— Мама, ну ты же понимаешь, что это временно. Полгода. Максимум.
Вера Степановна держала телефон двумя руками, как привыкла держать всё, что казалось ей хрупким. За окном шёл мелкий октябрьский дождь, тот самый, что не льёт по-настоящему, а просто висит в воздухе и делает всё вокруг серым и намокшим.
— Андрей, — сказала она ровно, — ты уже третий раз говоришь «максимум». Первый раз было «два месяца», второй «до Нового года», теперь «полгода».
— Мам, ну обстоятельства изменились. Мы продали квартиру раньше, чем нашли новую. Так бывает. Это жизнь.
— Жизнь, — повторила она, не как вопрос, а просто так, чтобы слово повисело в воздухе и он сам его услышал.
— Ты одна. У тебя три комнаты. Нас двое.
— У меня три комнаты, потому что я в них живу. Все три.
Пауза. Она слышала, как он там дышит, чуть громче обычного, как всегда, когда хочет что-то сказать, но не решается. Он такой с детства. Сначала дышит, потом говорит. Ей эта пауза давно известна наизусть.
— Мам, Катя сказала, что будет помогать по дому. Она готовит хорошо.
Вера Степановна посмотрела на свою кухню. Чистую. Белую. С медной кружкой на крючке и фикусом в углу, который она пересаживала уже четыре раза за двадцать лет. Всё было на своих местах. Всё было именно так, как ей нравилось.
— Когда вы хотите приехать?
— В эту субботу. Если ты не против.
Она была против. Но это был её сын. Сорок лет ему в ноябре будет, а она всё равно слышала в его голосе что-то такое, что делало её согласной раньше, чем она успевала подумать. Старая история.
— Приезжайте, — сказала она. — Но мы поговорим об условиях.
— Конечно, мам, конечно.
Он обрадовался так быстро, что она поняла: никаких условий он не ждал. Думал, обойдётся.
В субботу они приехали в половине второго, хотя договаривались на двенадцать. Катя вошла первой, с большой сумкой через плечо, в ярко-жёлтом пуховике, и сразу прошла в комнату, не сняв обувь в прихожей. Просто прошла, оставив мокрые следы на паркете.
— Ой, Вера Степановна, у вас тут уютненько, — сказала она, оглядываясь. — Только темновато немного. Вы шторы никогда не открываете?
— Открываю утром. К двум часам дня солнце уже на ту сторону уходит, шторы закрываю.
— А-а, понятно.
Андрей втащил чемоданы. Два больших и один поменьше. Потом ещё коробки. Вера Степановна смотрела, как в её прихожей образуется гора вещей, и думала, что полгода — это сто восемьдесят дней. Она умела считать.
Первые три дня прошли почти терпимо. Катя действительно готовила, хотя и оставляла на плите жирные брызги и никогда не протирала конфорки после. Андрей работал из дома, сидел в маленькой комнате с ноутбуком и почти не высовывался. Вера Степановна ходила в свою спальню, когда хотела тишины, и говорила себе: ничего, притрутся, привыкнут.
На четвёртый день она нашла свою любимую белую скатерть с вышитыми васильками свёрнутой на полке, а на столе лежала клеёнка. Клеёнка была Катина, в крупную клетку, из тех, что вешают в столовых.
Вера Степановна развернула скатерть. Разгладила руками. Расстелила обратно на стол.
— Вера Степановна, — сказала Катя вечером, войдя на кухню, — я эту скатерть убрала специально. Она тонкая, я боюсь испачкать.
— Она моя, — ответила Вера Степановна. — Значит, я и решаю, где ей лежать.
— Ну как хотите. Просто неудобно с ней.
— Тебе неудобно. Мне удобно. Мы живём в моей квартире.
Катя пожала плечами и вышла. Вера Степановна налила себе чаю, села к столу и провела ладонью по скатерти. Васильки были вышиты её мамой. Это уже не просто скатерть, это целая история. Такие вещи не убирают в шкаф, чтобы было удобно есть.
Она тогда промолчала. Зря, наверное. Но она ещё верила, что само наладится.
Не наладилось.
Через неделю в ванной появилась розовая пена. Катя мыла голову каким-то шампунем с запахом клубники, и пена оказалась везде: на кафеле, на краях ванны, на полочке, где стояло Верино мыло. Запах держался полдня. Вера Степановна не любила резких запахов. У неё от них начинала болеть голова, такая тихая, но упорная боль над правым глазом.
Ещё через три дня она заметила, что на эмали в ванной появилась жёлтая полоса. Небольшая, но заметная. Как будто кто-то ставил туда что-то металлическое и оставил ржавый след. Или это была краска. Она не поняла сразу. Потом Андрей обмолвился, что Катя подкрашивала брови какой-то новой краской, «Тёмный орех», пробовала на запястье, капнула в ванну. Ну, бывает.
Бывает. Слово это Вера Степановна слышала теперь часто. Бывает, мам. Ну что ты, мам. Подумаешь, мам.
