согласилась Ирина. — Но я решила, что так нагляднее.
Она вышла.
В лифте было зеркало во всю стену. Ирина посмотрела на себя. Тридцать два года, пальто серое, сумка чёрная, синяя папка под мышкой. Выражение лица спокойное. Она ожидала, что будет чувствовать что-то бурное, но чувствовала просто усталость и что-то похожее на ровность.
Психология отношений с роднёй, думала она, это как решать уравнение, в котором кто-то постоянно меняет условия. Каждый раз новые условия. И каждый раз ты должна заново объяснять, почему ответ не такой, как они хотят.
На улице было сыро. Листья на тротуаре намокли и стали тёмными. Ирина шла к остановке и думала про стол.
Пять тысяч. На пять тысяч в октябре можно купить очень нормальный стол. Не осетрину, но нормальный. Она начала считать. Курица для запекания, двести рублей. Картофель для гарнира, сто. Три вида салатов: оливье с нормальной колбасой, селёдка под шубой, лёгкий овощной. На три салата рублей шестьсот. Котлеты домашние, Ирина умела делать хорошие котлеты из смешанного фарша. Фарш тысяча двести. Хлеб, масло сливочное, сто пятьдесят. Пирог с яблоками, она делала сама, стоит копейки. Компот из сухофруктов, она варила его хорошо. Торт, можно купить простой бисквитный в кондитерской, без мастики, но вкусный, рублей семьсот. Сок и минералка, триста. Лимонад, двести. Итого около трёх с половиной тысяч. Остаток можно потратить на что-то отдельное: например, купить Тамаре Ивановне живые хризантемы, которые та любила, и хорошего чаю в красивой коробке.
Это был нормальный стол. Это был стол, который она могла накрыть без того, чтобы потом три месяца есть гречку.
Гречка, кстати, у них тоже была. Надорванный пакет стоял в шкафчике уже недели две. Ирина каждый раз видела его и думала, что надо зажать пакет прищепкой. Всё не доходили руки.
Андрей, когда она вернулась и рассказала про поездку в офис, долго молчал.
— Ты правда туда поехала? — спросил он наконец.
— Правда.
— С выпиской?
— С выпиской.
Он смотрел на неё. Потом, неожиданно, улыбнулся. Не широко, не весело, просто чуть поднялись уголки губ.
— Ну и как она?
— Опешила немного. Потом сказала «ладно».
— «Ладно» это хорошо.
— Посмотрим.
Андрей встал, пошёл на кухню, начал что-то искать в холодильнике.
— Ир, — сказал он оттуда, — котлеты будешь?
— Буду.
— Тогда достань фарш, я размораживал с утра.
Она достала фарш. Он смешивал, она нарезала лук, и кухня постепенно наполнилась запахом лука на масле. Это был домашний запах. Не праздничный, но свой.
— Андрей, — сказала она, пока лук шипел на сковороде, — Светлана не довольна.
— Я знаю.
— Она будет надутой на юбилее.
— Наверное.
— Тебя это не…
— Я знаю Свету с рождения, — сказал он просто. — Она надувается, потом перестаёт. Это её способ.
Ирина кивнула. Лук стал прозрачным. Она убавила огонь.
— Мама будет рада любому столу, — добавил Андрей, мешая фарш. — Ты же видела, как она радуется, когда мы просто приходим.
— Видела.
— Ну вот.
Это был не аргумент. Это было просто правдой. Тамара Ивановна действительно была из тех людей, которые радовались, когда приходили, а не тому, что приносили. Ирина это знала, и от этого знания становилось немного легче.
До юбилея оставалась неделя.
Светлана не звонила. Ирина не звонила тоже. Они существовали в этой тишине, как два человека, которые знают, что встреча неизбежна, и оба к ней готовятся по-своему.
В среду Ирина поехала на рынок. Она любила этот рынок в октябре: тыквы, поздние помидоры, кислые яблоки, которые хорошо шли в пироги. Она купила яблоки, картошку, морковь для шубы, купила свёклу. Постояла у рыбного ряда. Там лежала скумбрия горячего копчения, красивая, золотистая. Три штуки по сто пятьдесят. Не осетрина. Но хорошая рыба. Она взяла три.
В четверг она сделала пирог. Тесто замешала с вечера, утром раскатала, яблоки с корицей и сахаром. Пока пирог пёкся, в квартире стоял запах, от которого хотелось остаться дома и никуда не ехать.
В пятницу она купила хризантемы для Тамары Ивановны. Большой жёлтый букет. И чай в красивой жестяной коробке с картинкой, такой Тамара Ивановна любила держать на полке.
В субботу вечером, накануне юбилея, позвонила Светлана.
— Привет, — сказала она. Голос был ровным.
— Привет.
— Я купила шампанское. И оливки.
— Хорошо, — сказала Ирина.
— Торт без мастики. Обычный. Из кондитерской.
