— Пётр Ильич, скажите мне честно, — произнесла Евгения Петровна, не поворачивая головы, — вы сами видите, что вот здесь, на полу, лежит окурок? Прямо под почтовыми ящиками?
Пётр Ильич как раз закрывал за собой дверь подъезда. Он был в своих вечных серых тренировочных штанах с вытянутыми коленями и в куртке, которую, судя по виду, носил ещё в те годы, когда ходил в тайгу с рюкзаком. Он посмотрел вниз, на окурок, потом на Евгению Петровну, потом снова вниз.
— Вижу, — сказал он.
— И?
— И что?
Евгения Петровна медленно повернулась. Она только что поднялась с первого этажа — ходила проверить, не засорился ли почтовый ящик после вчерашнего дождя. Спина ныла. Радикулит давал о себе знать уже третью неделю подряд, а в поликлинике невропатолог, молодая женщина с равнодушным лицом, сказала ей что-то вроде «возраст, батенька», хотя была раза в два младше и «батенькой» быть не имела никакого права.
— Пётр Ильич, это ваш окурок?
— Ну, мой, — сказал он без малейшего смущения. — Вчера вечером стоял тут, Валя звала, я и не подобрал. Сейчас подберу.
— Вы дымите в подъезде, — сказала Евгения Петровна. Не вопрос, а приговор.
— Я дымлю у двери, — уточнил он. — На улицу Валентину не бросишь надолго, а с балкона в ноябре не накуришься. Ветер.
— Пётр Ильич, существуют правила.
— Существуют, — легко согласился он, наклонился, подобрал окурок и зажал в кулаке. — Евгения Петровна, вы как, здоровы?
— Нормально, — отрезала она и пошла вверх по лестнице.
Он смотрел ей вслед. Она это чувствовала лопатками. Ничего он не сказал, ни слова больше, что было даже обиднее, чем если бы он огрызнулся.
Ноябрь в этом году выдался сырым и каким-то безрадостным. Не было ни снега, ни настоящих морозов, только это вечное серое небо и лужи, в которых отражались фонари. Евгения Петровна поднималась на третий этаж медленно, держась за перила. Спина не давала ускориться. Она думала о том, что надо бы снова записаться к врачу, только уже к другому, и что на этот раз она не позволит себя отделать общими словами. Она двадцать два года была завучем средней школы. Она умеет разговаривать с людьми, которые думают, что можно отделаться общими словами.
Дома было тихо. Она разулась в прихожей, надела шерстяные носки, поставила чайник. В комнате на подоконнике стояли три горшка с геранью, которую она поливала по расписанию: среда и суббота, не чаще. На кухне висел отрывной календарь, и сегодняшнее число было уже оторвано. Двенадцатое ноября.
Через неделю ей исполнялось шестьдесят лет.
Она об этом старалась не думать. Не потому что боялась возраста. Просто юбилей, отмечаемый в одиночестве, это не юбилей, а насмешка над собой. А отмечать его было, судя по всему, не с кем. Коллеги из школы звонили редко. Подруга Тамара Борисовна переехала в Краснодар ещё три года назад. Дочь Ирина жила в Екатеринбурге и последний раз приезжала в апреле.
Евгения Петровна взяла телефон и набрала её номер.
— Мам, привет, — сказала Ирина сразу, как будто ждала. Голос был усталый.
— Привет. Ты как?
— Нормально. Аврал на работе. Квартальный отчёт, ты же знаешь, как это бывает.
— Знаю, — сказала Евгения Петровна, хотя не очень знала, что именно происходит с бухгалтерскими отчётами в ноябре. — Ира, я по поводу девятнадцатого.
Пауза. Совсем маленькая, секунды на две, но Евгения Петровна её почувствовала.
— Мам, я хотела тебе сказать…
— Ты не приедешь.
— Мам, ну… У нас сдача проекта. Я не могу. И Мишку не с кем оставить, у них в школе как раз начались внеклассные мероприятия, он всё ждёт…
— Ирина, — сказала Евгения Петровна очень ровным голосом, — мне исполняется шестьдесят лет.
