— Алина, у тебя опять соль на столе стоит открытая. Так она отсыреет.
Геннадий Петрович произнёс это таким тоном, будто обнаружил не солонку без крышки, а серьёзную поломку в чужом доме. Он сидел за кухонным столом, отодвинув чашку, и уже минут десять по очереди находил, что ещё здесь устроено неправильно. Сначала ему не понравилось, что полотенце висит рядом с мойкой. Потом он спросил, зачем Алина купила «такую здоровую» сушилку для посуды. Теперь вот добрались до соли.
Алина молча закрыла солонку.
— Так лучше? — спросила она.
— Ну конечно лучше. Для чего крышки делают?
Вадим, который стоял у холодильника и резал сыр, сделал вид, что очень занят ножом.
Алина заметила это сразу. Она вообще давно научилась замечать, в какой момент муж мысленно выключается из разговора с отцом. Обычно ровно тогда, когда Геннадий Петрович начинал цеплять уже не какой-то предмет, а её саму.
— Пап, давай просто чай попьём, — негромко сказал Вадим.
— А я что? Я чай и пью. Мне уже и сказать ничего нельзя?
— Можно. Только мы сами разберёмся, где что стоит.
Геннадий Петрович посмотрел на сына с недовольным удивлением. То ли ему не понравился сам ответ, то ли он вообще не ожидал услышать хоть какое-то возражение.
— Разберётесь, конечно. Я вижу, как вы разбираетесь. У вас женщина командует, а ты только киваешь.
Алина медленно поставила чашку на блюдце.
— Геннадий Петрович, вы пришли в гости. Давайте без этого.
— Без чего «этого»? — сразу подался он вперёд. — Я сыну говорю. Или мне уже с ним разговаривать нельзя?
— Разговаривать можно. Обсуждать меня у меня же на кухне — не надо.
Вадим быстро вмешался:
— Всё, пап. Закрыли тему.
И на этом разговор действительно закончился. Но только в тот вечер. В целом же эта история тянулась уже не первый год.
Квартиру Алина купила ещё до брака, когда ей было тридцать два. Никакого наследства и богатых родителей за спиной у неё не было. Пять лет она откладывала почти с каждой зарплаты, брала подработки, жила в съёмной однушке с мебелью, которую хозяева боялись выбрасывать ещё со времён девяностых, и мечтала только об одном — чтобы однажды закрыть свою дверь собственным ключом и никому не объяснять, почему диван стоит именно здесь.
Квартира была небольшая, двухкомнатная, в обычном панельном доме. Зато своя. Алина сделала там ремонт без особой роскоши, но всё выбирала сама: кухню, свет, шторы, даже ручки на шкафах. Для неё это имело значение. Слишком долго она жила в чужих помещениях и подстраивалась под чужие правила.
С Вадимом они познакомились позже. Он работал инженером в сервисной компании, был спокойным, надёжным, не любил громких компаний и вообще сначала казался Алине человеком, рядом с которым как раз можно жить без постоянного выяснения, кто кому что должен. Через два года поженились. Вадим переехал к ней.
Алина никогда не подчёркивала, что квартира её добрачная. Они жили как семья: вместе оплачивали коммунальные расходы, покупали мебель, меняли технику, обсуждали ремонт. Она считала это их домом, хотя юридически собственницей оставалась только она.
Проблема была в том, что Геннадий Петрович с самого начала воспринимал квартиру немного иначе. Не как дом Алины и Вадима, а почти как территорию сына, где он сам тоже чувствовал себя вправе говорить всё, что считает нужным.
Отец Вадима был человеком тяжёлым. Не сумасшедшим, не пьяницей, не каким-то откровенным скандалистом. Он просто десятилетиями привык, что его мнение в семье считается главным. Когда Вадим был ребёнком, с отцом не спорили. Если Геннадий Петрович сказал, что надо ехать на дачу — ехали. Если решил, куда сыну поступать, — вопрос считался почти закрытым. Если ему не нравились друзья Вадима, тот постепенно переставал приводить их домой.
Сам Вадим рассказывал об этом почти без обиды.
— У папы характер такой, — говорил он Алине. — Он всегда был жёсткий.
— Жёсткий — это одно. Когда человек лезет в чужие дела — другое.
— Просто не обращай внимания.
Вот это «не обращай внимания» постепенно стало их отдельной семейной проблемой.