Она написала в блокноте, который держала в ящике прикроватной тумбочки: «Эмаль. Цена вопроса — узнать у мастера». Потом подумала и ещё написала: «Скатерть. Пятно от соуса (вторник). Чуть не вывела, вывела, но след есть».
Не знала зачем пишет. Просто хотелось, чтобы это было зафиксировано. Не внутри головы, а снаружи, на бумаге.
В конфликт между свекровью и невесткой она пока не вступала. Она вообще не любила конфликтов, никогда не любила. Тридцать лет проработала бухгалтером, умела держать лицо и считать в уме быстрее любого калькулятора. Характер у неё был не мягкий, нет, но она привыкла, что терпение часто выгоднее любого скандала.
Только терпение у неё кончалось. Медленно, но кончалось.
Однажды вечером, когда Андрей задержался у приятеля, а Катя позвала к себе двух подруг, Вера Степановна пришла в гостиную и обнаружила там трёх молодых женщин, банки с каким-то напитком на её журнальном столике, музыку из телефона и туфли, брошенные посреди ковра.
— Вера Степановна, мы тихо, честно! — сказала Катя и засмеялась чему-то, что рассказывала одна из подруг.
Вера Степановна хотела взять книгу с полки и уйти к себе. Она так и сделала. Но уже у двери услышала за спиной вполголоса: «Она у тебя прям строгая». И потом смех.
Ничего особенного. Обычные слова. Но Вера Степановна вдруг поняла, что стала гостьей в собственной гостиной. Что она берёт книгу и уходит из комнаты, а остаётся там чужая компания. В её комнате. В её доме.
Она закрыла за собой дверь спальни, села на кровать и долго смотрела на свои руки. Руки как руки, немного с венами, с коротко стриженными ногтями. Руки человека, который всю жизнь что-то делал сам. Платил сам, убирал сам, решал сам. Ни разу не просил никого пустить его в свою комнату, потому что и не нужно было.
Из-за стены приглушённо долетал смех.
Вера Степановна встала, взяла блокнот, открыла на новой странице и написала вверху: «Регламент совместного проживания». Она написала это красиво, как писала отчёты в молодости, твёрдым ровным почерком.
Потом долго думала. Слушала, как за стеной кто-то рассказывает длинную историю, как смеётся Катя своим громким смехом, похожим на лай маленькой собачки. Думала про деньги, про то, сколько они платили за съёмную квартиру. Она знала эту цифру, Андрей говорил. Тридцать восемь тысяч в месяц. Небольшая квартира, но центр. Она потом сама посмотрела, сколько такие квартиры стоят.
И написала в блокноте следующее.
«Условия совместного проживания:
Арендная плата — тридцать восемь тысяч рублей в месяц, вносится каждую пятницу, наличными.
Тишина после двадцати двух часов.
Кухня и ванная убираются после каждого использования.
Гости — только с моего согласия, не более двух человек, не позже двадцати одного часа.
Мои вещи не трогать, не переставлять, не заменять.
Уплаченные деньги я откладываю и отдаю вам на ипотечный взнос в марте. При нарушении любого из условий — удерживаю соответствующую сумму как компенсацию за неудобства. Размер удержания определяю я».
Она перечитала. Подумала. Добавила снизу мелко: «Данный документ составлен в двух экземплярах и подписывается всеми проживающими».
Потом засмеялась сама себе. Документ. Она пишет документ про жизнь с сыном. Вот до чего дошло.
Но не зачеркнула ни слова.
Когда подруги Кати ушли и в квартире снова стало тихо, Вера Степановна вышла в гостиную. Катя протирала журнальный столик бумажной салфеткой, Андрей сидел в кресле с телефоном.
— Мне нужно с вами поговорить, — сказала Вера Степановна и положила блокнот на стол.
Андрей поднял глаза. Катя бросила салфетку.
— Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Я просто хочу, чтобы мы с вами жили по правилам. Прочитайте.
Андрей взял блокнот. Читал молча. Катя заглядывала через плечо. Лицо у неё менялось по мере чтения, как небо перед грозой, хотя грозы Вера Степановна в этот вечер не боялась совсем.
— Мам, — сказал наконец Андрей. — Это… арендная плата. Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Но мы семья.
— Семья, — согласилась Вера Степановна, — именно поэтому я не прошу больше рыночной цены. Тридцать восемь тысяч — это то, что вы платили раньше. Вы привыкли к этой сумме. Вам не будет труднее, чем было.
— Но это же… это как будто ты нам не доверяешь.
— Это про доверие не имеет отношения, — сказала Вера Степановна. — Это про порядок. Я люблю порядок. И я хочу, чтобы у вас тоже был стимул его соблюдать.
Катя к тому моменту уже не читала блокнот, а смотрела прямо на Веру Степановну с таким выражением, которое она умела читать безошибочно: это смесь обиды и расчёта. Обида настоящая, расчёт тоже настоящий.