— Тоже хорошо.
Пауза.
— Никиту беру с собой, — сказала Светлана.
— Конечно.
— Ладно. До завтра.
— До завтра.
Ирина положила трубку и немного постояла в прихожей. Ничего не прояснилось и ничего не решилось окончательно. Но что-то сдвинулось. Минимально, на один шаг, но сдвинулось.
День юбилея был воскресным. Октябрь, серое утро, лёгкий дождь.
Ирина встала в семь. Андрей ещё спал. Она сварила кофе, выпила на кухне, глядя в окно. Голуби сидели на подоконнике соседнего дома. Один нахохлился, сидел неподвижно.
Она начала готовить в восемь. Оливье, мелко порезала колбасу, варёную морковь и картошку, горошек из банки. Селёдку под шубой, слоями, тщательно. Котлеты слепила заранее, положила в холодильник. Курицу замариновала ещё вчера вечером, в горчице и сметане, она хорошо пропиталась. В десять встал Андрей, умылся, вышел на кухню, молча поставил чайник. Потом, без слов, взял нож и начал резать хлеб.
— Скумбрию красиво разложи, — сказала Ирина. — На зелёных листьях.
— Каких зелёных листьях?
— В холодильнике, в пакете. Салат айсберг.
— А.
Он разложил. Получилось неплохо.
К часу дня поехали к Тамаре Ивановне. Ирина везла сумку с едой, Андрей нёс букет хризантем. В машине было тепло и пахло едой.
Тамара Ивановна открыла дверь сразу, словно стояла в прихожей и ждала. Она была в нарядном платье, тёмно-синем, с брошкой. Волосы уложены. Выглядела хорошо: шестьдесят лет, но легко и спокойно несла этот возраст.
— Ирочка, Андрюша, — сказала она. — Наконец-то.
— С юбилеем, мама, — сказал Андрей и вручил букет.
Тамара Ивановна взяла хризантемы и прижала к груди. На секунду её лицо стало мягким, почти детским.
— Жёлтые, — сказала она. — Ты помнишь.
— Помню, — сказал Андрей.
Ирина отдала чай в жестяной коробке. Тамара Ивановна долго рассматривала картинку на крышке, английский замок в осеннем тумане, качала головой с удовольствием.
— На полку поставлю, — сказала она. — Красота.
Они расставляли тарелки и раскладывали еду, Тамара Ивановна то помогала, то мешала, то рассказывала что-то про соседку Валентину и её кошку. Ирина слушала, нарезала скумбрию тонкими кусочками, выкладывала на блюдо.
Светлана приехала в три. Позвонила в дверь, вошла вместе с Никитой. В руках было шампанское в пакете и коробка с тортом.
— Мамочка! — сказала она громко и обняла Тамару Ивановну.
Тамара Ивановна обняла в ответ, похлопала по спине.
— Здравствуй, Светочка. Никитка, вырос-то как.
Никита кивнул. Прошёл в комнату. Через секунду оттуда стало слышно тихое бурчание телефона.
Светлана посмотрела на стол. Ирина наблюдала боковым зрением.
Стол был накрыт хорошо. Оливье в красивой миске, шуба в другой. Скумбрия на листьях, котлеты с гарниром. Пирог с яблоками. Компот в кувшине. Хлеб, масло, соленья, которые Тамара Ивановна делала сама. Всё простое. Всё домашнее.
Никакой осетрины.
Светлана поставила шампанское в холодильник, торт на отдельный стол. Ничего не сказала. Лицо у неё было нейтральным, но Ирина видела: нижняя губа чуть поджата. Это был её признак недовольства. Не скандал, не слова, просто поджатая губа.
Пришла ещё Нина, подруга Тамары Ивановны. Принесла вино в красивом пакете и пирожки с капустой, тёплые, завёрнутые в полотенце.
— Пироги пеку всегда сама, — сказала Нина. — Из магазина не беру.
— Правильно, — сказала Тамара Ивановна.
Сели за стол. Андрей открыл шампанское, разлил по бокалам. Тамара Ивановна смотрела на всех и улыбалась. Она не говорила про осетрину. Она не говорила про торт с мастикой. Она ела оливье и хвалила. Взяла котлету, сказала «мягкие». Попробовала пирог и сказала «корица слышна, это хорошо».
Светлана ела молча. Наливала себе компот, ела. Не скандалила, не бросала взглядов. Просто была тихой. Тихой и немного надутой, как воздушный шарик, который не лопнул, но и не полетел.
Никита вышел из комнаты, сел за стол, съел три котлеты, две ложки шубы, кусок хлеба. Потом снова ушёл. Ирина не успела ничего сказать про вилку, потому что он уже прожевал и встал.
Нина рассказывала историю про ремонт на своей улице. Тамара Ивановна слушала и смеялась. Андрей рассказывал что-то про машину, которую привезли на прошлой неделе, японскую, с правым рулём, и как они с Пашкой её разбирали. Ирина подкладывала, убирала, разливала, слушала.
