— Кать, ты опять взяла сыр с плесенью? — Андрей стоял у открытого холодильника, не оборачиваясь. — Я же сказал: мне нельзя такой. У меня желудок.
— Ты сам просил дорогой, — сказала Екатерина. Она стояла у плиты, помешивала суп.
— Дорогой — не значит гнилой.
— Это не гнилой. Это сорт такой, с благородной плесенью. Он и должен так выглядеть.
Андрей закрыл холодильник. Обернулся. Лицо у него было такое, как всегда, когда он готовился что-то объяснять: брови чуть сдвинуты, губы плотно сжаты.
— Екатерина, — сказал он. — Ты покупаешь, что тебе нравится, а не то, что нужно семье. Я не ем такой сыр. Мама не ест. Ты одна.
— Хорошо. В следующий раз возьму другой.
— Ты так говоришь каждый раз.
Галина Ивановна вошла на кухню неслышно, как всегда. Маленькая женщина с прямой спиной, в синем халате и тапках на застёжке. Ей было семьдесят три года, но держалась она так, что об этом забывалось. Посмотрела на холодильник, потом на сноху, потом на сына.
— Опять продукты обсуждаете?
— Мама, я просто говорю: я плачу половину коммуналки, а сыр такой покупается, который никто не ест.
Екатерина почувствовала, как сжались пальцы на ручке ложки. Отпустила.
— Андрей, — сказала она ровно. — Продукты покупаю я. Полностью. Всё. И коммуналку плачу пополам с тобой. Это ты и сам знаешь.
— А живёшь ты где? — произнесла Галина Ивановна. Без злости, почти спокойно. Просто констатировала.
Это была её коронная фраза. Не первый год. «А живёшь ты где.» Не вопрос даже. Утверждение. Напоминание о положении вещей.
Екатерина сняла суп с огня. Переставила кастрюлю. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, плыл февральский вечер, серый и ранний. Во дворе горел один фонарь. Под ним стояли мусорные баки.
— Ужин через двадцать минут, — сказала она.
Андрей что-то пробормотал, ушёл в комнату. Галина Ивановна постояла ещё немного, потом тоже ушла. Екатерина открыла кран, сполоснула руки. Вода была холодной. Летом горячую отключали на три недели, и это успело стать привычным.
Кухня была небольшая. Девять квадратных метров, угловой гарнитур тёмно-вишнёвого цвета, покрашенный ещё в девяностых. Одна конфорка грела плохо, средняя справа. Хозяйка квартиры знала об этом, но чинить не торопилась. Зачем, если и так работает. «Как-то же работает» — её любимые слова про всё, что требовало замены или ремонта.
Екатерина налила суп в тарелки. Нарезала хлеб. Поставила сыр на стол. Тот самый, с плесенью. Пусть стоит.
За ужином говорили мало. Андрей ел сосредоточенно, как человек, которому некогда. Галина Ивановна жевала медленно, поглядывала в телевизор, который был слышен из зала. Екатерина ела суп и думала о том, что в субботу надо купить грунтовку. Она записала в телефон: «грунтовка, два литра, белая».
— Завтра задержусь, — сказала она.
— Опять? — Андрей не поднял взгляда.
— Работы много.
— Ты в пятницу тоже задерживалась.
— Да, задерживалась.
Галина Ивановна поставила ложку.
— Андрюш, ну что же это. Человек ужин готовит, а её даже дома нет.
— Мама, я приготовила сегодня. Всё на месте.
— Ну приготовила. А так — суп из пакета? Или как?
— Из пакетов не готовлю, — сказала Екатерина.
За окном загудела машина. Потом стихло. Ели.
Потом Андрей отодвинул тарелку и сказал:
— Ты, Катя, в последнее время какая-то отсутствующая. Я тебе говорю, ты не слышишь.
— Слышу.
— Не слышишь. Я вчера просил постирать спортивные штаны. Лежат.