Алина поначалу действительно пыталась не обращать. После первых визитов она даже сама себя одёргивала. Ну сказал человек, что суп пересолен. Ну спросил, почему на подоконнике стоят цветы, если от них якобы сырость. Ну заметил, что Вадим сам вынес мусор, и добавил: «Мужик после работы ещё и по дому бегает». Не будешь же каждый раз устраивать разбор. Только беда была в том, что Геннадий Петрович очень быстро понял: отвечать ему всерьёз никто не собирается. Вадим отшутится или сменит тему, Алина ради мужа проглотит раздражение. И замечаний становилось больше.
Как-то вечером, уже после его ухода, Алина спросила:
— Ты хотя бы слышишь, что он говорит?
— Слышу.
— И тебя ничего не смущает?
— Смущает. Но если я начну на каждую фразу отвечать, мы вообще общаться перестанем.
— А почему цена вашего общения — это моё терпение?
Вадим тогда долго подбирал ответ и в итоге сказал только:
— Я постараюсь его тормозить.
Постарается. Это тоже стало знакомым словом. Алина не считала мужа плохим или безразличным. Наоборот, именно поэтому всё было так обидно. С чужими людьми Вадим умел сказать твёрдое «нет». На работе мог спорить с начальством, мог вернуть некачественный товар, мог осадить грубого водителя на парковке. Но рядом с отцом будто сразу становился тише. А потом ещё и объяснял Алине, что Геннадий Петрович «просто так разговаривает».
Её раздражало, что отец мужа не видел разницы между советом и указанием. Если на кухне стояла не та кастрюля — надо сказать. Если Алина купила готовый салат после тяжёлой смены — обязательно спросить, зачем жена нужна, если еду покупают готовую. Если Вадим сам ставил стирку, Геннадий Петрович мог заметить, что сыну дома «делать больше нечего». Всё это не было большой катастрофой по отдельности. Но после десятого, двадцатого, пятидесятого замечания Алина уже заранее напрягалась, когда Вадим говорил: «Папа вечером зайдёт».
Геннадий Петрович приходил к ним часто. Иногда раз в неделю, иногда дважды. Обычно звонил Вадиму и говорил, что заедет. Не спрашивал, удобно ли Алине. Просто заедет — и всё. Вадим почти всегда отвечал: «Конечно, пап».
Поначалу Алина старалась не раздражаться. Ну отец. Ну пожилой человек. Ну привык по-своему. Она готовила чай, накрывала на стол, слушала рассказы про цены, дороги, соседей, знакомых. В этом не было ничего страшного.
Потом начались замечания.
— У вас пыль на шкафу.
— Почему картошка так крупно порезана?
— Зачем ты купила этот пылесос? Старый ещё работал.
— Вадим, ты сам себе рубашки гладишь? А жена тогда чем занимается?
Последний вопрос Алина тогда пропустила. Просто встала и ушла на кухню. Вадим пришёл следом минут через пять.
— Ты чего?
— Ничего.
— Алин, ну я вижу.
— Твой отец опять решил объяснить мне, какая я неправильная жена.
— Да он просто спросил.
— Нет, Вадим. Ты прекрасно понимаешь, что он не просто спросил.
Муж тогда помолчал, потом сказал:
— Ладно. Я с ним поговорю.
Таких «я поговорю» за следующие годы было много. Толку — немного.
Геннадий Петрович, возможно, действительно не считал себя человеком, который унижает невестку. В его голове всё выглядело проще: он старше, опытнее, значит, имеет право подсказать, поправить и объяснить. Если Алина реагировала резко, это только подтверждало его мнение, что сыну досталась слишком властная женщина.
— Ты ей во всём уступаешь, — однажды сказал он Вадиму прямо за столом. — Мужчина в доме должен иметь своё слово.
Алина тогда ответила первой:
— У Вадима есть своё слово. Просто оно не всегда совпадает с вашим.
Геннадий Петрович усмехнулся.
— Это ты так думаешь.
Вадим снова попросил всех успокоиться.
Алина потом долго объясняла мужу, что именно это её и бесит. Не сам характер его отца. Не возраст. Даже не замечания как таковые. А то, что Вадим рядом превращается в того самого мальчика, который старается только не вызвать папино недовольство.
— Ты взрослый мужчина, — говорила она. — Тебе тридцать девять лет. Ты почему каждый раз молчишь, когда он начинает меня цеплять?
— Я не молчу.
— Ты говоришь: «Пап, давай не будем». И всё. А через десять минут он начинает снова.
— И что ты хочешь? Чтобы я с ним каждый раз ругался?
— Я хочу, чтобы он понял: со мной так нельзя.