— Я знаю. Я тебя поздравлю по видеосвязи. Мы с Мишкой придумаем что-нибудь, он хотел нарисовать открытку…
— Нарисует открытку, — повторила Евгения Петровна. — Хорошо.
— Мам, не обижайся, пожалуйста. Летом приедем, обещаю. Или ты к нам.
— Я не обижаюсь, — сказала Евгения Петровна. — Всё понимаю. Работа есть работа.
Они ещё поговорили минуты три. О Мише, о том, что у него новый учитель по математике и он строгий, о погоде. Потом Ирина сказала, что ей надо бежать, и они попрощались.
Евгения Петровна положила телефон на стол. Чайник уже давно вскипел и выключился. Она посидела минуту в тишине, глядя на окно, за которым ничего не было видно, кроме темноты и редких огней соседних домов.
Потом встала, налила чай и пошла переодеться, чтобы выйти выбросить пакет с мусором.
В подъезде в этот вечер всё навалилось разом. Коляска стояла ровно посередине площадки первого этажа, как стояла там почти каждый день. Рядом с ней был прислонён чей-то самокат. По полу от входной двери тянулась полоса грязи, видимо, пёс Шарик только что вернулся с прогулки и Андрей не очень тщательно вытер ему лапы, а может, и вовсе не вытирал. И пахло, как всегда в этом подъезде пахло, когда Пётр Ильич стоял тут недавно.
Евгения Петровна остановилась на третьей ступеньке сверху.
Что-то в ней в этот момент лопнуло. Не громко. Тихо, как лопается пузырь на поверхности воды. Но внутри стало горячо и пусто одновременно.
Дочь не приедет. Спина болит. Врач сказала «возраст». Юбилей будет по видеосвязи, с нарисованной открыткой. И вот эта коляска. И вот этот запах. И вот эта грязь.
— Варвары! — сказала она. Громко. Слишком громко для себя самой, но остановиться уже не могла. — Варвары, вот кто вы все! Сброд! Живёте в общем доме и ведёте себя как в хлеву!
Дверь на первом этаже приоткрылась. Выглянула Ольга, молодая, с тёмными кругами под глазами, с младенческой тряпкой на плече. Потом из глубины квартиры послышался голос Андрея.
— Что случилось?
— А вы подойдите и посмотрите! — крикнула Евгения Петровна. — Подойдите и посмотрите, что вы тут устроили! Я хожу здесь каждый день! Со спиной! С больной спиной! А вы тут коляску свою поставили, самокаты, грязь разнесли! Я пожилой человек, вы понимаете это? Пожилой! Мне некогда было всю жизнь такого безобразия допускать, я в школе тридцать лет проработала, там порядок был, там дети уважали…
Андрей вышел в подъезд. Он был в рабочей куртке, видно, только что вернулся. Руки чистые, успел помыть, но под ногтями ещё темнело.
— Евгения Петровна, подождите…
— Не буду ждать! Хватит! Я уже два года жду, пока вы образумитесь! Два года терплю!
— Евгения Петровна, коляску я сейчас уберу, только вы не…
— Не сейчас надо, а всегда! Каждый раз! Это же элементарное уважение к соседям!
Ольга за спиной мужа тихо заплакала. Не демонстративно, просто у неё потекли слёзы, и она вытерла их тряпкой с плеча. Денис выглянул из-за её ног и смотрел на Евгению Петровну большими испуганными глазами.
Сверху хлопнула дверь. Музыка, которая всё время шла сквозь потолок, вдруг стихла. Сергей появился на пролёте между третьим и четвёртым этажом, в толстовке с капюшоном, непричёсанный.
— Что происходит?
— А, и вы тут! — Евгения Петровна развернулась к нему. — Ваши «ударные установки» каждый вечер, каждый вечер! Люди отдыхают! Пожилые люди! У вас нет никакого представления о том, что такое жить в многоквартирном доме!
Сергей раскрыл рот, потом закрыл. Потом сказал тихо:
— Я в наушниках обычно…
— Обычно! А необычно?