— Андрей, у меня своя работа. Постирай сам.
Короткое молчание. Потом Галина Ивановна произнесла мягко, почти сочувственно:
— Катюш, ну это же несложно. Закинула и всё.
— Я знаю, что несложно. Но я работаю полный день, я готовлю, я хожу в магазин. Закинь ты.
Галина Ивановна смотрела на неё с тихим удивлением. Как смотрят на человека, который сказал что-то неприличное в приличном месте.
— Ты в моей квартире живёшь, — произнесла она.
— Да, — сказала Екатерина. — Я слышу.
Она встала, собрала тарелки, отнесла к мойке. Включила воду. Мыла молча. Сзади слышала, как Андрей поднялся, как что-то скрипнуло под его весом. Потом его голос из коридора:
— Штаны всё равно пусть лежат. Я сам завтра.
Галина Ивановна ушла смотреть телевизор.
Екатерина вытерла руки. Взяла телефон со стола. «Грунтовка, два литра, белая», — написано. Ниже добавила: «затирка, светло-серая, маленькая упаковка».
Свет на кухне немного мигал. Это тоже было давно. «Как-то же горит.»
***
На работу Екатерина ехала на автобусе, сорок минут. Она работала бухгалтером в небольшой строительной фирме. Оклад был тридцать восемь тысяч, плюс квартальная премия, которую давали нерегулярно. Когда давали, она не тратила. Клала на отдельную карту. Ту карту Андрей не знал.
Она завела её два года назад, в марте, после того как тётка Вера умерла и оставила домик в Ярцево. Небольшой, с участком в шесть соток, с печным отоплением и прогнившим крыльцом. Тётка была незамужней, детей не было, Екатерина была единственной племянницей. Нотариус всё оформил. Домик достался ей.
Андрей сказал тогда:
— Ну вот. Теперь хоть что-то своё.
Сказал без злости, скорее с облегчением за неё. Он вообще умел так: сказать что-нибудь, что звучит как поддержка, но чуть повернёшь, и уже слышится другое. «Хоть что-то» — значит, до этого ничего и не было. «Своё» — значит, здесь своего нет.
Екатерина не ответила тогда ничего. Подумала. Домик в Ярцево она никому не показала. Съездила сама, на маршрутке, в апреле. Посмотрела: печь, три комнатки, огород заросший. В районе продавали похожие домики за шестьсот, за семьсот тысяч. Её был чуть хуже, но с документами. Риелтор из местного агентства сказал: «Тысяч за четыреста пятьдесят уйдёт». Ушёл за четыреста тридцать.
Деньги она перевела на ту карту.
Потом нашла объявление. Строящийся дом на Маяковской, однокомнатные студии по три с половиной миллиона, сдача в конце следующего года. Застройщик был известный в городе, не первый объект. Она позвонила. Сходила на офис продаж. Спросила, можно ли оформить на родственника. Можно, сказали. Нотариально, с договором дарения потом.
Мать Екатерины, Нина Александровна, жила на другом конце города, в однушке, одна. Ей было семьдесят лет. Она не умела пользоваться интернетом, путала карты и терялась в бумагах. Но была честным человеком. Когда Екатерина ей позвонила и объяснила, она помолчала, потом спросила:
— А Андрей знает?
— Нет, мам.
— А узнает?
— Когда всё будет оформлено на меня, уже неважно.
— Как неважно? Он же муж.
— Мам. Я тебе потом объясню.
Нина Александровна вздохнула.
— Ладно. Приходи, подпишу что надо.
Екатерина внесла первый взнос в июне. Полтора миллиона. Остаток растянула на рассрочку: по двадцать тысяч в месяц в течение полутора лет. С её зарплаты и премий выходило плотно, но не невозможно. Она перестала покупать себе что-то лишнее. Перестала брать такси. Перешла на более дешёвый телефонный тариф. Андрей не замечал. Он вообще редко замечал, что происходит в её кармане. Ему было важно, что в холодильнике есть еда и дома чисто.
