Кружки были расставлены иначе. Я заметила это сразу, как только вышла на кухню в семь утра. Мои любимые, белые в синий горошек, которые Серёжа привёз когда-то из Суздаля, стояли в самом дальнем углу верхней полки. А на их привычном месте у окна красовались четыре одинаковые серые кружки, широкие, с толстыми стенками, без единого рисунка.
— Юля, — позвала я негромко. — Юля, можно тебя на минутку?
Она вышла из комнаты бодрая, уже накрашенная, хотя было начало восьмого. Волосы убраны в тугой хвост, халат на ней был какой-то особенный, серый, с поясом, явно дорогой.
— Доброе утро, Елена Петровна. Что-то случилось?
— Я про кружки, — сказала я и показала рукой на полку. — Мои кружки ты переставила?
— А, это. — Она улыбнулась, как улыбаются терпеливые люди, когда им задают глупые вопросы. — Те пёстрые неудобно брать, у них ручка узкая. Я поставила их повыше, чтобы не мешались. Эти практичнее.
— Мне не мешались, — сказала я. — Мне было удобно.
— Ну так вы всегда можете достать свои, — ответила она и пошла к холодильнику. — Чай будете? Я поставила чайник.
Я посмотрела на верхнюю полку. До неё мне нужно было тянуться. Или ставить табуретку. Юля это знала, она была на полголовы выше меня, ей было тридцать два года, и она прекрасно понимала, что я не буду каждое утро лезть на табуретку за своими кружками.
Я взяла серую. Выпила чай. Ничего не сказала.
Это было в середине октября, на третьей неделе их жизни у меня. До этого три недели прошли почти мирно, если не считать полотенец в ванной, которые Юля перевесила по-своему, и специй на кухне, которые она переставила по какой-то одной ей понятной системе. Я терпела. Я говорила себе: они здесь временно, ремонт на их новой квартире занимает три-четыре месяца, надо потерпеть.
Дмитрий, мой сын, работал много. Приходил в восемь, иногда в девять, иногда позже. Он был рад, что у них есть куда приехать, и каждый раз при встрече обнимал меня и говорил: «Мам, ты самая лучшая», и в его глазах была такая искренняя благодарность, что я сразу размягчалась и снова говорила себе: надо терпеть.
Но с кружками что-то во мне сдвинулось. Не сильно, чуть-чуть, как бывает, когда берёшься за крышку банки, которая не открывается, и с каждым разом прикладываешь чуть больше усилий. Я пока ещё не давила по-настоящему. Просто чувствовала, что крышка стала чуть горячее.
Мои фиалки стояли в большой комнате на двух широких подоконниках. Тридцать два сорта. Некоторые Серёжа привозил из командировок, некоторые мы с ним вместе выращивали из черенков, которые я выменивала на выставках или получала от таких же, как я, любительниц. Это была не просто коллекция. Это был наш с ним общий разговор, который продолжался даже теперь, когда его уже не было рядом. Я разговаривала с ними по утрам. Протирала листья. Знала каждый по имени.
Была «Снегурочка», белая с чуть розоватой серединой. Была «Барселона», тёмно-фиолетовая, почти синяя. Были «Нежность», «Лазурь», «Розовый туман». Был «Северный ветер», с мохнатыми серебристо-серыми листьями, редкий. Серёжа нашёл его в Петербурге на маленьком цветочном рынке и привёз в пакете, завёрнутым в мокрую газету. Смеялся: вёз как контрабанду. Это было семь лет назад. Теперь «Северный ветер» разросся так, что занимал целую секцию подоконника.
Юля посматривала на фиалки с первых дней. Посматривала молча, но я эти взгляды чувствовала. В них было что-то оценивающее, не злое, нет. Просто такое, как смотрит человек на чужой беспорядок в чужом пространстве и думает: зачем столько, куда столько, это же нерационально.
В начале ноября она заговорила об этом впервые.