Дверь напротив, квартира Петра Ильича, медленно приоткрылась. Он посмотрел на Евгению Петровну. Не с осуждением, не со злостью. Просто посмотрел, как смотрят на что-то понятное и немного усталое. И тихо закрыл дверь. Без слова.
Это почему-то ударило сильнее всего.
Евгения Петровна зашла в свою квартиру и захлопнула дверь. Так, что задребезжало стекло в рамке фотографии на стене. Она прошла на кухню, включила свет, села на табурет и уставилась на кофейник.
— Ни с кем, — сказала она вслух. — Ни с кем из них не здороваюсь. Ни слова. Всё.
Кофейник промолчал. За окном что-то капало с крыши.
Прошло две недели, потом месяц, потом второй. Евгения Петровна держала слово с той аккуратностью, которая была у неё во всём. Утром выходила в подъезд, проходила мимо соседей с прямой спиной и взглядом чуть выше человеческого роста. Сначала соседи здоровались. Ольга говорила «доброе утро» виноватым голосом. Андрей кивал. Сергей бормотал что-то себе под нос. Пётр Ильич один раз остановился и сказал: «Евгения Петровна, у меня Валентина просила передать вам варенье». Она посмотрела на него и прошла мимо.
Потом они перестали здороваться.
Она замечала, как меняется что-то в подъезде, только не так, как она ожидала. Коляска никуда не делась. Иногда её убирали, иногда нет. Сергей слушал музыку, как и раньше, хотя, кажется, немного тише. Пётр Ильич дымил у двери, но окурки подбирал сразу. То есть чуть изменилось, но не так, как бывает, когда человек понял и исправился. Просто так.
Телефон звонил редко. Ирина, по воскресеньям, в половину восьмого вечера. Разговор был коротким: как здоровье, как погода, как Миша. Миша нарисовал ту самую открытку и они отправили её по почте. Открытка пришла через десять дней после юбилея. На ней было нарисовано что-то розовое, предположительно торт, и написано крупными буквами: «Баба Женя, с днём рождения, ты лучшая». Евгения Петровна поставила открытку на подоконник рядом с геранью.
Юбилей она отметила сама с собой. Сварила картошку, достала из холодильника кусок сёмги, который берегла, выпила полбокала сухого вина. Потом посмотрела по телевизору старый советский фильм, который смотрела уже раз пять. Позвонила Ирина, они поговорили в видеосвязь, Миша сказал «поздравляю» и тут же убежал к своим делам. Ирина улыбалась натянуто. Евгения Петровна улыбалась тоже. Они обе делали вид, что всё в порядке.
После этого она легла спать и долго лежала в темноте, глядя в потолок. Одиночество в пожилом возрасте устроено так, что его не чувствуешь сразу. Оно накапливается постепенно, как пыль на полках, которую протираешь, а она снова появляется. Евгения Петровна об этом не думала напрямую. Она думала, что надо бы купить новые тапочки, что правый тапок уже совсем стоптался. Что гераням скоро нужна пересадка. Что в коридоре перегорела лампочка.
В подъезде она чувствовала себя теперь как в чужом месте. Раньше, когда она делала замечания, была хотя бы связь. Пусть натянутая, пусть через раздражение, но она была частью жизни этих людей, и они были частью её. Теперь они проходили мимо. И она проходила мимо. И это было тише и холоднее, чем любой скандал.
В декабре стало чуть легче, потому что появились занятия. Она записалась на курсы по скандинавской ходьбе при районном клубе пенсионеров, ходила три раза в неделю. Там была маленькая группа, семь человек. Евгения Петровна держалась отдельно, в разговорах не участвовала, но ходьба помогала спине. К середине декабря та начала болеть меньше.
Жизнь в городе на пенсии устроена не так, как раньше казалось. Раньше, пока работала, она думала: вот выйду на пенсию, наконец-то высплюсь, почитаю, займусь чем хочу. А когда вышла, оказалось, что «чем хочу» очень быстро превращается в «чем угодно, лишь бы не сидеть в пустой квартире». Она стала больше смотреть телевизор, хотя раньше его почти не включала. Стала дольше ходить по магазинам, выбирала продукты медленно, потому что там хотя бы были люди. В магазине «Магнетик» на углу её узнавала кассирша по имени Люся, и этот короткий обмен словами про погоду и про то, что сметана закончилась, был в некотором роде разговором.