— Вера Степановна, — сказала Катя, — вы понимаете, что мы к вам переехали, потому что надо было. Не от хорошей жизни. И теперь ещё платить…
— Катя, — перебила Вера Степановна ровно, — вы ко мне переехали, потому что я согласилась. Я могла не соглашаться. Теперь я прошу только одного: жить так, чтобы мне было комфортно в моём собственном доме.
Пауза была долгой.
— И ты правда вернёшь деньги на ипотеку? — спросил Андрей.
— Если условия будут соблюдаться, верну всё до копейки.
— А если нет?
— Тогда нет.
Андрей положил блокнот на стол. Потёр лоб.
— Мам, дай нам до утра подумать.
— Конечно. Утром жду ответа.
Вера Степановна ушла к себе. Закрыла дверь. Налила из маленького термоса чай, который с вечера заваривала и оставляла у кровати. Выпила. Открыла книгу, но читать не смогла. Лежала и слушала, как за стеной они разговаривают вполголоса. Слов не слышала. Только интонации: Катина резкая, Андреева примиряющая.
Старая история, другими словами.
Утром Андрей пришёл к ней на кухню, пока Катя ещё спала.
— Мы согласны, — сказал он.
— Хорошо.
— Только я хочу, чтобы ты понимала: мы стараемся. Правда стараемся.
— Я вижу, когда стараются, — ответила Вера Степановна и поставила перед ним чашку. — Чай будешь?
— Буду.
Они сидели молча. Через окно светило негромкое октябрьское солнце, какое бывает только в октябре: ненастоящее, как воспоминание о настоящем.
— Ты на меня обиделась? — спросил он.
— Нет. Я приняла решение.
— Это разные вещи?
— Очень разные, Андрюша.
Первую неделю после подписания, а они действительно подписали, она распечатала на принтере и оба подписали, всё шло почти хорошо. Катя убирала за собой на кухне, хотя и наспех. Музыку не включала громко после десяти. В пятницу Андрей положил на тумбочку в прихожей конверт с деньгами, не говоря ничего. Просто положил и прошёл мимо.
Вера Степановна пересчитала, убрала в конверт покрупнее и этот конверт положила в ящик письменного стола. Не потратила ни рубля.
Ей было важно, что деньги есть. Не сами по себе деньги, ей хватало пенсии на её небольшую жизнь, а именно вот это ощущение: её пространство что-то стоит, её покой чего-то стоит, и если его нарушают, то платят за это. Это было честно. По-бухгалтерски честно, как она умела.
Но ничто не тянется долго без трещин.
В среду Катя пришла домой с покупками и сложила пакеты на кухонный стол. Потом ушла переодеваться и пакеты не убрала. Вера Степановна пришла на кухню и обнаружила свой обеденный стол заставленным чужими пакетами, из одного вываливалась какая-то зелень, из другого торчал батон.
Она взяла пакеты и переставила на подоконник. Аккуратно. Молча.
Когда Катя вернулась и увидела, ничего не сказала. Но посмотрела на подоконник, потом на Веру Степановну, потом снова на подоконник.
— Тут неудобно, — сказала она.
— А на обеденном столе удобно было?
Катя забрала пакеты. Но вечером за ужином была подчёркнуто молчаливой, и молчание это было не тихим, а громким. Из тех, которые говорят больше любых слов.
Андрей ел и смотрел в тарелку. Он умел делать вид, что не замечает. Это у него с детства. Вера Степановна помнила: когда они с мужем ссорились, Андрей уходил в свою комнату и включал мультики. Потом вырос, мультики стали другими, суть не изменилась.
— Андрей, — сказала она за ужином, — твоя рубашка лежит в ванной на полу второй день.
— Я уберу.
— Было бы хорошо.
— Мам, ну не надо так.
— Как так?
— Ну вот… как инспектор.
— Я живу в своей квартире, Андрюша. И хочу, чтобы в ней был порядок. Это не инспекция, это просьба.
Рубашку он убрал. На следующее утро.
Всё-таки что-то между ними было. Что-то, что делало их именно матерью и сыном, а не просто двумя людьми, вынужденными делить кухню. Иногда он приходил к ней вечером с двумя чашками чая, садился рядом и они просто молчали, или она рассказывала что-нибудь про работу, которой уже два года не было. Про старых знакомых. Он слушал, не перебивая. Это у него тоже с детства, умение слушать без слов.
Катя в такие вечера была где-то в другой комнате. Они с Верой Степановной так и не нашли общего языка. Не нашли даже интонации, при которой обеим не было бы неловко. Вера Степановна не искала с ней подруги, от неё не ждала дочери, но хотела просто… вежливого соседства. Оказалось, это тоже немало.
Однажды утром она не нашла своей синей чашки с золотым ободком, которую держала строго для себя, для утреннего чая. Чашка стояла в мойке с остатками кофе. Катя, очевидно, взяла попользоваться.
Вера Степановна вымыла чашку. Поставила обратно на свою полку. Взяла фломастер и написала на маленьком стикере: «Моя чашка». Наклеила на полку рядом с чашкой.
Может, это было смешно. Ладно, пусть смешно.