— Елена Петровна, у вас не бывает проблем с этими цветами? — спросила она как-то за ужином. — Они же влагу дают. Плесень не заводится?
— За двенадцать лет ни разу, — ответила я.
— Просто подоконники большие, а комната у нас маленькая. Мы с Димой немного стеснены.
Дмитрий в этот момент смотрел в телефон и, кажется, не слышал. Я посмотрела на него, потом на Юлю.
— Вы с Дмитрием живёте в моей спальне, — сказала я ровно. — Подоконники в большой комнате мои. Там я и держу то, что считаю нужным.
— Конечно, конечно, — сказала Юля быстро. — Я просто спросила.
Но через несколько дней она подошла ко мне с телефоном, на котором была фотография. Светлая комната, почти пустая, одно кресло, один маленький кактус в белом горшке на подоконнике.
— Вот смотрите, как бывает, — сказала она. — Когда пространство дышит. Один цветок, и сразу по-другому.
— Один цветок, — повторила я. — Понятно.
— Я не в смысле убирать, я просто…
— Юля, — перебила я её, что делала редко, почти никогда. — Я поняла, что ты хочешь сказать. Мы с тобой по-разному смотрим на это.
Она убрала телефон. Улыбнулась своей обычной улыбкой. Разговор был закрыт, но закрыт был как-то так, что я долго потом чувствовала его присутствие в воздухе.
По ночам мне снился Серёжа. Не так, как обычно снятся люди, которых давно нет. Не смутно, не обрывками. А очень чётко и буднично. Он сидел на кухне с газетой, как сидел всегда, и пил чай из своей суздальской кружки. Я просыпалась и долго лежала в темноте. Слушала, как за стенкой тихо переговариваются Дима с Юлей, как шумит вода в трубах, как гудит лифт. Моя квартира жила чужой жизнью, и я в ней была немного лишней.
Я не жаловалась подруге Тамаре, хотя та всегда говорила, что я слишком всё в себе держу. Тамара жила через два квартала, мы дружили ещё со времён педагогического, и она была единственным человеком, которому я могла сказать что угодно. Но в тот период я молчала. Не потому что боялась, а потому что было стыдно. Стыдно признавать, что собственная невестка выдавливает тебя из твоего же дома так тихо и постепенно, что ты сама не можешь понять, в какой момент это началось.
Жизнь после 60 такая странная штука. Ты много знаешь. Ты видела много человеческих историй, и прочитала ещё больше, и тридцать лет объясняла детям, что в литературе всё неслучайно, и каждая деталь что-то значит. А вот в своей собственной жизни почему-то видишь детали с опозданием. Замечаешь их, когда уже набралось достаточно, чтобы сложился рисунок.
Рисунок складывался медленно.
В середине ноября исчезли мои полотенца из ванной. Не переложены, а именно исчезли. Юля сказала, что постирала и положила в шкаф. Но я нашла их там сложенными таким образом, что чтобы взять одно, нужно было разбирать всю стопку. Мои привычные крючки в прихожей оказались заняты её куртками и сумками. Мои тапочки из прихожей перекочевали в тёмный угол за вешалкой.
Однажды я не нашла своих очков для чтения. Обыскала всю квартиру. Нашла на подоконнике в большой комнате, между горшками. Как они там оказались, я не понимала. Может, я сама туда положила? Может. Но я никогда не клала очки в такие места.
Дмитрий ничего не замечал. Или замечал, но считал, что всё в порядке. Он был добрый, мой сын, но не наблюдательный. Он видел, что мама здорова, Юля занимается домом, в квартире чисто, еда готовится. Что ещё нужно? Ему было хорошо.
Однажды вечером я сидела с книгой в большой комнате, и Дима пришёл, сел рядом, взял с полки пульт и включил телевизор.
— Дим, я читаю, — сказала я.
— Мам, я тихо. Ты не заметишь.
— Я замечу. У меня плохая концентрация, когда работает телевизор.