Дом сдали в сентябре, с небольшой задержкой. Ключи выдали в октябре. К тому времени квартира официально была у матери. В ноябре они с Ниной Александровной пришли к нотариусу ещё раз. Мать подарила ей студию.
Екатерина держала в руке свидетельство о праве собственности. Потом аккуратно сложила его, убрала в конверт. Конверт положила в сумку. Сумку держала на коленях всю дорогу в метро.
***
В студии пока ничего не было, кроме голых стен и запаха нового бетона. Квартира была на четвёртом этаже, окно выходило на запад, вечером туда падал свет. Площадь двадцать восемь метров. По меркам большого города крохотная, по меркам её нынешней жизни — огромная.
Первым делом она купила фонарик. Потом рулетку. Обошла всё, измерила, записала в тетрадку.
Ремонт она решила делать сама. Не весь, конечно. Стяжку залила наёмная бригада, двое таджиков, которых нашёл сосед по этажу. Вышло двадцать четыре тысячи. Обои она клеила сама, по вечерам, по субботам. Обои купила в магазине «СтройМарт» на Ленинградской, простые, под покраску, белые. Два рулона за вечер. Руки к утру болели в запястьях.
Потом был наливной пол. Она смотрела ролики по вечерам, когда Андрей смотрел хоккей, а Галина Ивановна спала. Сидела в спальне с телефоном, слушала в наушниках. Одно ухо, тихо. «Как заливать наливной пол самостоятельно». «Ошибки при укладке ламината». «Как выбрать затирку для швов».
Ламинат укладывала в одну субботу, с шести утра до двух дня. Дома сказала, что едет к подруге Тане. Таня существовала, и знала. Они дружили с института. Таня была единственной, кто знал. Она иногда приходила помочь, держала планки, пока Екатерина замеряла.
— Как ты это всё успеваешь? — говорила Таня.
— Успеваю, — отвечала Екатерина.
— А он не догадывается?
— Нет.
— А мать его?
— Ей вообще всё равно, куда я хожу. Главное, чтоб суп был.
Диван купила в феврале. Простой, раскладной, за восемь тысяч. Привезли. В квартире ещё не было ни одного стула, поэтому она поставила диван посередине и сидела на нём, смотрела на стены. Стены были уже покрашены. Цвет называлсяя «слоновая кость». На карточке в магазине он казался теплее, чем вышло. Но Екатерина не жалела.
Она взяла с собой термос с чаем. Сидела на диване без матраса (матрас должны были привезти через неделю), пила чай, смотрела на окно. За окном был февраль. Такой же серый, как везде, но здесь не было Андрея с его желудком и Галины Ивановны с её тихим «а живёшь ты где».
Здесь была тишина. Просто тишина. Даже немного странная после стольких лет.
Телефон лежал рядом. На экране было уведомление: Андрей написал «ты где». Она допила чай. Написала: «еду». Собрала термос. Закрыла дверь на ключ. Ключ был один, на кольце с маленьким фонариком. Она купила этот фонарик специально, чтоб ключ не терялся в сумке.
***
— Кать, я вот что думаю, — сказал Андрей в воскресенье утром. Он сидел за кухонным столом с газетой, хотя газет давно никто не выписывал; это была старая, трёхнедельная, лежала у Галины Ивановны. — Может, нам наконец машину взять? В кредит.
— Какую машину?
— Ну, подержанную что-нибудь. Я тут смотрел объявления. Есть нормальные, тысяч за триста.
Екатерина ставила чайник. Не обернулась.
— Зачем тебе машина?
— Ну как зачем. Всем удобно. Маму отвезти в больницу. Да и просто.
— Езди на автобусе. И я езжу.
— Это несерьёзно. В нашем возрасте уже надо иметь машину.