К концу октября отношения между ними установились в такое зыбкое равновесие, которое держится не потому что хорошо, а потому что все устали раскачивать лодку. Катя платила молчаливым соответствием: убирала, не шумела, гостей не звала. Но делала это с таким видом, будто оказывала огромную услугу лично Вере Степановне. Вера Степановна этот вид замечала и не комментировала.
В ноябре у Андрея был день рождения. Сорок лет. Круглая дата.
Вера Степановна испекла его любимый пирог с яблоками, как пекла всегда. Поставила на стол бутылку хорошего сока, зажгла свечи на торте, которые Катя купила. Они сидели втроём за столом со скатертью с васильками, и это был один из немногих вечеров, когда всё казалось почти нормальным.
— Сорок лет, — сказал Андрей, глядя на свечи.
— Это не возраст, — ответила Вера Степановна. — Вот когда мне было сорок, я думала, что всё ещё только начинается.
— И как? Начиналось?
— Кое-что начиналось.
Катя смеялась, была в хорошем настроении, говорила о том, как хочет красиво обставить новую квартиру. Говорила с таким жаром, будто квартира уже есть, хотя её не было. Вера Степановна слушала и думала, что Катя, пожалуй, умеет хотеть. Это не так мало, умение хотеть. Просто иногда это хотение не знало границ.
— Вера Степановна, — сказала Катя в этот вечер, немного размягчённая, — а вы не думаете, что нам было бы лучше всем троим, если бы вы так… ну, не держались бы за каждую мелочь?
Вера Степановна положила вилку.
— Катя, а что для тебя мелочь?
— Ну, эта чашка. Или скатерть. Или чтобы тихо в десять. Это же мелочи, правда?
— Для тебя мелочи. Для меня нет.
— Но мы же стараемся.
— Я это вижу и ценю, — сказала Вера Степановна без иронии. — Но то, что для тебя мелочь, для меня склад всей моей жизни. Синяя чашка, которую ты взяла, мне муж покупал в Ленинграде в восемьдесят восьмом году. Скатерть мама вышивала. Это не мелочи. Это всё, что осталось.
Катя помолчала. Может, что-то дошло. Может, нет.
— Понятно, — сказала она наконец.
Больше они к этому в тот вечер не возвращались.
Ноябрь прошёл без крупных происшествий. Вера Степановна получила второй конверт в пятницу, третий, четвёртый. Ящик письменного стола становился тяжелее. Она не пересчитывала каждый раз, она знала: если всё идёт по плану, то к марту накопится двести двадцать восемь тысяч. Это четыре месяца по тридцать восемь. Плюс ещё два впереди, январь и февраль. Итого сто пятьдесят два в остатке, если они дотянут до марта.
Она думала об этих деньгах не жадно. Просто держала цифры в голове, как держала всегда любые цифры, автоматически и без усилий.
Декабрь начался с мороза и суеты. Катя загорелась предновогодними приготовлениями, принесла домой пакеты мишуры и каких-то стеклянных шаров, развесила гирлянду на книжной полке без спроса. Гирлянда была красивая, Вера Степановна это признала, но гвоздик в полке теперь был лишний.
— Катя, прежде чем вешать что-то на мою мебель, нужно спросить.
— Да я просто гирлянду, это же украшение, это красиво.
— Красиво. Но это моя полка.
Катя сняла гирлянду с таким видом, будто ей запретили дышать. Пошла в их комнату, повесила там. Вера Степановна не стала раздувать из этого историю, только сделала маленькую пометку в блокноте: «Гвоздик в полке. Без спроса».
Она вела этот блокнот аккуратно. Не как жалобная книга, а как рабочий журнал. Дата, событие, последствие. Она не собиралась никому его показывать, это был её личный учёт. Ей так было спокойнее, когда всё записано.
Однажды вечером, уже в середине декабря, она сидела в своей спальне с книгой и вдруг поняла, что слышит разговор из их комнаты. Не специально слышит, просто стены тонкие, а Катя говорила громко.
— …она записывает всё в тетрадку, я видела. Ты понимаешь? Как в детском саду воспитательница. «Катя плохо себя вела, занести в журнал».
Она не слышала, что ответил Андрей. Что-то тихое.
— Андрей, это же ненормально! — продолжила Катя. — Мы живём, как под микроскопом. Я уже боюсь лишний раз в ванную зайти!
— Кать, ну мы сами согласились.
— Мы согласились потому что деньги! Потому что нам нужны деньги на ипотеку! А она нас за это держит, как… как квартирантов!
— Мы и есть квартиранты. В каком-то смысле.
— Она твоя мать!
— Именно поэтому она согласилась нас принять. И именно поэтому придумала эту схему, чтобы нам же было лучше. Катя, ну ты видишь же.
Дальше Вера Степановна не слушала. Закрыла книгу. Посидела. За окном шёл снег, крупный и ленивый.
Она не чувствовала ни торжества, ни обиды. Что-то другое, не имеющее точного слова. Что-то похожее на усталость от того, что всё именно так, а не иначе.