— Ладно. — Он встал. — Тогда пойду к Юле.
И ушёл. И это был не конфликт, не ссора, просто маленький момент. Но я опять осталась одна в комнате с книгой, и за стеной у них работал телевизор, и звук всё равно проходил сквозь стену, и читать нормально не получалось.
Отношения с невесткой строятся на таких вот маленьких моментах. Не на больших скандалах, не на громких словах. На том, кто уходит из комнаты, кто первый берёт лучший кусок, кто ставит свои кружки на чужое место. Я знала это, я читала про это, я объясняла это ученикам на примере Тургенева и Толстого. А вот когда это случилось со мной, я не сразу нашлась, что с этим делать.
В конце ноября был первый по-настоящему серьёзный разговор. Юля пришла ко мне в комнату после ужина. Я сидела у фиалок с лупой, рассматривала новый лист у «Северного ветра». У него появилось пятнышко, я думала, не клещ ли.
— Елена Петровна, — сказала Юля и закрыла за собой дверь. — Мне нужно с вами поговорить серьёзно.
Я отложила лупу.
— Слушаю.
Она стояла у двери. Держала руки скрещенными на груди. Говорила не грубо, нет, но как говорят люди, которые заранее подготовили текст и решили его не переделывать.
— Мы уже два месяца здесь. Ремонт затягивается. Нам сказали, до Нового года точно, может, дольше. Понимаете, мы с Димой планировали ребёнка. Не сейчас говорю вам как факт, просто как контекст. И вот я смотрю на нашу жизнь здесь и думаю: можно было бы сделать чуть удобнее. Эта комната, — она кивнула в сторону большой, — она большая. Там можно было бы поставить диван нормально, рабочее место Диме. Если бы цветов было меньше.
Я молчала.
— Я понимаю, что они вам дороги, — продолжала она. — Но 32 горшка это… это много. Можно оставить несколько любимых, а остальные раздать или…
— Нет, — сказала я.
— Елена Петровна…
— Нет, Юля. Это мои цветы, это моя квартира, и я никуда их не уберу.
Она помолчала. Потом сказала:
— Я просто думаю о комфорте всех.
— Когда ты думаешь о комфорте всех, — ответила я медленно, — ты обычно имеешь в виду комфорт вас двоих.
Она ушла. Я долго сидела у окна. На улице шёл мелкий снег. «Северный ветер» стоял рядом, его мохнатые листья чуть подрагивали от тяги из форточки. Я прикрыла форточку и погладила его по листу. Это была глупость, конечно, но у меня была такая привычка.
Дмитрий подошёл ко мне поздно вечером. Я уже легла, но не спала, слышала, как он топчется у двери.
— Войди, — сказала я.
Он сел на край кровати. В темноте было видно только его силуэт. Большой, широкоплечий. Похожий на отца.
— Мама, ты поняла, что Юля не со зла?
— Я поняла, что Юля хочет убрать фиалки.
— Она просто… у неё такое видение пространства. Она дизайнер по образованию.
— Дима, — сказала я. — Эти фиалки дарил мне твой отец. Некоторые мы с ним выращивали вместе. «Северный ветер» он привёз из Петербурга за три года до того, как его не стало. Ты это понимаешь?
Он помолчал.
— Понимаю. Но Юля этого не знала.
— Теперь знает, — сказала я. — Потому что я тебе только что объяснила. И ты ей объяснишь.
— Мама…
— Дима. Я прошу об одном. Не трогайте фиалки. Это всё, что я прошу.
Он ушёл. Обещал поговорить с Юлей. Я верила, что поговорил. Но я уже хорошо знала: слова, сказанные между мужем и женой в закрытой комнате, выглядят не всегда так, как мы думаем снаружи.
Декабрь прошёл тихо. Почти мирно. Юля держалась. Я держалась. Мы были вежливы на кухне, вежливы в коридоре, вежливы за ужином. Дмитрий расцветал от этого мира и иногда говорил: «Как хорошо, что у нас всё по-человечески». Я улыбалась. Юля улыбалась. Мы обе улыбались одинаковыми улыбками.