Двадцать восьмого декабря она решила испечь пирог.
Рецепт был мамин. Очень простой: яблоки, тесто дрожжевое, немного корицы, чуть изюма. Мама пекла его на Новый год всегда, и запах этого пирога был запахом детства, ёлки, мандаринов и чего-то хорошего и давно прошедшего. Евгения Петровна достала из шкафчика старую тетрадь с рецептами, нашла нужную страницу, пожелтевшую и с пятном от масла.
Она поставила тесто, почистила яблоки, насыпала корицу. Надела старый домашний халат, толстый, в крупную клетку, и любимые тапочки, те самые стоптанные, которые никак не могла собраться заменить. Духовку разогрела заранее. В квартире стало теплее и пахло так, как должно пахнуть перед Новым годом.
Пирог она поставила в духовку в семь вечера. Ждать было минут сорок. Она решила пока вынести мусор, пакет стоял уже два дня.
Взяла пакет, открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Мусоропровод был прямо здесь, на площадке. Она открыла люк, бросила пакет, люк закрыла. И уже повернулась к своей двери, когда почувствовала под ногой что-то скользкое. Может, тапочка предала. Может, пол был чуть влажный. Она схватилась за перила, не упала, но тапочка слетела с ноги и укатилась на площадку.
А дверь за это время тихо и окончательно захлопнулась.
Евгения Петровна смотрела на неё секунды три. Потом нажала ручку. Закрыто. Замок был новый, она меняла его год назад после того, как в соседнем доме кто-то взломал квартиру. Без ключа не откроешь.
Ключи лежали на кухонном столе.
Телефон лежал там же.
В духовке стоял пирог.
Она стояла на площадке в одном тапочке и в халате, и первые тридцать секунд просто стояла, потому что мозг отказывался принять ситуацию как настоящую. Потом она подобрала улетевший тапочек, надела его. Потом постояла ещё немного.
Позвонить некому. Дочь далеко. Подруга в Краснодаре. Соседи… с соседями она не разговаривает два месяца.
Ниже, из-за двери Ольги и Андрея, слышался приглушённый звук телевизора. Денис что-то говорил, Ольга отвечала. Жизнь там шла своим чередом.
Напротив, у Петра Ильича, было темно в глазке. Свет не горел.
Евгения Петровна медленно подошла к двери напротив и постучала.
Тишина. Потом шаги. Пётр Ильич открыл почти сразу, как будто был у двери. Он был в той же куртке и тех же штанах. Посмотрел на неё, на один тапочек, потом на другой, потом на выражение её лица.
— Дверь захлопнулась, — сказала Евгения Петровна. Голос вышел чуть хрипловатый. — Ключи внутри. И телефон. И там… я пирог поставила. В духовке.
Пётр Ильич секунду помолчал.
— Понятно, — сказал он. — Подождите.
Он ушёл в квартиру и вернулся через минуту с небольшим чехлом, каким-то плотным и потёртым. Евгения Петровна смотрела на него непонимающе.
— Отмычки, — пояснил он. — С экспедиций остались. Геологи возили с собой, мало ли что. Я попробую.
— Это законно? — спросила она автоматически.
— Для своей соседки — вполне, — сказал он спокойно.
Он встал перед её замком и начал работать. Руки у него были спокойные, без суеты. Евгения Петровна стояла рядом и смотрела в пол. Щёки у неё горели, хотя на площадке было прохладно.
Прошло минут пять. Потом ещё пять. Потом из-за её двери начало чуть-чуть пахнуть горелым. Совсем слегка, но Евгения Петровна почувствовала сразу.
— Там горит, — сказала она тихо.
— Знаю. Стараюсь.
Снизу послышались шаги. Дверь на первом этаже открылась. Ольга вышла на площадку, поглядела вверх.
— Что-то пахнет? Или мне кажется?
— Не кажется, — сказал Пётр Ильич, не отрываясь от замка.