Андрей прав. Они квартиранты. Это не оскорбление, это факт. Квартиранты в её доме, который она купила сама, выплачивала сама, ремонтировала сама, обустраивала тридцать лет. Разве это так обидно: признать, что чужое пространство требует уважения?
Но Катя это обидным считала. И ничего тут не поделаешь.
Новый год прошёл мирно. Вера Степановна накрыла стол, Катя жарила картошку, Андрей открыл шампанское. Они досидели вместе до половины первого, потом Вера Степановна пошла спать. Она не любила встречать Новый год до утра, с тех пор как стала жить одна. Какой смысл сидеть ради сидения.
— Мам, ещё чуть-чуть, — сказал Андрей.
— Не-не, спокойной ночи. Веселитесь.
Она слышала, как они сидят до двух. Музыка была тихая, это честно.
А потом был январь, и всё покатилось.
В январе Катя, видимо, расслабилась. Или ей надоело держаться. Или просто накопилась какая-то своя усталость, от которой человек перестаёт контролировать мелочи.
Началось с посуды. Не с грязной посуды в раковине, с этим они уже как-то справились, а с другого. Катя нашла в шкафу старый сервиз, который Вера Степановна хранила для особых случаев. Бело-синий, тонкий фарфор. Достала оттуда четыре тарелки.
— Катя, это не для ежедневного пользования, — сказала Вера Степановна, войдя на кухню.
— Ой, а я думала, они просто стоят.
— Они стоят для того, чтобы стоять. Поставь обратно.
— Хорошо, хорошо.
Поставила. Но при этом поставила неправильно, перепутав местами блюдца и тарелки, и Вера Степановна потом переставляла сама, стараясь не думать об этом дольше, чем надо.
На следующей неделе Катя без предупреждения пригласила подругу. Одну, не двух, формально нарушения не было. Но пришли они в половине одиннадцатого вечера, когда Вера Степановна уже собиралась ко сну.
— Мы тихо, — сказала Катя мимоходом.
Тихо не получалось. Смех, разговоры, хождение по кухне. Вера Степановна лежала и слушала потолок. В половине двенадцатого она встала, вышла в прихожую и сказала:
— Катя, уже почти полночь.
Катя вышла из кухни.
— Вера Степановна, ну ещё полчаса буквально.
— В регламенте написано: гости не позже двадцати одного часа.
— Ну это же подруга, она не шумит.
— Катя.
Что-то в том, как она произнесла это одно слово, сработало. Катина подруга оделась и ушла через десять минут. Катя закрыла за ней дверь и прошла мимо Веры Степановны, не глядя.
Вера Степановна вернулась в спальню. Открыла блокнот. Написала: «12 января. Гость после 23.00. Нарушение пункта 4». Пока не удерживала ничего, просто фиксировала.
В середине января произошло вот что. Вера Степановна пришла домой из поликлиники, из-за анализов, обычная история, ходила раз в три месяца, и в прихожей сразу почувствовала: что-то не так. Какой-то едкий химический запах, тянущийся из ванной.
Она открыла дверь ванной комнаты.
Катя красила волосы. Сидела на краю ванны с блестящей головой, обмотанной плёнкой, и листала журнал. На полочке стояла коробка с краской «Тёмный бургунд», производства некоего завода «Велюр». На раковине были пятна. На полу капли.
— Катя, — сказала Вера Степановна.
— А, вы пришли? — обернулась Катя без особого волнения. — Я тут немного, скоро закончу.
— Ты красишь волосы в моей ванной.
— Ну а где ещё? У нас тут одна ванная.
— Ты не предупредила. И вон там, — Вера Степановна показала на раковину, — краска.
— Я смою.
— Смоешь с эмали?
— Смою, успокойтесь.
Это «успокойтесь» было сказано не грубо, но как-то сверху вниз. Как говорят с человеком, который немного преувеличивает. Вера Степановна вышла из ванной, закрыла дверь, прошла на кухню и поставила чайник.
Это было то самое «успокойтесь», после которого спокойствие как раз и заканчивается.
Через час Катя вышла из ванной. Волосы были красиво покрашены, тёмно-вишнёвые. Ванная была протёрта, почти чисто. Почти.
Вера Степановна зашла проверить. На борту ванны было тёмно-коричневое пятно, въевшееся в эмаль. Небольшое, но стойкое. Краска для волос умеет такое делать, если её вовремя не смыть.
Она сфотографировала. Телефоном, крупно. Потом записала в блокнот: «Борт ванны. Пятно от краски. Фото сохранено».
Вечером она показала Андрею фотографию.
— Я вижу, — сказал он. — Мам, давай я куплю что-нибудь, выведем.
— Я уже посмотрела. Такие пятна не выводятся полностью. Это окрашивание эмали.
— Ну… извини.
— Андрей, это не «извини», это порча имущества. Я вынуждена удержать часть суммы.
Он долго молчал.
— Сколько?
— Две тысячи. Я узнала у мастера, сколько стоит профессиональная чистка и полировка эмали. Он сказал, что точно не восстановить, но минимизировать можно за эту сумму.