— Он не изменится.
— Значит, пусть хотя бы у нас дома держит себя в руках.
Вадим в такие моменты уставал быстрее, чем Алина. Он действительно боялся прямой ссоры с отцом, хотя никогда не называл это страхом. Для него это было «не хочу лишний раз обострять». Алина называла всё проще: ты привык подчиняться.
До той самой пятницы их споры ещё как-то помещались в рамки привычной семейной жизни.
В пятницу Алина вернулась с работы раньше Вадима. День был тяжёлый, но настроение у неё было нормальное. Она решила приготовить ужин, потому что знала: Геннадий Петрович должен зайти к ним вечером. Вадим предупредил ещё утром.
— Папа приедет часам к семи.
— Надолго?
— Не знаю. Посидим, поужинаем.
— Хорошо.
Она не была в восторге, но скандала заранее не искала. Купила мясо, овощи, приготовила горячее, салат. К семи всё было готово. Вадим приехал почти одновременно с отцом.
Геннадий Петрович вошёл привычно уверенно, снял куртку, оглядел прихожую.
— Чего обувь так наставили? Споткнуться можно.
Алина посмотрела вниз. У стены стояли её ботинки и кроссовки Вадима. Всё.
— Проходите, — сказала она.
Ужин сначала шёл терпимо. Геннадий Петрович рассказывал о знакомом, который купил машину и уже пожалел. Потом переключился на цены. Потом на работу Вадима. Потом, как это обычно случалось, нашёл повод задеть Алину.
— А салат ты майонезом заправила?
— Сметаной.
— Сметаной? Ну понятно. Вечно выдумываете. Нормальный салат должен быть с майонезом.
— Этот — со сметаной.
— Я вижу.
Алина промолчала.
Потом он попробовал мясо. Пожевал. Отложил вилку.
— Что-то суховато.
Вадим сразу напрягся. Он знал этот тон.
— Нормально, пап. Мне нравится.
— Тебе всё нравится. Ты вообще непривередливый стал.
Алина почувствовала, как раздражение начинает подниматься, но всё ещё держалась.
— Если не нравится, можно не есть, Геннадий Петрович. Есть салат, гарнир.
— А я что, сказал, что не буду есть? Я сказал, что мясо сухое.
— Я услышала.
Он отрезал ещё кусок, попробовал и недовольно отодвинул тарелку.
— Нет. Это есть невозможно.
Алина уже хотела ответить, но Вадим тихо сказал:
— Пап, ну хватит. Не нравится — оставь.
— Почему я должен оставлять? Я в гости пришёл, хотел нормально поесть.
— Вам никто не обязан готовить ресторанное меню, — сказала Алина.
Геннадий Петрович резко повернулся к ней.
— Вот. Вот об этом я и говорю. Нормальная женщина сказала бы: извините, сейчас что-нибудь другое сделаю. А у тебя сразу претензия.
— Потому что я не официантка.
— Да кто тебя официанткой назвал?
— Вы только что объяснили, как должна вести себя «нормальная женщина» в моей квартире.
— Алина, — вмешался Вадим. — Не надо.
Она посмотрела на мужа.
— Мне не надо?
— Всем не надо. Давайте спокойно поужинаем.
Геннадий Петрович хмыкнул.
— С ней спокойно не поужинаешь. Вадим, ты давно у неё на цыпочках ходишь. Я тебе говорил.
Алина положила вилку.
— Геннадий Петрович, если вам настолько неприятно у нас, вы можете закончить ужин и поехать домой.
— У нас? — переспросил он. — Я к сыну пришёл.
— А живёт ваш сын в моей квартире.
Вот эту фразу он воспринял как личное оскорбление.
— Ах, вот как! Значит, ты ему теперь ещё и квартирой тыкаешь?
— Я никому ничем не тыкаю. Я напоминаю только потому, что вы ведёте себя здесь так, будто можете указывать мне, что готовить и как разговаривать.
— Я говорю как есть!
— А я говорю, что мне это надоело.
Вадим снова попытался вмешаться:
— Всё, всё. Давайте остановимся.
Но отец уже разошёлся.
— Вот поэтому у вас и порядка нет. Потому что она только командовать умеет. А ты сидишь и молчишь. Даже еда нормальная в доме — проблема.
Алина встала из-за стола.
— Достаточно.
— Что достаточно?
— Разговор закончен.
Геннадий Петрович с явным раздражением подвинул тарелку к краю стола.
— Да забери ты это тогда. Всё равно есть невозможно.