На Новый год ремонт не закончился. Оказалось, что строители нашли проблемы с электрикой. Потом с полами. Потом что-то ещё. Дмитрий объяснял мне всё это подробно, с виноватым лицом, и я видела, что ему самому неловко. Я сказала: живите, конечно, сколько нужно. Куда вам ехать.
В январе Юля начала что-то переставлять снова. Не фиалки, нет. Мебель. Предложила передвинуть диван в большой комнате, чтобы было «более функционально». Я сказала, что диван стоит там двадцать лет и мне удобно так. Она не настаивала, но в её взгляде было что-то, что мне не понравилось. Такое долгое, терпеливое. Как у человека, который ждёт своего часа.
Я начала звонить Тамаре. Не говорила ей ничего по существу, просто звонила чаще, чем раньше. Мы говорили о книгах, о внуках Тамары, о погоде. Тамара чувствовала, что со мной что-то не так, но не спрашивала напрямую, только однажды сказала:
— Лена, ты хорошо выглядишь голосом. Но как-то устало.
— Это зима, — ответила я.
— Зима тут ни при чём, — сказала она.
Февраль принёс первые по-настоящему нехорошие признаки. Я заметила, что горшки с фиалками на правом подоконнике слегка сдвинуты. Не сильно, на несколько сантиметров. Но я знала расстановку наизусть. Спросила Юлю. Та ответила, что протирала подоконник и, видимо, не поставила точно. Может быть. Через неделю сдвинуты были горшки на левом подоконнике. Потом я обнаружила, что один горшок, с «Розовым туманом», стоит не у окна, а в углу подоконника. Там было меньше света.
— Юля, — сказала я в коридоре. — Я прошу тебя не трогать мои цветы.
— Я не трогала, — сказала она. — Я только протирала.
— Когда ты протираешь, ставь обратно на то место, где стояло. Пожалуйста.
— Хорошо, — сказала она.
Но я больше не верила этому «хорошо». Оно стало у неё таким тонким, как бумага, и держалось ровно до следующего раза.
В начале марта мы поругались по-настоящему. Не кричали, нет. У нас в семье не кричат, это, наверное, от Серёжи, он никогда не повышал голос. Но был разговор на кухне, когда оба говорили всё, что думали, без украшений.
Я пришла вечером и увидела, что «Барселона», тёмно-фиолетовая, стоит на полу у батареи. Прямо на полу, без подставки. Батарея в феврале-марте ещё горячая. Корни перегреваются, фиалки это не переносят.
— Юля, — позвала я громче, чем обычно.
Она вышла из комнаты.
— Почему «Барселона» стоит у батареи?
— Там место освободилось.
— Место освободилось, — повторила я. — Это цветок. Ему нужен свет, ему нужна температура. У батареи он сгорит.
— Елена Петровна, ну вы правда… — Она остановилась.
— Что «правда»? Договаривай.
— Правда придаёте этим цветам столько значения, что уже… не знаю. Это же просто растения.
— Это просто растения, — сказала я тихо. — А то, что их дарил мне муж, которого нет уже четыре года, тебе неважно?
— Важно, — сказала она. Но по её лицу было видно, что не важно. По крайней мере, не так важно, как ей хотелось бы казаться.
— Я попрошу тебя об одном, — сказала я. — Последний раз прошу. Не трогай эти цветы. Никогда. Совсем. Ни убирать, ни переставлять, ни трогать. Ни по какой причине.
Она смотрела на меня долго. Потом кивнула.
Дмитрий в этот вечер пришёл в одиннадцать. Я уже лежала с книгой. Он заглянул ко мне.
— Мама, поговорила с Юлей?
— Поговорила.
— Она расстроилась.
— Дима, — сказала я. — Я поставила «Барселону» обратно. Она едва не сгорела. Там есть что ещё обсуждать?