— Хорошо, — сказал Андрей тихо.
Когда он ушёл, Вера Степановна поняла, что её не радует это «хорошо». Совсем не радует. Она хотела бы, чтобы ванна была чистой, а не чтобы деньги были в ящике. Деньги она им отдаст. Ванна останется с пятном.
Вот в чём штука.
Катя узнала про удержание от Андрея. Пришла к Вере Степановне сама, что было неожиданно.
— Вера Степановна, вы удержали из-за ванны две тысячи?
— Да.
— Это несправедливо.
— Почему?
— Потому что я нечаянно.
— Катя, я нечаянно не вожу машину по тротуарам, понимаешь? Если я поцараплю чью-то машину нечаянно, я всё равно отвечаю. Нечаянно не снимает последствий.
— Это разные вещи.
— Нет. В обоих случаях пострадало чужое имущество. В обоих случаях нужно возместить.
Катя помолчала.
— Вы очень… педантичная, — сказала она наконец.
— Я аккуратная, — поправила Вера Степановна. — Это не одно и то же.
Они расстались без рукопожатий, но без скандала. Вера Степановна вернулась к себе и подумала, что педантичная, это, пожалуй, даже комплимент. Ей хуже говорили.
Конец января принёс слякоть и простуду. Вера Степановна три дня пролежала с температурой, не высокой, но противной, сдавливающей голову. В эти три дня Катя без лишних слов приносила ей чай и таблетки. Один раз сварила куриный бульон и поставила у двери.
Вера Степановна об этом не просила. Просто так вышло.
Она лежала и думала, что Катя неплохой человек в отдельных проявлениях. Просто другой. Из тех людей, у которых нет внутреннего представления о чужих границах, не потому что плохие, а потому что так выросли. Никто не объяснил. Или объясняли, но по-другому.
Хорошо это или плохо, понять с постели с температурой было трудно.
Когда выздоровела и вышла на кухню на четвёртый день, Катя сказала:
— Вера Степановна, выглядите лучше.
— Спасибо за бульон.
— А, ерунда.
Они стояли на кухне и пили чай. Молча, но без напряжения. Просто две женщины, которым пока не о чем говорить, но и воевать незачем.
Потом Катя спросила:
— Вера Степановна, а вы никогда не скучаете одна?
Вопрос был задан просто, без подтекста.
— Бывает. Но это другое одиночество. Своё.
— Не понимаю.
— Когда одна по своей воле, это отдых. Когда одна потому что некому позвонить, это уже другое. У меня первое.
— А нас вы хотите выпроводить поскорее?
Вера Степановна поставила чашку.
— Я хочу, чтобы у каждого был свой дом, Катя. У вас своя квартира. У меня моя. Тогда мы сможем друг другу радоваться, когда встречаемся.
— А сейчас не радуетесь?
— Сейчас я устала.
Катя кивнула. Первый раз за всё время Вера Степановна увидела в её лице что-то настоящее, не обиду, не расчёт, а что-то живое и немного растерянное.
Но живые моменты проходят быстро.
В феврале случилось то, что потом Вера Степановна называла про себя просто «вечер пятницы».
Пятница, вечер. Андрей уехал к другу на день рождения, предупредил, что вернётся поздно. Катя позвала двух подруг. Не спросила. Просто позвала.
Вера Степановна была дома. Она сидела в гостиной и смотрела передачу про природу, ту самую, которую любила давно, с тихим голосом и долгими кадрами про птиц.
Подруги пришли в семь. Шумные, с пакетами. Заняли гостиную. Телевизор переключили на что-то своё, не спросив.
Вера Степановна встала.
— Подождите, я смотрю передачу.
— Вера Степановна, мы уже нашли нормальный канал! — сказала одна из подруг весело, как будто это было всем на радость.
— Это мой телевизор.
— Ну мы же ненадолго.
Катя поставила на журнальный столик тарелку с едой. Прямо на скатерть. Без подставки.
— Катя, — сказала Вера Степановна.
— Что? — отозвалась Катя, не глядя.
— Под тарелку нужна подставка.
— Да мы осторожно.
— Катя.
— Вера Степановна, — сказала Катя, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то напряжённое, едва сдерживаемое, — вы не могли бы просто… ну, может, в комнату? Мы посидим, уйдут подруги, потом вы выйдете.
Тишина.
Одна из подруг перестала жевать.
— Ты предлагаешь мне уйти из моей гостиной? — спросила Вера Степановна.
— Ну просто чтобы мы могли нормально посидеть.
— Катя, — сказала Вера Степановна, — это моя квартира. Я здесь не в гостях.
— Я понимаю. Но мы же тоже живём здесь.
— Временно. На моих условиях. Условия ты знаешь.
Катя покраснела. Подруги смотрели в разные стороны.
— Хорошо, — сказала Катя. — Извините.
Вера Степановна вернулась в кресло. Попросила пульт. Ей отдали. Она переключила обратно на своих птиц.