— В кредит брать не буду.
Андрей отложил газету.
— Ты сказала «не буду». Это семейный вопрос. Мы должны обсуждать.
— Обсуждаем. Я говорю: не буду. Ты можешь взять в кредит сам, если хочешь.
— У меня зарплата ниже. Ты это знаешь.
— Да, знаю.
Андрей работал мастером на заводе. Получал двадцать девять тысяч. Иногда чуть больше, если была сверхурочная. Он говорил об этом редко, но когда говорил, в голосе было что-то, что Екатерина не умела точно назвать. Не обида, нет. Скорее претензия, завёрнутая в усталость.
— Ты зарабатываешь больше, значит, должна вкладываться больше.
— Я плачу половину коммуналки и полностью покупаю еду. Это не «меньше».
— Мы живём в мамином жилье. Это экономия.
— Андрей, — сказала Екатерина. Обернулась наконец. — Мы живём в квартире в сорок два метра на три человека. Это не экономия. Это просто жизнь.
Он посмотрел на неё. Потом снова взял газету.
— Я просто хотел обсудить.
— Я обсудила. Нет.
Галина Ивановна пришла попить воды. Увидела их лица. Налила стакан, выпила стоя. Сказала ни к кому:
— Опять поругались.
— Мы не ругались, — сказал Андрей.
— Я слышу. Стены тонкие.
Она вышла. Андрей смотрел в газету. Екатерина заваривала чай. Чайник в который раз вскипел не с первого включения, надо было нажать кнопку дважды.
Этот чайник она купила три года назад. Сама. На свои деньги.
***
Ремонт в студии шёл к завершению. Оставалось повесить карнизы, купить занавески, поставить маленький стол у окна. Екатерина купила стол в «Икее». Нет, «Икеи» в городе не было, ехать далеко. Нашла похожий на маркетплейсе, простой, белый, семьсот рублей с доставкой. Привезли прямо в квартиру.
Она собирала его сама, с инструкцией в руках. Один болт не закрутился до конца, стол чуть качался. Подложила под ножку свёрнутый картон. Встал ровно.
Поставила на стол термос. Потом убрала. Стол был слишком маленький даже для термоса. Но у окна он выглядел правильно.
В субботу приехала Таня. Они мерили окна вдвоём, спорили насчёт занавесок.
— Возьми тюль хотя бы, — говорила Таня. — Совсем голо.
— Успею. Сначала стол, потом занавески.
— Давай я помогу с занавесками. У меня есть старая швейная машина.
— Не надо шить. Куплю готовые.
— Готовые дороже.
— Я знаю. Куплю.
Они сидели на диване (матрас уже был, из пенополиуретана, недорогой, но Екатерина на нём уже дважды оставалась ночевать), пили кофе из двух бумажных стаканчиков. Таня смотрела на стены.
— Хорошо ты покрасила. Ровно.
— Первый раз в жизни красила. Раз пять переделывала угол у двери.
— Не видно.
— Видно, если стать вот сюда. — Екатерина встала, показала. Таня встала рядом, посмотрела.
— Ну чуть-чуть. Не страшно.
Они помолчали. Потом Таня спросила:
— Когда?
— Не знаю. Скоро.
— Ты уже год «скоро» говоришь.
— Я ждала, пока всё будет готово.
— Что значит «готово»? Занавески нет, стол шатается.
— Стол не шатается. И я имею в виду другое. Внутри должно быть готово.
Таня поняла. Она вообще умела понимать без объяснений. Налила ещё кофе. Они сидели и смотрели на окно. Вечерний свет ложился на крашеный пол, на новый ламинат. В квартире было чуть прохладно. Екатерина написала в телефон: «купить обогреватель, масляный».
***
В марте произошло вот что.
Андрей приготовил макароны. Это было событие само по себе: он готовил два раза в год, не больше. Поставил тарелку перед Екатериной. Она посмотрела.