Ольга помолчала секунду. Потом:
— Андрей!
Андрей появился через двадцать секунд, ещё в рабочей куртке. Понял ситуацию за одну секунду, потому что такие люди, которые работают руками и привыкли решать что-то конкретное, обычно понимают ситуацию очень быстро.
— Второй замок есть?
— Нет, один, — сказала Евгения Петровна.
— Балкон?
— Закрыт. Я всегда закрываю.
Андрей посмотрел на лестницу вверх. Потом:
— У Кати пустая квартира, четвёртый этаж. Её балкон над вашим. Если оттуда…
— Оттуда до вашего балкона три метра и лестницы нет, — сказал Пётр Ильич рассудительно.
— Я попробую, — сказал Андрей просто.
Сверху снова послышались шаги. Сергей спустился в толстовке, без куртки, с взлохмаченными волосами.
— Что за запах? Там не…
— Нет, нет, — сказала Ольга быстро. — Просто пирог в духовке. Дверь захлопнулась.
Сергей посмотрел на Евгению Петровну. Она встретила его взгляд. Он ничего не сказал, только кивнул.
— Я с улицы посмотрю, — предложил он. — Окна, которые открыты. Может, через форточку.
— Там фрамуга сломана, не открывается, — сказала Евгения Петровна. Она вдруг поняла, что говорит с ними первый раз за два месяца.
— Посмотрю всё равно, — сказал Сергей и побежал вниз.
Запах горелого становился чуть сильнее. Евгения Петровна смотрела на дверь своей квартиры и думала про пирог. Не про то, что он испортится, а про то, что это был мамин рецепт, и что она его пекла впервые за много лет, и что в духовке он сейчас чернеет.
Пётр Ильич возился с замком без спешки и без нервов. Андрей куда-то ушёл, слышно было, как он звонит в дверь пустой квартиры на четвёртом этаже и потом разговаривает с кем-то по телефону, наверное, с хозяйкой. Ольга стояла рядом с Евгенией Петровной и молчала, и было что-то необычное в этом молчании — не неловкое, а просто тихое.
— Вы не замёрзли? — спросила Ольга.
— Нет, — сказала Евгения Петровна.
Ольга сходила вниз и вернулась через минуту с большой шалью, тёплой, шерстяной, в мелкую клетку.
— Накиньте, — сказала она.
Евгения Петровна хотела сказать «не надо», но не сказала. Взяла шаль и накинула на плечи.
Сверху вернулся Андрей. Видно было, что он куда-то лазил, рукав куртки был в пыли.
— Не получится через балкон, там перила не те, — сказал он Петру Ильичу. — Ты как?
— Почти, — сказал Пётр Ильич.
Замок щёлкнул.
Дверь открылась.
Из квартиры пахнуло горелым тестом. Андрей, не говоря ни слова, шагнул мимо Евгении Петровны в прихожую, прошёл на кухню, выключил духовку, открыл дверцу. Вытащил пирог. Тот был тёмный сверху, почти чёрный, но не совсем. Андрей поставил форму на плиту и открыл форточку.
— Не до конца сгорел, — сказал он, выйдя обратно. — Низ нормальный. Если срезать верхний слой…
— Не надо, — сказала Евгения Петровна.
Она стояла в дверях своей квартиры и смотрела на них. На Андрея с пыльным рукавом. На Ольгу, которая всё ещё держала в руках другой конец шали. На Петра Ильича, который убирал свои отмычки в чехол с видом человека, сделавшего совершенно обычное дело. На Сергея, который появился снизу, запыхавшийся, и теперь смотрел на неё с некоторым облегчением.
— Пётр Ильич, — сказала она.
— Да?
— Спасибо.
— Не за что, — сказал он. — Бывает со всеми, Евгения Петровна.
Четыре слова. Совершенно простых. «Бывает со всеми».
Она почувствовала, как у неё защипало глаза. Это было некстати и неприятно, она не плакала при людях. Никогда, в смысле. Не в её характере было плакать при людях. Но тут что-то поднялось откуда-то из-под рёбер, тёплое и острое одновременно.