Но смотреть не могла. Сидела и слышала, как рядом шепчутся, как Катя что-то говорит подругам вполголоса, как они деликатно молчат. Прошло полчаса. Подруги засобирались.
— Уже уходите? — спросила Катя.
— Ну, поздно уже.
— Да ничего не поздно, только начало девятого.
Ушли всё равно.
Когда дверь за ними закрылась, Катя прошла мимо гостиной в комнату, не сказав ни слова. Дверь закрыла тихо. Даже слишком тихо.
Вера Степановна сидела в тишине и смотрела, как по экрану летит какая-то птица над далёким океаном. Красивая птица. Ей было хорошо в этом небе, это видно.
Она выключила телевизор. Взяла блокнот.
«7 февраля. Гости без предупреждения. Двое. Тарелка на скатерти без подставки. Пятно не обнаружено, но след возможен — проверить утром. Попытка выставить меня из гостиной. Нарушение пунктов 3, 4».
Утром за завтраком они трое сидели за столом, и Вера Степановна сказала:
— Я смотрела скатерть. Пятна нет, так что по этому пункту претензий нет.
— Спасибо, — сказал Андрей.
— Но по другим пунктам нарушения зафиксированы. Я удерживаю три тысячи.
Катя подняла глаза.
— За что именно?
— Гости без предупреждения и попытка ограничить моё использование общих помещений. Это прямо нарушает пункты четыре и один дополнительный, который я называю «уважение».
— «Уважение» не было в регламенте.
— Было. Я вчера добавила.
Катя посмотрела на Андрея. Тот смотрел в свою чашку.
— Это произвол, — сказала Катя тихо.
— Это мой дом.
Три дня они почти не разговаривали. Вера Степановна ходила по своей квартире, делала своё, пила чай, читала, звонила подруге Тамаре и долго разговаривала о том о сём. Квартира была её, и она это чувствовала в каждом шаге, но внутри было что-то похожее на тяжесть.
Тамара спросила:
— Ну как они там?
— Живут, — ответила Вера Степановна.
— Тяжело?
— Бывает.
— Вера, ну ты терпи. Ради сына.
— Тамар, я не терплю. Я управляю ситуацией.
— Это одно и то же.
— Нет. Терпеть — это когда молчишь и копишь. А я молчу и записываю. Разница есть.
Тамара засмеялась.
На четвёртый день после «вечера пятницы» Катя снова попросила позвать подругу.
— Одну. И до девяти, как в регламенте.
— Хорошо, — сказала Вера Степановна.
Подруга пришла в семь, ушла в девять. Разговаривали в комнате Кати, тихо. Вера Степановна за это время сделала себе ужин, посмотрела новости и легла с книгой. Всё нормально.
Она даже подумала: вот, они учатся. Может, и правда дотянут до марта.
Но следующая неделя показала, что не дотянут.
Не потому что случился один большой скандал. Нет. Просто Катя стала делать маленькие вещи, каждая из которых по отдельности ничего не значила, а вместе составляла что-то цельное. Однажды передвинула Верино растение с подоконника на полку, потому что «так светлее было бы зеркалу». Другой раз съела последний йогурт из холодильника, тот самый, что Вера Степановна покупала себе на завтрак, не спросив. Потом оставила включённой плиту под пустым чайником.
Каждый раз было объяснение. Нечаянно. Не заметила. Думала, можно.
Вера Степановна не кричала. Но блокнот становился всё плотнее.
Однажды ночью, около часа, она проснулась от звука. Катя разговаривала по телефону. Не тихо. Не в комнате, а на кухне, хождение по кухне, смех, голос нормальный, не шёпот.
Вера Степановна полежала пять минут. Потом ещё пять. Потом встала, вышла на кухню.
— Катя.
Катя обернулась.
— Ой, вы не спите?
— Уже нет.
Пауза.
— Извини, — сказала Катя в трубку, — я перезвоню. — И убрала телефон. — Вера Степановна, ну это же важный разговор был.
— В час ночи?
— Ну подруга звонила, там ситуация.
— В час ночи, на кухне, громко. Катя, пункт второй.
— Я поняла.
— Я рада. Это будет стоить тысячу.
— Что?!
— Ночное нарушение тишины. Тысячу рублей.
— Это… — Катя замолчала, сглотнула. — Вера Степановна, это же тысяча рублей за один звонок.
— За один звонок, который разбудил меня в час ночи.
Катя смотрела на неё долго. Потом кивнула. Повернулась и ушла в комнату.
Вера Степановна вернулась к себе. Легла. Долго не могла уснуть не от злости, а от какого-то тягучего нехорошего чувства. Она была права. Она знала, что была права. Но правота не всегда приносит радость, иногда от неё только устаёшь.
На следующий день Андрей пришёл к ней вечером.
— Мам, можно поговорить?
— Садись.
Он сел на стул у кровати, как в детстве, когда болел и она сидела рядом.
— Катя говорит, что не может так больше.
— Как так?
— Под постоянным контролем. Говорит, чувствует себя… как на экзамене.