В тарелке лежал бумажный чек. Мятый, но читаемый. Из магазина «Восход».
— Это что?
— Читай.
Она взяла чек. Апельсиновый сок, литра два. Печенье. Таблетки от давления. Итого: шестьсот сорок рублей.
— Ты хочешь, чтобы я отдала деньги?
— Я покупал для всех.
— Таблетки твои?
— Мамины.
— Тогда это мамины таблетки. При чём тут я.
— Ты тоже пьёшь сок.
— Андрей, — сказала она медленно. — Ты положил чек в мою тарелку с едой.
— Ну, чтоб не забыть показать.
— Ты положил чек в тарелку с едой.
Он смотрел на неё без смущения. Серьёзно смотрел, как человек, которому кажется, что он прав.
— Ты преувеличиваешь.
Галина Ивановна вошла. Увидела чек в руках снохи, чуть повернула голову.
— Это я попросила показать. Мы всё-таки семья, расходы должны быть общие.
— Галина Ивановна, — сказала Екатерина. — Я каждую неделю хожу в магазин и трачу четыре-пять тысяч. Каждую неделю. Без чека. Без счёта. Просто трачу.
— Ну и мы тебе тоже. Вот, Андрей сходил.
— Один раз за три месяца.
— Катя, — сказал Андрей, — ты сейчас грубишь.
— Нет. Я говорю цифры.
Она убрала чек с тарелки. Положила на стол. Взяла вилку. Макароны были чуть переварены, но она ела молча. Чек лежал между ними на столе, маленький и мятый.
В эту ночь она не спала долго. Лежала на своей стороне кровати, слушала дыхание Андрея. Он засыпал быстро, всегда. Как только ложился. Она не понимала, как так можно.
Думала о студии. О том, что там на подоконнике стоит горшок с геранью, который она принесла неделю назад. Маленький, с красным цветком. Купила у бабушки на рынке за сто рублей. Герань на подоконнике чужой квартиры была бы ничем. На своём подоконнике она была первым живым существом в доме.
Перебирала в уме список: что взять. Вещи. Документы. Книги. Три книги, которые она читала перечитывала. Фотографии матери. Синие тапочки с помпонами, которые подарил Андрей на прошлый день рождения. Странная мысль, но она была: взять тапочки. Они были удобные, единственная вещь от него, которая нравилась.
Она почти засмеялась в темноте. Тихо, одними губами.
Потом повернулась на бок и всё же заснула.
***
В апреле Андрей нашёл в её сумке ключ.
Она не помнила, как это вышло. Ключ должен был быть в кармане пальто, но пальто висело в прихожей, и она, торопясь утром, просто бросила ключ в сумку, как обычно. Андрей брал из сумки зарядку, которую она ему одалживала. Увидел.
Вечером он положил ключ на стол.
— Чей это?
Она посмотрела. Ключ с маленьким фонариком.
— Мой.
— От чего?
— От гаражного бокса. У Тани там место, она попросила иметь запасной.
— Когда ты взяла гараж?
— Я не брала. Это её, я просто держу запасной.
Он смотрел на ключ. Потом на неё. Потом снова на ключ. Чуть потрогал пальцем фонарик.
— Зачем тебе светящийся брелок на гаражный ключ?
— Чтоб не потерять в сумке.
Пауза. Короткая. Он взял ключ, повертел.
— Он новый.
— Потому что новый гараж.
— И ты ни разу не говорила.
— Андрей, мне не надо тебе докладывать о каждом ключе.
— Да нет, — сказал он. — Просто странно.
Он положил ключ обратно. Она взяла. Убрала в карман брюк.
Вечером написала Тане: «он нашёл ключ». Таня ответила: «верит?». Екатерина написала: «кажется, да».