Торт разрезали в шесть. Он был хороший: бисквит, крем со смородиной, без мастики, но с надписью «С юбилеем» шоколадными буквами. Тамара Ивановна смотрела на торт и смеялась.
— Шестьдесят лет, — сказала она. — Надо же. Куда это всё делось.
— Никуда не делось, — сказала Нина. — Всё при тебе. И красота, и ум.
— Ой, скажешь тоже.
Нина ушла в восемь, сказала, что кошку кормить. Андрей убрал со стола, вымыл посуду, Ирина вытирала. Тамара Ивановна сидела в кресле с чашкой чаю, новый чай из жестяной коробки, и держала хризантемы, поставленные в вазу.
Светлана помогала молча. Складывала контейнеры, выносила пакеты. Работала, не говорила лишнего.
Уже в прихожей, когда одевались, она встала рядом с Ириной и сказала тихо, так, чтобы мама не слышала:
— Мама была довольна.
— Я вижу, — сказала Ирина.
Светлана надела пальто. Позвала Никиту. Никита вышел из комнаты с телефоном в руке, сунул ноги в кроссовки.
— Пока, — сказала Светлана Тамаре Ивановне.
— До свидания, доченька. Никитка, учись хорошо.
— Ага, — сказал Никита.
Они ушли.
Андрей с Тамарой Ивановной ещё немного сидели, говорили про что-то своё. Ирина вышла на кухню. Там было тихо, горела одна лампочка над плитой. На столе стояла ваза с хризантемами, которую Тамара Ивановна захотела поставить именно на кухне, чтобы видеть по утрам. Жёлтые лепестки казались в этом свете почти оранжевыми.
Ирина поставила чайник. Смотрела, как закипает вода. В квартире было тепло, пахло яблочным пирогом и немного корицей.
Как отказать родственникам, думала Ирина, это не про слово «нет». Это про то, чтобы прийти с выпиской в синей папке и сказать: вот, смотри, это реальность. Не злость, не скандал. Просто реальность.
Они уехали в десять. Тамара Ивановна провожала их у лифта, держала хризантемы в руках, потому что решила поставить ещё и в комнате тоже.
— Спасибо вам, — сказала она. — Хороший праздник получился. Домашний.
— Всегда пожалуйста, мама, — сказал Андрей.
— Ириночка, котлеты были замечательные. Как ты делаешь такие мягкие?
— Лук тёртый добавляю, — сказала Ирина. — И немного сметаны в фарш.
— Надо же. Я и не знала.
В машине было темно и тихо. Андрей вёл, Ирина смотрела в окно. Октябрьский город светился фонарями и витринами. Влажный асфальт блестел. Листья на деревьях почти все облетели.
— Нормально получилось? — спросил Андрей.
— Нормально.
— Мама была рада.
— Да.
— И Света вроде не скандалила.
— Не скандалила.
Он помолчал.
— Ир.
— Что.
— Спасибо.
Она не ответила. Смотрела в окно. Дворники шли по стеклу, туда-сюда, ровно.
Дома она первым делом поставила синюю папку обратно в шкаф. Потом разобрала оставшуюся еду. Контейнер с оливье в холодильник, котлеты тоже. Пирог завернула, он ещё был живой, можно завтра с чаем. Компот перелила в банку.
Андрей уснул быстро. Он всегда засыпал быстро.
Ирина пошла в ванную.
В ванной она включила воду погорячее, встала под душ. Вода шла сверху, шум был хороший, ровный, заполнял всё пространство.
Она стояла и думала ни о чём конкретно. Или обо всём сразу, что одно и то же.
Праздники будут снова. Это точно. Новый год через два месяца, потом восьмое марта, потом снова дни рождения, потом какой-нибудь повод, который придумает Светлана. Список с котятами появится снова, может быть, не с осетриной, но с чем-то похожим. И снова будет разговор про то, у кого муж есть, а у кого нет. Это не закончилось. Это никогда не заканчивается насовсем.
Но сегодня мама сидела в кресле с жёлтыми хризантемами и пила чай из красивой жестяной коробки. Сказала «домашний праздник». Попросила рецепт котлет.
Ирина выключила воду. Постояла в тишине секунду.
Надорванный пакет с гречкой в шкафчике, наверное, надо всё-таки зажать прищепкой завтра утром.
Она вытерлась, вышла из ванной, посмотрела на спящего Андрея. Лёг на свою сторону, руку под щёку, как всегда.
Праздничный стол без долгов оказался возможным. Просто он выглядел не так, как хотела Светлана. Он выглядел как оливье, котлеты и компот. И это, в общем-то, было не так плохо.
Ирина выключила свет и легла.
За окном шёл дождь. Тихий, октябрьский. Ровный.