Он вздохнул. Ушёл. И я подумала: как тяжело быть между двух людей, которых любишь. И пожалела его. И не пожалела. Потому что в этой истории про свекровь и сноху, как бы она ни выглядела снаружи, он всё-таки был мой сын, и он должен был видеть то, что происходит.
Март шёл. Апрель пришёл мягкий, с запахом прогретого асфальта из открытых форточек. Фиалки почувствовали весну, некоторые выпустили новые бутоны. «Снегурочка» зацвела особенно хорошо, белая с розоватым, пышная. Я сидела у окна и смотрела на неё, и мне было хорошо. Это было странное спокойствие на фоне всего остального. Как будто фиалки не знали никаких историй про отношения с невесткой и про то, как вернуть покой в доме, они просто цвели.
Коллекционирование фиалок это вообще особое занятие. Те, кто не занимался, не поймут. Со стороны кажется: ну цветы и цветы, горшки и горшки. Но там есть своя система, свои законы, своя красота. Каждый сорт реагирует на свет по-своему. Один любит прямое утреннее солнце, другой отворачивается от него и тянется в полутень. Один даёт деток охотно, от другого дождёшься черенка раз в два года. Это живой мир, который требует внимания и отдаёт это внимание обратно. Я никогда не умела объяснить это людям, которые не понимали. Просто знала, что без фиалок моё утро было бы другим. Пустым, что ли.
Юля не понимала. Я видела это с первого дня. Она смотрела на горшки так, как смотрят на хлам. Аккуратный, организованный хлам, но хлам. В её представлении о красоте не было места для тридцати двух горшков на подоконниках.
Было одно подруге я всё-таки рассказала в апреле. Тамара приехала ко мне, мы сидели у меня на кухне с чаем, и Юля с Димой были оба на работе. Я рассказала про кружки, про полотенца, про «Барселону» у батареи.
Тамара слушала молча, потом сказала:
— Лена, ты понимаешь, что тебя выдавливают?
— Понимаю, — сказала я.
— И?
— И терплю. Ради Димы.
— Ради Димы, — повторила Тамара. Встала. Подошла к подоконнику, посмотрела на фиалки. Потрогала листочек у «Северного ветра». — Серёжа очень их любил, да?
— Он привозил мне черенки откуда угодно. Из каждой поездки. Говорил: ты коллекционируешь красоту, я буду её добывать.
Тамара ничего не ответила. Просто обняла меня за плечо. Мы помолчали немного. За окном чирикали воробьи, весна была уже настоящая.
— Лена, — сказала она наконец. — Обида на сына это тяжело носить. Тяжелее, чем обида на чужого человека. Не дай ей вырасти до потолка.
— Я не обижаюсь на Диму.
— Ещё нет, — сказала Тамара.
Она уехала. Я долго после этого думала о её словах. «Ещё нет». Это были точные слова.
Серёжина годовщина была в мае. Десятого мая. Каждый год в этот день я с утра хожу к нему, привожу цветы. Не покупные, нет. Свои. Он любил живые цветы, и я всегда срезала несколько маленьких кистей из разных горшков, укладывала в коробку с влажной губкой и везла ему. В прошлом году отвезла «Нежность», в позапрошлом «Лазурь».
В этом году я с вечера выбрала три ветки. «Снегурочку» с новыми белыми цветочками, «Северный ветер» с серебристым листом и молодой бутон «Барселоны». Положила в маленькую коробку, завернула. Написала записку, как всегда писала. Не знаю зачем, он не читает, но мне нужно.
Десятого мая с утра был туман. Серый, тихий. Я оделась, взяла коробку и уехала. Сначала на трамвае, потом на автобусе, всё как всегда. Городской погост находится на краю города, там тихо и деревья уже зеленели вовсю, берёзы были особенно хороши в этом году.