Потом пошла на кухню помыть посуду. Андрей сидел в зале, смотрел телевизор. Его спортивные штаны, те самые, которые лежали постиранные на батарее, свешивались с неё уже третий день. Он всё не убирал. Галина Ивановна говорила, что батарею загораживать нельзя, тепло уходит.
Екатерина взяла штаны с батареи, сложила, положила на стул рядом с телевизором.
— Убери, — сказала она.
— Щас, — сказал он, не поворачиваясь.
Она вернулась на кухню.
***
В мае они поругались по-настоящему. Не о деньгах даже, и не о чеке. О том, что Екатерина не поехала с ними к родственникам Андрея в Сосновку.
— Там именины у тёти Люды. Ты знала заранее.
— Я не обязана ехать к твоей тёте.
— Ты жена. Это семья.
— Андрей, у меня были свои планы.
— Какие планы в воскресенье?
— Личные.
— Личные. — Он произнёс это слово так, будто оно было чем-то неприличным. — Что за личные? Ты с Таней опять?
— Это неважно, с кем.
— Важно. Мы живём вместе, я должен знать, где ты и с кем.
— Андрей. Мне сорок восемь лет.
— И что с того?
— И то, что я не обязана отчитываться.
Галина Ивановна сидела в кресле у окна. Вязала. Не смотрела на них.
— Катюш, — сказала она. — Ну нехорошо. Тётя Люда тебя всегда хорошо принимала.
— Я не спорю.
— Тогда зачем отказываться. Люди обидятся.
— Я напишу тёте Люде поздравление в сообщении.
— Это не то.
— Это то, что я могу сейчас.
Андрей стоял посередине комнаты. Высокий, широкоплечий, в домашней рубашке. Смотрел на неё с таким выражением, какое бывает, когда не понимаешь, что именно не так, но чувствуешь, что не так точно что-то.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Может быть.
— С какого времени?
— Не знаю. С разного.
— Ты раньше такой не была.
— Раньше разной была.
Он помолчал.
— Ты на что-то намекаешь?
— Ни на что. Просто устала, Андрей.
— От чего устала?
Она посмотрела на него. Потом на Галину Ивановну с вязанием. Потом на батарею, на которой уже не было штанов, но остался след от резинки на краске.
— От всего, — сказала она.
Ушла в спальню. Закрыла дверь. Не заперла, просто закрыла.
Взяла телефон. Написала Тане: «в пятницу». Таня ответила сразу: «точно?». Екатерина написала: «да».
***
В пятницу она пришла с работы в половине седьмого. Как обычно. В прихожей разулась, повесила пальто. Прошла на кухню. Там стояли кастрюли, она успела ещё утром поставить суп на маленький огонь. Сбавила. Вышла.
Андрей был дома. Сидел за столом, читал что-то в телефоне.
— Пришла.
— Пришла.
— Есть будешь?
— Потом.
Она прошла в спальню. Закрыла дверь. Открыла шкаф. Чемодан стоял наверху, маленький, дорожный, тридцать шесть литров. Она его купила полтора года назад, официально для поездки к матери на Новый год. Поездка была. Чемодан съездил. Потом стоял на верхней полке.
Она достала его. Поставила на кровать. Открыла.
Вещи она складывала продуманно, ещё в марте написала список. Нижнее бельё. Носки. Два свитера, один потеплее. Брюки, двое. Платье на случай работы. Косметика, немного, самое нужное. Документы: паспорт, трудовая, ключи от студии, свидетельство о собственности (оно уже было там, в студии, в ящике стола). Зарядки. Книги. Три штуки.
Потом она вспомнила про тапочки. Синие, с помпонами. Они стояли у кровати. Она наклонилась, взяла оба, завернула в майку, положила в чемодан сверху.
Застегнула.
Вышла с чемоданом в коридор.
Андрей увидел из зала. Встал.
— Что это?
— Я ухожу, Андрей.
Он вышел. Посмотрел на чемодан. На неё.
— Куда ты идёшь?