— Я вас напугала, — сказала она, обращаясь сразу ко всем. — Тогда. В ноябре.
Никто не ответил сразу. Пауза была недолгой, но настоящей.
— Ну, — сказал Андрей. — Немного.
— Ольга плакала, — сказала Евгения Петровна. Голос у неё был ровный, но держался с усилием.
— Я тогда вообще от всего плакала, — сказала Ольга быстро. — Меня не надо брать в расчёт.
— Надо, — сказала Евгения Петровна. — Я накричала. На вас всех. И потом… два месяца молчала, как будто вас не существует. Это нехорошо.
Она смотрела не в пол и не в сторону, а прямо на них. Это было трудно. Гораздо труднее, чем казалось.
— Извините меня.
Ольга шмыгнула носом. Сергей смотрел в сторону. Пётр Ильич молчал, только слегка кивнул.
— Евгения Петровна, — сказала Ольга через секунду, — вы одна в праздник?
— Да.
— Ну так идёмте к нам. У нас ёлка. Денис стих учил, он хотел кому-нибудь прочитать, только мы с Андреем уже слышали его раз двадцать. И Шарик слышал.
Это было так неожиданно сказано, что Евгения Петровна не нашлась сразу.
— У вас своих хлопот хватает…
— Хлопот всегда хватает, — сказала Ольга. — Идёмте.
Сергей полез в карман толстовки.
— У меня плеер с новогодними песнями. Можно поставить в колонку, я принесу.
— Это… хорошо, — сказала Евгения Петровна.
— А я принесу огурцы, — сказал Пётр Ильич. — Валентина Петровна в этом году засолила много. И зайду её предупрежу, что задержусь ненадолго.
Евгения Петровна посмотрела на них. Потом посмотрела в свою квартиру, на тёмную прихожую и на запах горелого, который ещё плавал в воздухе.
— Подождите, — сказала она. — Ко мне идите. У меня большой стол. И сервиз. Он стоит в шкафу уже… очень давно. Я его почти не вынимала.
Ольга и Андрей переглянулись.
— Тогда мы Дениса заберём, — сказала Ольга. — И Шарика. Шарик хорошо ведёт себя за столом.
— Шарик может приходить, — сказала Евгения Петровна. — Главное, чтоб не на ковёр.
— Договорились, — сказал Андрей.
Они разошлись по квартирам на полчаса. Евгения Петровна зашла к себе, открыла форточку пошире, достала сервиз. Он был белый с золотой каёмкой, ещё мамин. Она его покупала на каком-то рынке до войны, то есть очень давно. Евгения Петровна протёрла каждую тарелку отдельно и расставила на столе. Стол был большой, на шестерых. В последний раз за ним сидело больше одного человека три года назад, когда приезжала Ирина с Мишей.
Из холодильника она достала всё, что там было. Кусок варёной колбасы, которую сама почти не ела. Банку шпрот. Маринованные грибы, которые открыла ещё в ноябре и убрала обратно, потому что одной есть целую банку не хотелось. Сыр. Хлеб. Варёные яйца она сделала быстро. Пирог она поставила на стол тоже, накрыв верхний подгорелый слой салфеткой.
Через полчаса её квартира была полна людей.
Денис вошёл первым, серьёзный и торжественный, в красном свитере с оленем. За ним Ольга с большой кастрюлей в руках, из которой пахло чем-то картофельным. Андрей нёс Шарика на руках, потому что тот не хотел идти на поводке. Шарик оглядел квартиру Евгении Петровны с видом специалиста и тихо сел у ноги Дениса.
Пётр Ильич пришёл позже с тремя банками огурцов, завёрнутых в газету. Положил на стол, снял куртку и чуть неловко сел на предложенный стул. Он, видно, редко бывал в чужих квартирах.
Сергей принёс колонку и пристроил её на подоконнике. Из неё негромко пошла музыка — не то, что Евгения Петровна слышала сквозь потолок, а тихая, почти джазовая, с чуть снежным звуком.
— Это что? — спросила она.
— Новогодний плейлист, — сказал Сергей. — Я сам собирал. Тут и Свиридов есть, и Пьяццолла, и несколько моих.