И следующее произошло настолько быстро, что Алина сначала даже не поняла, сделал он это намеренно или просто резко махнул рукой. Тарелка с остатками ужина соскользнула со стола, ударилась о пол и перевернулась. Она не разбилась на острые куски, но еда разлетелась по плитке, соус попал на ножку стула и на край коврика у кухонного гарнитура.
Геннадий Петрович посмотрел вниз.
— Ну вот. Теперь ещё и пол отмывать.
У Алины на секунду перехватило дыхание от наглости этой фразы.
Она ждала, что Вадим наконец встанет. Скажет отцу хоть что-нибудь нормальное. Попросит уйти. Хотя бы сам возьмёт тряпку и скажет: «Пап, ты серьёзно?»
Но Вадим посмотрел на беспорядок, потом на отца и сказал жене:
— Алин, убери, пожалуйста. И давай папе что-нибудь другое сделаем. Яичницу хотя бы. Не будем дальше ругаться.
Вот тогда у неё внутри и сорвалось всё, что она годами пыталась удерживать разговорами.
— Пока твой папаша не научится себя вести как нормальный человек, чтобы духу его тут не было! Всё ясно?! А о смотрите-ка царь какой! Ужин мой ему не понравился! Это не значит, что он должен был скидывать тарелку на пол, чтобы я ещё и полу перемывала! А ты, как послушный мальчик, послушный сынок и слова против ему не сказал, а только повиновался во всём!
Вадим побледнел.
— Алина, не надо про папашу.
— А как надо?! — резко ответила она. — Он только что смахнул мою еду на пол, а ты попросил МЕНЯ убрать и приготовить ему другое!
— Я хотел просто закончить скандал.
— За мой счёт! Как всегда!
Геннадий Петрович поднялся со стула.
— Ты вообще следи, как разговариваешь.
Алина повернулась к нему.
— А вы следите, как ведёте себя в чужом доме.
— Чужом? У сына дом мне уже чужой?
— Это моя квартира. И сегодня ваш визит закончен.
— Ты меня выгоняешь?
— Да.
Вадим дёрнулся между ними.
— Алин, может, не надо вот так сразу?
Она посмотрела на него так, что он остановился.
— Надо. Сейчас — надо.
Геннадий Петрович ещё пытался спорить. Говорил, что она распустилась, что Вадим позволил жене слишком много, что нормальные люди так старших не выставляют. Алина не отвечала на каждый укол. Она просто прошла в прихожую, открыла входную дверь и сказала:
— Геннадий Петрович, идите домой.
— Я сам решу, когда мне уходить от сына.
— Нет. В этой квартире решаю я. И Вадим, если наконец вспомнит, что он здесь живёт. Сегодня вы уходите.
Свёкор посмотрел на сына.
— Ну? Ты так и будешь стоять?
Вадим опустил глаза, потом всё-таки сказал:
— Пап, поезжай домой. Сейчас правда лучше уйти.
— Молодец, — зло ответил Геннадий Петрович. — Дожил.
Он оделся, бросил ещё пару недовольных фраз, но ушёл. Алина закрыла дверь и повернула ключ.
После его ухода легче не стало. На кухне по-прежнему валялась перевёрнутая тарелка и размазанная еда. Вадим пошёл туда первым, взял салфетки и присел возле пола.
— Не трогай, — сказала Алина.
Он оглянулся.
— Почему?
— Потому что я хочу сначала договорить.
— Алин, я и так всё понял.
— Нет. Ты ничего не понял. Если бы понял, ты бы не сказал мне минуту назад: «убери и приготовь папе другое».
Вадим выпрямился.
— Я сказал это на автомате.
— Вот именно. На автомате. Это самое страшное, Вадим. Для тебя нормально, что отец делает что угодно, а остальные вокруг должны подстроиться, лишь бы он не сердился.
— Мне не нормально.
— Тогда почему ты всегда молчишь?
— Потому что я знаю его! — впервые за вечер повысил голос Вадим. — Если ему отвечать, он только сильнее заводится.
— И поэтому ты годами предлагаешь мне терпеть.
— Я не предлагаю терпеть.
— Предлагаешь. Только другими словами. «Не обращай внимания». «Он такой человек». «Давай не обострять». «Убери, пожалуйста». Это всё одно и то же.
Вадим провёл ладонью по затылку и сел на стул.
— Ты думаешь, мне легко с ним?
— Я не думаю, что тебе легко. Я думаю, что ты выбрал самый удобный вариант: его не злить, а меня уговаривать.