— К себе.
— К Тане?
— К себе.
Пауза. Длинная.
— Я не понимаю.
— Ты поймёшь.
Из своей комнаты вышла Галина Ивановна. Остановилась у дверного косяка. Посмотрела на чемодан.
— Катя. Что происходит.
— Я ухожу, Галина Ивановна.
— Куда? Поздно уже.
— Это не важно.
— Как не важно. — Старушка говорила тихо, почти растерянно. — Мы вместе живём. Ты нас бросаешь?
— Я ухожу.
Андрей шагнул вперёд. Не агрессивно, просто встал между ней и дверью. Не специально, кажется. Просто так встал.
— Кать. Объясни.
— Всё объяснится само, — сказала она. — Отойди, пожалуйста.
— У тебя есть куда идти?
Она посмотрела на него. Прямо. Ровно.
— Да.
— Куда?
— У меня есть квартира.
Тишина. Такая, что стало слышно, как на кухне тихонько кипит суп.
— Какая квартира? — спросил Андрей. Медленно спросил, будто проверял слух.
— Студия. На Маяковской. Оформлена на меня.
— Ты… купила квартиру.
— Да.
— Когда?
— Два года назад внесла первый взнос.
Он стоял. Смотрел. Лицо у него было как у человека, которому только что сказали что-то на незнакомом языке, и он пытается понять не слова, а смысл. Потом что-то изменилось. Что-то немного сдвинулось в лице.
— На что? — спросил он. — На какие деньги?
— Тётя Вера оставила домик. Я продала.
— Ты продала без меня.
— Это была моя собственность.
— Катя. — Голос стал жёстче. — Ты жила здесь, ела здесь, мы содержали тебя.
— Андрей. Я платила половину коммуналки. Я покупала всю еду. Я убирала, готовила, стирала. Меня никто не содержал.
— Ты жила в мамином жилье.
— Это твои слова. Не мои.
Галина Ивановна молчала у стены. Вязание лежало где-то за ней, в комнате. Руки у неё были опущены.
— Ты два года нас обманывала, — сказал Андрей.
— Я два года готовила уход, — ответила Екатерина. — Это разные вещи.
— Для меня нет.
— Я знаю.
Она взяла чемодан за ручку. Перевесила сумку на плечо.
— Ключ от квартиры оставишь? — спросил он.
— Нет.
— Ты живёшь в нашем доме.
— В мамином доме, — поправила она. — Ты сам всегда это говорил.
Он ничего не ответил.
Она открыла дверь. Прихожая маленькая, чемодан задел тумбочку, чуть качнул. Она поправила. Нащупала в кармане ключ от студии. Маленький фонарик был холодный.
— Катя.
Она обернулась. Андрей стоял в дверях зала, в спортивных штанах и домашней рубашке. Большой, немного растерянный.
— Что будет с нами?
Она думала о том, чтобы ничего не говорить. Просто выйти. Но посмотрела на него ещё раз и сказала:
— Не знаю, Андрей. Правда не знаю.
Дверь закрылась. На площадке горела одна лампочка из двух. Вторая давно перегорела. Она нажала кнопку лифта.
Лифт шёл долго. Она стояла и слышала, как за дверью разговаривают. Слов не слышала. Только голоса: его, ниже, и её, Галины Ивановны, выше. Потом стало тихо.
Лифт приехал. Она вошла. Нажала «первый».
***
До Маяковской было на автобусе двадцать минут. Она ехала стоя, чемодан держала за ручку, сумка на плече. Автобус был почти пустой, пятница, половина восьмого вечера. Пожилая женщина в конце сидела с пакетами, смотрела в окно. Мужчина лет тридцати пяти дремал, голова клонилась на грудь.
Екатерина смотрела на улицу.
Апрель был странный в этом году. То снег, то плюс двенадцать. Сейчас было прохладно, но не холодно. На остановках горели фонари. Люди входили, выходили.