— Ваших?
— Я пишу. Ну, то есть я учусь писать. Это не очень профессионально ещё.
— А что вы пишете?
— Ну… инструментальное. Без слов.
Евгения Петровна послушала. Там была мелодия, тихая и чуть грустная, но не тягостная. Как будто кто-то смотрит в зимнее окно и думает о чём-то хорошем из прошлого.
— Это тоже ваше?
— Это моё.
— Хорошо, — сказала она.
Сергей посмотрел на неё так, как смотрят, когда не верят, что услышали то, что услышали. Потом отвернулся и занялся колонкой.
Денис прочитал стих. Стих был про снеговика, длинный и с запинками на третьей строфе, но Денис дочитал до конца и смотрел потом на всех с видом человека, сделавшего важное дело. Все похлопали.
За столом сначала было чуть деревянно. Говорили о еде, о погоде, о том, что снега опять нет. Пётр Ильич открыл огурцы и сказал, что Валентина Петровна добавляет смородиновый лист, поэтому они такие. Ольга сказала, что рецепт отличный и попросила записать. Андрей разлил по бокалам что-то шипящее, Евгения Петровна обнаружила, что у неё в холодильнике давно стояла бутылка, купленная ещё к юбилею и так и не открытая.
Потом разговор пошёл сам собой.
Евгения Петровна спросила про Дениса, как он вообще, чем занимается. Ольга начала рассказывать и вдруг сказала, что Денис долго не говорил, до трёх лет почти молчал, и что это было очень тяжело. Не потому что с ним что-то было не так, просто у него так. Он говорит теперь много, даже слишком, но тогда, в первые годы, они с Андреем переживали очень. И что с декретом тоже вышло так, что назад в работу сложно, потому что она работала менеджером по продажам и сейчас не знает, куда идти. А ещё роды у неё были долгие, с осложнениями. Она об этом не рассказывала почти никому, кроме мамы. Не потому что скрывала, просто люди не спрашивают, и она не рассказывает.
— Поэтому я такая… — Ольга сделала жест рукой. — Не всегда успеваю. С коляской в том числе.
— Я понимаю, — сказала Евгения Петровна. Она действительно понимала, хотя ещё час назад не думала, что будет понимать.
Андрей, которого она считала человеком без особых интересов, кроме двигателей, рассказал, что по выходным он чинит машины пенсионерам бесплатно. Просто так, несколько человек со двора записываются, он смотрит, что можно сделать. Не всё, конечно, но по мелочи.
— Зачем? — спросила Евгения Петровна.
Андрей подумал.
— Ну, у меня дед так делал. Он был сапожником. К нему старики приходили, он чинил за так. Говорил, что так надо. Я запомнил.
Евгения Петровна посмотрела на него. Он был ничем не примечательный человек, тридцать два года, чуть широкоплечий, со спокойными руками. И при этом каждые выходные кому-то помогал просто так, потому что дед так делал.
Пётр Ильич почти всё время молчал. Не потому что ему было неинтересно, а потому что он вообще был такой человек, неразговорчивый. Но Евгения Петровна спросила его про геологию, про экспедиции. И он оттаял.
Он рассказывал про Сибирь. Про то, как они шли месяцами в места, где не было никого. Про реки, по которым плыли на лодках. Про то, как однажды зимой у них сломалась рация и они три недели ждали, когда их найдут. Про то, как земля там пахнет по-другому, не как в городе, а как что-то настоящее.
— Вы скучаете по тем временам? — спросила Евгения Петровна.
— Скучаю, — сказал Пётр Ильич. — Но Валентина тут. Она без меня не может теперь. Так что я тут.
Это было сказано просто, без красивостей. Просто так.
— Как она?
— По-разному. Сегодня, вот, получше. Попросила меня сходить, говорит, сиди дома всегда. А сами вы, Евгения Петровна?
— Я?
— Ну да. Дочь-то приедет на праздники?
Евгения Петровна взяла огурец с тарелки. Он был хрустящий, со смородиновым листом, отличный огурец.