Я сидела у Серёжи долго. Дольше, чем обычно. Говорила с ним. Не вслух, в голове. Рассказала про фиалки, про Юлю, про кружки. Он бы посмеялся над кружками, я знала. Он вообще умел смеяться над мелким так, что оно сразу становилось правда мелким. Но с фиалками он бы согласился со мной. Он бы сказал: «Лена, это наше, это нельзя».
Когда я возвращалась, начался дождь. Сначала мелкий, потом сильнее. Зонтик у меня был, но ноги промокли, пока я шла от остановки до подъезда. Я поднялась в лифте, достала ключи, открыла дверь.
В квартире было тихо. Юля работала дома, я знала. Дима был в офисе.
Я разулась в прихожей, сняла мокрое пальто. Прошла по коридору к большой комнате. Открыла дверь.
Подоконники были пусты.
Я стояла в дверях и смотрела на два пустых подоконника. Длинных, широких. Белых. Без единого горшка. Ни одного. Только пятна от горшков на подоконниках, немного земли в углу. Всё. Больше ничего.
Тридцать два сорта.
«Снегурочка». «Барселона». «Северный ветер». «Нежность». «Лазурь». «Розовый туман». Все остальные, у которых тоже были имена, которых я помнила, которых Серёжа привозил и которых мы выращивали вместе.
Я не закричала. Я вообще ничего не сделала несколько секунд. Просто стояла и смотрела.
Потом медленно прошла на кухню. Юля сидела за ноутбуком, в наушниках. Увидела меня, сняла наушник.
— А, вы вернулись. — Она улыбнулась. — Дождь сильный?
— Где мои цветы, — сказала я.
Голос у меня был спокойный. Очень спокойный. Я удивилась этому спокойствию, но не стала его останавливать.
Юля убрала улыбку. Сложила ноутбук.
— Елена Петровна, мне нужно было проветрить комнату. Там была влажность. Я…
— Где мои цветы, — повторила я.
— Я их вынесла. Там реально была влага, и я подумала…
— Куда вынесла.
— Ну… к бакам. В мусорные пакеты. Елена Петровна, я понимаю, что…
Я вышла из кухни. Оделась. Вышла из квартиры. Спустилась вниз.
У бакового контейнера стояло несколько чёрных мешков. Я открыла один. Там были горшки. Точнее, то, что от них осталось. Разломанные. Земля рассыпана. Листья оборваны. «Барселона» была разломана прямо от корня, тёмно-фиолетовые бутоны втоптаны в мокрую землю. «Северный ветер» лежал с разорванными листьями, его серебристые мохнатые листья были испачканы и смяты. «Снегурочка» пополам. Всё было сломано так, как будто их не несли, а бросали.
Я стояла под дождём у баков. Мешков было несколько. Во всех, наверное, было одно и то же.
Спасти ничего было нельзя. Я это видела сразу. Не потому что я не пыталась смотреть, а потому что было видно. Всё было сломано, смято, перемешано с мусором. Черенок ещё можно было бы попробовать спасти, если бы он был цел. Но черенков целых не было.
Я вернулась домой.
Сняла пальто. Постояла в прихожей. Мокрые ноги, мокрый зонт. Дождь барабанил по подоконнику в прихожей. Тому самому подоконнику, на котором раньше стояло несколько маленьких фиалок, пока я не перенесла их в большую комнату.
Я прошла в кладовку. Там у меня хранились чёрные мусорные мешки. Большие, плотные, на завязках. Я взяла несколько. Вернулась в коридор.
Юля вышла из кухни.
— Елена Петровна, я хочу объяснить…
— Не надо, — сказала я.
— Нет, правда, я не собиралась так…
— Юля, — сказала я. — Ты сделала это в тот день, когда я навещала Серёжу. Ты знала, зачем я уехала сегодня. Дима тебе говорил.
Она замолчала.
— Эти цветы были последним, что у меня осталось от мужа. Вещи стираются, фотографии выцветают, память путается. А живое растение это живая память. Ты это уничтожила.