Он не ответил.
Алина уже не кричала. Ярость не исчезла, просто стала другой. Теперь ей нужно было, чтобы муж наконец услышал, что она говорит, а не дождался, когда она устанет.
— Послушай, — сказала она. — Я никогда не запрещала тебе общаться с отцом. Никогда не говорила, чтобы ты с ним не виделся. Хочешь — езди к нему, помогай, разговаривай. Но у меня дома он больше не будет унижать меня и устраивать такое.
— Что ты предлагаешь?
— Пока он не извинится за сегодняшний вечер и не поймёт, что здесь нельзя вести себя как у себя на кухне, он сюда не приходит.
Вадим поднял голову.
— Он не извинится.
— Значит, не придёт.
— Ты понимаешь, что он воспримет это как войну?
— Это его дело. Я не собираюсь после работы готовить ужин, чтобы потом твой отец бросал его на пол, а ты просил меня убрать.
Вадим помолчал.
— Я правда неправильно сказал про убрать.
— Не только сказал. Ты вообще не остановил его.
— Я растерялся.
— Ты каждый раз рядом с ним «растерянный».
Эта фраза его задела.
— Я не мальчик, Алина.
— Тогда перестань вести себя как мальчик, которому папа сейчас поставит двойку.
Вадим резко встал, прошёл к окну, вернулся.
— Ты думаешь, я не понимаю, что он тяжёлый человек? Я всё понимаю. Но это мой отец. Я тридцать девять лет с ним вот так живу.
— А я не тридцать девять лет. И не собираюсь начинать.
— Ты могла бы сказать мягче.
— Я говорила мягче. Не один раз.
На это спорить было особенно сложно, потому что это была правда.
Они ещё долго разговаривали в тот вечер. Вадим пытался объяснить, что отец всегда был резким и спорить с ним бесполезно. Алина повторяла одно: бесполезно спорить — не значит, что надо отдавать ему право хамить всем вокруг.
— Ты понимаешь, что он сделал это потому, что был уверен: ему ничего не будет? — спросила она.
— Не думаю, что он это заранее планировал.
— Я не про тарелку заранее. Я про поведение вообще. Он уверен, что может сказать мне что угодно, потому что ты потом будешь успокаивать меня, а не его.
— Я и его успокаиваю.
— Нет. Его ты просишь. Меня ты уговариваешь уступить. Это разные вещи.
Вадим хотел возразить, но не нашёл нормальной фразы. Он и сам, если честно, уже понимал, что сегодняшняя сцена выглядит слишком показательно. Отец швырнул еду на пол, а он первым делом обратился не к отцу, а к жене. И попросил её исправить ситуацию. Просто потому, что с Алиной говорить было безопаснее. Она могла злиться, могла спорить, но не давила на него с детства одним взглядом.
— Я привык, что проще сделать, как он хочет, — наконец сказал Вадим.
— Я знаю. Только я не обязана жить по этой привычке вместе с тобой.
Он кивнул, но видно было, как трудно ему даже это признать.
В итоге пол убрал Вадим. Сам. Алина не стала даже брать тряпку. Пока он собирал еду с плитки, она сидела в комнате и впервые за много лет не чувствовала ни малейшей неловкости из-за того, что не помогает мужу «сгладить ситуацию».
Ночью спали плохо. Утром разговаривали только о бытовом: кто купит хлеб, где лежит зарядка, во сколько кто вернётся. Но ближе к вечеру Вадим сам сказал:
— Я сегодня к отцу заеду.
— Хорошо.
— Поговорю.
— Не от моего имени.
— Алина…
— Скажи, что ты сам вчера видел. Что он сделал. И что ты сам потом сказал мне убрать. Не надо делать вид, будто я просто вспылила на ровном месте.
Вадим кивнул.
Разговор с отцом оказался ровно таким тяжёлым, как он и ожидал. Вернулся Вадим поздно и выглядел выжатым.
— Ну? — спросила Алина.
— Поругались.
— Ясно.
— Он считает, что ты его унизила.
— А тарелка на полу его не смутила?
— Я ему сказал про тарелку.
— И?
— Сначала говорил, что случайно. Потом — что ты его вывела. Потом вообще начал про то, что я под тебя прогнулся.
Алина коротко кивнула. Ничего нового.
— Я сказал, что пока он не сможет прийти и нормально себя вести, домой я его не позову.
Она посмотрела на мужа внимательнее.
— Ты так и сказал?
— Так и сказал.