Она думала об Андрее. О том, что он сейчас говорит матери. О том, что мать скажет: «Ну вот. Мы её пустили, а она.» Может, он так и скажет. Может, не скажет ничего. Она не знала его в такие моменты, потому что таких моментов ещё не было.
Она думала о том, что оставила суп на плите. Не выключила.
Написала Андрею: «суп выключи, на маленьком огне стоит».
Он не ответил.
Потом прочитал. Она видела галочки.
Автобус остановился. Маяковская. Она вышла. Воздух был свежий после салона. Чемодан покатился по асфальту, одно колесо чуть скрипело.
Дом был виден с угла. Девятиэтажка, светло-серая, с лоджиями. Подъезд четвёртый. Лифт работал всегда, она ни разу не застала его сломанным за всё время, пока приезжала делать ремонт. Хороший знак, говорила Таня.
Четвёртый этаж. Дверь в конце коридора. Тёмно-серая, металлическая, с глазком. Она сама выбирала эту дверь. Долго думала: коричневая или тёмно-серая. Взяла тёмно-серую.
Достала ключ. Фонарик чуть мигнул, потом зажёгся. Вставила ключ. Провернула. Один оборот, второй.
Щёлкнул замок.
Она вошла. В прихожей горел ночник, маленький, она его специально оставила включённым утром, когда заезжала оставить постельное. Жёлтый свет падал на вешалку, на которой ничего не висело. На крючок она повесила пальто. Поставила чемодан у стены. Сняла ботинки.
Синие тапочки с помпонами достала прямо из чемодана. Надела.
Прошла в комнату. Диван стоял у стены, с матрасом, с чистым бельём. Стол у окна. Геранька на подоконнике, живая. Три книги стопкой на полу у дивана, она ещё не купила полку.
Окно. Вечерний город. Фонари. Где-то далеко светилось рекламное табло, красное, буквы не читались.
Она стояла посередине комнаты в синих тапочках. Двадцать восемь метров. Её.
Телефон завибрировал. Таня написала: «ну как». Екатерина написала: «зашла». Таня написала: «всё?». Екатерина подумала немного. Написала: «всё».
Потом убрала телефон в карман.
Потом достала его снова. Смотрела на экран. Уведомлений больше не было. Ни от Андрея, ни от Галины Ивановны.
Она поставила телефон на зарядку. Зарядка была воткнута в розетку у дивана, длинная, в три метра. Это была первая вещь, которую она купила для этой квартиры, ещё до ремонта. Длинная зарядка. Чтобы лежать на диване и читать.
Прошла на кухню, маленькую, с плиткой на две конфорки и навесным шкафчиком. Поставила чайник. Подождала.
В квартире было тихо. Совсем.
Чайник вскипел с первого нажатия.
Она налила чай в кружку, белую, простую, купленную на маркетплейсе за сто двадцать рублей. Взяла кружку, прошла в комнату. Встала у окна.
Там, за стеклом, был город. Обычный, не очень большой, немного серый в апрельскую ночь. Чужие окна светились по-разному: где-то тепло, желтовато, где-то синевато от экрана.
Телефон не звонил.
Она пила чай и смотрела в окно. Геранька стояла рядом. Красный цветок был живым.
Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Потом шаги. Потом тишина.
Она допила чай. Поставила кружку на стол. Легла на диван поверх покрывала, не раздеваясь. Тапочки не сняла.
Потолок был белый, ровный. Она красила его сама. Один раз. С третьей попытки вышло ровно.
За стеной у соседей что-то тихо играло. Радио или телевизор, не разобрать. Потом стихло.
Телефон завибрировал один раз. Она повернула голову. Посмотрела. Андрей написал одно слово: «суп выключил».
Она смотрела на это слово долго. Потом убрала телефон экраном вниз.
Долго лежала с открытыми глазами.
Потом закрыла.