— Я не думала, что…
— Всё, — сказала я. — Разговор окончен.
Я прошла мимо неё в их комнату. Открыла шкаф. Вещи Юли висели аккуратно. Платья, блузки, куртки. Стояли коробки с обувью, несколько красивых пар. На полочке стояли баночки с косметикой. Много баночек.
Я открыла мусорный мешок. Начала складывать.
Юля пришла следом. Увидела. Шагнула вперёд.
— Что вы делаете. Что вы…
— Отойди, — сказала я спокойно. — Пожалуйста, отойди.
— Это мои вещи!
— Да, — сказала я. — Как те фиалки были моими.
Я складывала методично. Не торопясь, не роняя. Сложила одежду в три мешка. Обувь в отдельный. Косметику, флаконы. Было много всего. Юля кричала что-то, я слышала её издалека, как за стеклом. Слова не доходили.
Когда мешки были собраны, я вынесла их в прихожую. Потом взяла Юлин халат, который висел в ванной на крючке. Вышла в прихожую снова. Открыла входную дверь.
— Выйди, — сказала я.
— Вы не можете меня…
— Выйди, — повторила я.
Она вышла. Я не знаю, почему она вышла. Может быть, потому что я была абсолютно спокойна и это спокойствие было страшнее крика. Может, потому что она растерялась. Она стояла на лестничной клетке в своём дорогом красивом халате и тапочках, и я закрыла дверь. Задвинула задвижку.
Потом я прошла в большую комнату. Постояла у пустых подоконников. Провела рукой по белому пластику. Пятно от «Северного ветра» было круглым, от горшка.
Звонок в дверь начался минут через пятнадцать. Юля звонила долго. Потом, видимо, позвонила Дмитрию. Потому что примерно через час раздался его голос из-за двери.
— Мама. Мама, открой.
— Нет, — сказала я.
— Мама, что происходит. Юля звонит, говорит, ты её выставила в халате…
— Твои вещи я собрала, — сказала я, не подходя к двери вплотную. Стояла в коридоре. — Чемодан стоит у двери. Можешь забрать.
— Мама!
— Дима. — Я подошла ближе к двери. — Она уничтожила память об отце. В годовщину. Ты это понимаешь?
За дверью была тишина несколько секунд.
— Мама, может, поговорим?..
— Я поговорила. Три раза просила не трогать. Последний разговор был в марте. Ты помнишь?
— Помню, но…
— Больше не о чем говорить.
Я открыла дверь ровно настолько, чтобы выставить чемодан. Захлопнула. Задвинула задвижку снова.
Дмитрий ещё стоял за дверью. Я слышала его дыхание через дверь.
— Мама, — сказал он тихо. — Мама, это не значит, что мы перестаём быть семьёй.
Я ничего не ответила.
— Мама.
Тишина.
— Хорошо, — сказал он. Голос был другой. Не злой. Просто усталый. — Я позвоню.
Я слышала, как он поднял чемодан. Как заработал лифт. Как внизу захлопнулась дверь подъезда.
Я прошла на кухню. Поставила чайник. Окно было мокрым от дождя. Я смотрела на капли, которые сбегали вниз по стеклу, и слушала, как тихо становится в квартире. Как это особенное тепло тишины, которое бывает только тогда, когда долго было шумно, начинает заполнять комнаты.
Было странное чувство. Я ожидала боли, и боль была. Но вместе с ней было что-то ещё. Что-то лёгкое и прямое, как выдох после долгого задержания воздуха. Я не знала, как это назвать.
Чайник вскипел. Я заварила чай. Взяла свою суздальскую кружку, белую в горошек. Вернула её на место у окна. Юлины серые кружки убрала в дальний шкаф.
Выпила чай в тишине.
В большой комнате я постояла у пустых подоконников долго. Думала о том, что жизнь после 60 устроена так, что всё, что ты думала ненужным, оказывается главным, а то, что казалось важным, куда-то уходит само. Я думала об этом без горечи. Просто как о факте.