— Нет, — сказала она. — Она занята. У неё работа, внук. Приедет летом, наверное.
— Понятно, — сказал Пётр Ильич.
Больше он ничего не спросил. Евгения Петровна была за это ему благодарна.
Дениса в какой-то момент сморило, и он уснул прямо на диване, свернувшись под маминой шалью, той самой, которую Ольга давала Евгении Петровне. Шарик устроился у него в ногах и тоже задремал. Ольга и Андрей говорили теперь тише. Сергей рассказывал что-то про своего преподавателя по теории музыки, который говорит, что у современных студентов нет слуха, только уши. Пётр Ильич смотрел на это всё и изредка кивал.
Евгения Петровна сидела во главе своего большого стола и смотрела на них.
Она думала: вот герань на подоконнике, вот сервиз, который наконец-то на столе, вот пирог с подгорелой верхушкой, вот люди, которых она два месяца не замечала. Один ухаживает за женой в одиночку и ни разу не пожаловался. Другая рожала тяжело и не успевает убирать коляску. Третий пишет музыку, которую она считала шумом. Четвёртый бесплатно чинит машины старикам, потому что так делал дед.
Порядок в подъезде не согревает. Она это знала, конечно, давно знала, только не думала, что знает.
Согревают люди. Даже с их самокатами, грязными следами от лап, с громкой музыкой и окурками, которые они иногда подбирают, а иногда нет. Они живые, и они рядом, и они, оказывается, пришли, когда у неё захлопнулась дверь и горел пирог.
Гости ушли в половину первого. Андрей унёс Дениса на руках, тот не проснулся. Ольга взяла шаль, забрала Шарика. Сергей забрал колонку. Пётр Ильич задержался у двери и сказал:
— Спасибо за стол, Евгения Петровна. Давно так хорошо не сидел.
— Это вам спасибо, — сказала она. — За замок.
— За замок не стоит благодарить, — сказал он. — Это просто был замок.
Он ушёл. Она закрыла за ним дверь, прошла на кухню. Посмотрела на стол. На пустые тарелки, на три банки из-под огурцов, на пирог, у которого была срезана подгорелая верхушка. Андрей всё-таки срезал её и положил рядом, и никто из этого не стал делать историю.
Она начала мыть посуду. Вода была горячая. В квартире ещё пахло едой и немного смородиновым листом из огурцов. Откуда-то с улицы тянуло холодом, форточка на кухне была приоткрыта.
Она вымыла тарелки, поставила их сушиться. Протёрла стол. Убрала остатки в холодильник. Завернула пирог в плёнку, поставила на полку.
Потом взяла мусорное ведро, куда за вечер накопилось достаточно, и пошла на лестничную клетку.
На площадке было тихо. Фонарь на стене мигнул и успокоился. Евгения Петровна подошла к мусоропроводу, открыла люк, бросила пакет. Прикрыла.
И увидела коляску.
Она стояла точно там же, где всегда. Немного под углом, с синим чехлом, с дорожной грязью на колёсах. Коляска как коляска.
Евгения Петровна вздохнула. Не тяжело, просто выдохнула.
За дверью Ольги и Андрея что-то тихо шуршало. Потом дверь чуть приоткрылась. Ольга выглянула в щёлку, видно, шла проверить Дениса или за чем-то.
Она увидела Евгению Петровну у мусоропровода и коляску. И сказала виноватым голосом, сонным уже:
— Евгения Петровна, не ругайтесь, я сейчас уберу.
Евгения Петровна подумала секунду.
— Оставьте, — сказала она. — Завтра уберём вместе.
Ольгина дверь тихо закрылась.
Евгения Петровна постояла ещё немного на площадке. Было тихо. Из-за двери Сергея не доносилось ничего. Пётр Ильич, наверное, уже был у Валентины. Шарик спал.
Она вернулась к себе, сняла тапочки в прихожей, надела шерстяные носки.
На подоконнике стояла открытка от Миши с розовым тортом. Рядом цвела герань, три горшка. Завтра надо было полить, среда.
Она выключила свет в кухне и пошла спать.
Никаких выводов она не делала. Просто так.