— И как он?
— Сказал, что может вообще больше не приходить.
Вадим произнёс это тяжело. Алина понимала: ему неприятно. Всё-таки отец. Каким бы тот ни был, Вадим не хотел с ним разрыва.
— Я не требую, чтобы вы перестали общаться, — сказала она. — Но домой — только после извинений.
— Я помню.
Геннадий Петрович не приходил несколько месяцев. С Вадимом они созванивались, иногда виделись вне дома, но тему Алины отец почти всегда заканчивал раздражением. Дом от этого стал спокойнее, хотя первые недели спокойствие было странным. Вадим то и дело поглядывал на телефон, когда отец звонил, уходил разговаривать в другую комнату, возвращался мрачный. Алина не лезла. Она не запрещала им общаться и не требовала отчёта. Ей было важно только одно: чтобы после каждого такого звонка муж не приходил к ней с предложением снова всё проглотить ради удобства.
Сам Вадим после того вечера тоже изменился не мгновенно. Несколько раз ему хотелось сказать жене, что она всё-таки слишком жёстко выставила отца. Один раз сказал.
— Может, мы сами тоже перегнули?
Алина посмотрела на него.
— Ты правда хочешь снова обсудить, кто смахнул тарелку на пол?
— Нет.
— Тогда не надо.
Он больше не возвращался к этому в таком виде.
Самое важное было в другом: Вадим наконец перестал ждать, что Алина будет бесконечно терпеть ради его спокойствия. Это не сделало отношения с отцом простыми. Наоборот, какое-то время стало даже тяжелее, потому что Геннадий Петрович чувствовал, что сын впервые не отступил после первого же недовольства.
Извинения случились не быстро. Однажды вечером Вадим сказал:
— Папа хочет позвонить тебе.
— Пусть звонит.
Геннадий Петрович говорил сухо. Видно было, что сам факт необходимости извиняться даётся ему тяжело.
— Алина, я тогда погорячился, — сказал он. — С тарелкой получилось некрасиво.
Это было далеко не идеальное «простите, я был неправ». Но Алина и не ждала красивого покаяния.
— Да, получилось некрасиво, — ответила она. — И я больше не хочу такого в своём доме.
— Понял.
— И замечания про то, какая я жена и как я командую Вадимом, тоже оставьте при себе.
На том конце возникла пауза.
— Ладно.
— Тогда всё.
Первый визит после этого состоялся только через несколько месяцев после скандала. Алина не готовила ничего особенного. Чай, обычный ужин, без желания кому-то доказать, что она хорошая хозяйка.
Геннадий Петрович пришёл заметно сдержаннее. Сел за стол. По привычке несколько раз оглянулся по сторонам, но комментарии оставил при себе. Когда попробовал горячее, просто сказал:
— Нормально.
Алина чуть не усмехнулась. В прежние времена из этого «нормально» он наверняка сделал бы целую рецензию. Теперь ограничился одним словом.
Вадим всё время был напряжён. Он словно ждал, что отец сейчас снова начнёт, а жена ответит, и вечер пойдёт по старому кругу. Но ничего не произошло.
Геннадий Петрович говорил о работе, потом о машине, потом о знакомых. Алину не учил. Порядок не проверял. На сына при ней не давил.
Теплее отношения не стали. И вряд ли могли стать после всего, что копилось годами. Геннадий Петрович всё ещё считал невестку слишком резкой. Алина всё ещё не доверяла его внезапной вежливости и понимала, что старый характер никуда не исчез.
Зато один результат был вполне конкретный: в её квартире больше никто не смахивал тарелки на пол и не ждал, что она после этого молча возьмёт тряпку.
А Вадим, когда отец в следующий раз начал было дома говорить, что Алина «слишком распоряжается», перебил его сам:
— Пап, мы договаривались. Не надо.
Геннадий Петрович недовольно посмотрел на сына, но промолчал.
Алина ничего не сказала. Ей в тот момент и не нужно было.
До развода они с Вадимом не дошли. Но тот ужин остался между ними надолго как неприятное напоминание: иногда спокойный человек оказывается не миротворцем, а просто тем, кто слишком долго заставляет одного терпеть другого. Вадиму пришлось это понять очень некрасивым способом.
Геннадий Петрович вернулся в их дом, но уже гостем. Именно гостем — не хозяином, не судьёй, не человеком, которому все должны подстраивать вечер под настроение.
И это, пожалуй, было единственное условие, при котором Алина вообще согласилась снова открыть ему дверь…