Тридцать два сорта. Ни одного не осталось.
Я взяла телефон. Нашла номер Тамары.
— Тома, — сказала я, когда она подняла трубку. — Ты не спишь?
— Лена? Нет, читаю. Что случилось?
— Они уехали, — сказала я. — Дима с Юлей.
— Как уехали?
— Я их выставила.
Пауза.
— Лена.
— Она выбросила фиалки. Все тридцать два сорта. Сегодня, пока я навещала Серёжу. Они все сломаны, там всё разорвано.
— Боже мой, — тихо сказала Тамара.
— Я не кричала. Я просто собрала её вещи и открыла дверь. И всё.
— Дима?
— Не открыла. Выдала чемодан и закрыла.
Тамара помолчала. Я слышала, как она вздыхает.
— Ты сейчас как?
— Странно, — ответила я. — Мне неожиданно легко. Это правильно?
— Не знаю, — честно ответила Тамара. — Может, правильно. Может, потом накроет.
— Может, накроет, — согласилась я.
— Лена, ты у «Чёрной жемчужины» не была? — вдруг спросила она.
— Что?
— Сорт фиалки. Помнишь, я тебе говорила в прошлом году? У меня есть черенок. Я давно хотела тебе дать, просто забывала.
Я помолчала.
— Это редкий сорт?
— Очень. Тёмный, почти чёрный. Бархатистый. Серёже бы понравился. Я держу для тебя.
Я смотрела на пустой подоконник в темноте большой комнаты. Дождь снаружи стал тише. Где-то за стеной, в соседней квартире, играло тихое радио.
— Завтра приеду, — сказала я.
— Приезжай. Я сделаю пирог.
— Тома.
— Что?
— Спасибо.
— За черенок?
— За всё, — сказала я.
Мы помолчали ещё немного. Потом попрощались. Я положила телефон на стол. Встала. Подошла к окну в большой комнате.
Дождь почти перестал. Небо над домами напротив было тёмным, но у горизонта, там, куда уходила улица, светилась тонкая светлая полоска. Не закат и не рассвет. Просто просвет.
Я постояла у окна. Прислонилась лбом к стеклу. Стекло было прохладным. Подоконник подо мной был пустым. Тридцать два горшка, тридцать два разных мира, всё ушло. Осталась тишина и этот пустой подоконник.
Завтра утром я поеду к Тамаре. Возьму черенок «Чёрной жемчужины». Найду горшок. Найду нужную землю, смесь для фиалок, она у меня где-то была в кладовке. Поставлю у окна.
Один горшок на весь подоконник. Пока один.
Дмитрий позвонит через несколько дней. Или недель. Может быть, позвонит. Я не знала, что скажу ему. Не знала, открою дверь или нет, если он приедет. Не знала, простят ли они меня, и нужно ли мне их прощение, и нужно ли им моё.
Жизнь после 60 не даёт ответов на такие вопросы. Она вообще перестаёт торопиться с ответами. Она просто идёт, день за днём, и каждый день ты встаёшь, и ставишь чайник, и смотришь, как светает, и это уже немало.
Я сняла лоб со стекла. Вернулась на кухню. Помыла кружку. Поставила её на место.
В квартире было тихо. По-настоящему тихо, как не было уже пять месяцев.
Я погасила свет на кухне. Прошла в спальню. Легла. Рука привычно потянулась на Серёжину половину кровати. Пусто, как всегда. Четыре года пусто.
— Серёжа, — сказала я тихо в темноту. — Я завтра привезу «Чёрную жемчужину». Начнём заново.
Дождь за окном совсем стих.
Я закрыла глаза.
Завтра я поеду к Тамаре. Черенок будет маленький, молодой. Ему нужно будет дать время, земля, свет. Месяц, может два. Потом появится первый лист. Потом ещё один. А потом, если повезёт, первый бутон.
Тёмный, почти чёрный. Бархатистый.
Один. Пока один.