— Андрей, я не устраиваю экзаменов. Я прошу соблюдать договорённости.
— Я знаю. Но Катя… она по-другому устроена.
— Я вижу.
— Может, немного отпустить? Без записей?
Вера Степановна помолчала. Смотрела на сына. Сорок лет, а всё то же лицо, что в двадцать, только чуть больше морщин у глаз.
— Андрей, если я отпущу, что изменится?
— Может, она расслабится.
— Или начнёт делать то, что хочет. Потому что решит, что можно. Ты думаешь, что если я перестану записывать, она перестанет красить ванну ночью?
Он не ответил.
— Именно, — сказала Вера Степановна. — Регламент существует не потому что я вам не доверяю. А потому что без него вы оба расслабляетесь. Это просто факт.
— Мам…
— Андрей, у вас осталось меньше двух месяцев. До марта. Потом вы идёте в свою квартиру, и мы все забываем, что это вообще было. Неужели нельзя просто дотерпеть?
— Можно, — сказал он тихо.
— Ну вот.
Он ушёл. Вера Степановна сидела ещё долго. «Дотерпеть». Она сама только что сказала это слово, которое раньше произносила с недовольством.
Может, и она терпит тоже. Просто аккуратно.
В конце февраля всё сломалось окончательно. Не сразу. Сначала был один день, потом другой, и между ними произошло столько всего, что потом Вера Степановна с трудом восстанавливала последовательность.
Катя где-то достала новую краску для волос, вернее, набор для мелирования, специальный. Называлась «АльфаКолор», в синей упаковке. Такие вещи делать дома сложно, нужна помощь, и Катя позвала подругу прийти и помочь. Снова без предупреждения, снова вечером.
Вера Степановна открыла дверь и увидела знакомое лицо подруги с большим пакетом и бумажным пакетом, из которого торчала фольга.
— Добрый вечер, Вера Степановна!
— Добрый, — ответила она. — Катя, мы договаривались о предупреждении.
— Я же сказала утром! — крикнула Катя из комнаты.
— Ты сказала, что, возможно, зайдёт подруга. Это не предупреждение.
— Ну вот она зашла.
Вера Степановна молча пропустила гостью, закрыла дверь и пошла на кухню. Там слышала, как они устраиваются в ванной. Потом запах. Тот самый, резкий, химический. Специфический запах краски для волос и чего-то для мелирования, такое не выветривается за вечер.
Она открыла форточку на кухне. Потом прошла в прихожую и открыла там тоже.
Через час вышла проверить ванную. Дверь была приоткрыта. Она заглянула.
На полу сидела Катя, голова перемотана фольгой. Подруга стояла над ней. На полу, на ковричке, стояли баночки, миски, лежали инструменты. На борту ванны снова было тёмное пятно, на этот раз крупнее прежнего.
— Катя, — сказала Вера Степановна.
— Да?
— Ты помнишь, что было в прошлый раз? С ванной?
— Помню. Я аккуратно.
— Посмотри на борт.
Катя повернула голову, насколько могла.
— Я смою.
— Ты так говорила в прошлый раз.
— Вера Степановна, — вмешалась подруга мягко, — мы правда сейчас закончим и всё почистим.
— Я не к вам обращаюсь. Катя, это нарушение.
— Я поняла!
Последнее было сказано громко. Слишком громко для маленькой ванной комнаты. Это был не крик, но что-то в нём лопнуло, как резинка, которую долго тянули.
— Я устала! — сказала Катя, не двигаясь, с фольгой на голове. — Понимаете, я просто устала! Я живу как на иголках, каждое движение под наблюдением, за каждую ерунду удержание! Это не жизнь, это тюрьма!
— Это моя квартира, — сказала Вера Степановна. — В тюрьму никто тебя не звал.
— Нас позвали! Вы согласились!
— Я согласилась на условиях. Которые ты знала.
Подруга стояла, не двигаясь, глядя в сторону.
— Всё, — сказала Катя. — Всё. Андрей! — крикнула она.
Андрей вышел из комнаты.
— Мы уезжаем, — сказала Катя. — На этой неделе. Я не могу больше.
— Кать…
— Андрей, я не могу. Мы снимем что-нибудь. Подождём с ипотекой.
Вера Степановна стояла в дверях ванной и смотрела на сына. Он стоял посередине коридора, между ней и женой, и Вера Степановна вдруг подумала, что он всю жизнь стоит где-то посередине. С детства. Между ней и мужем, между работой и домом, между ней и Катей. Он всегда посередине. И никуда не двигается, ждёт, пока само решится.
— Андрей, — сказала она.
— Мам.
— Это ваше решение. Я не держу.
— Я знаю.
Он прошёл в комнату к Кате. Дверь закрылась. Подруга тихо, без слов, собрала свои баночки и вышла в прихожую одеваться.
— Извините, — сказала она Вере Степановне, почти шёпотом, уже у двери.
— Ничего, — ответила Вера Степановна. — Всего доброго.
Они уехали в четверг. Сложили вещи за два дня. Катя упаковывала молча, быстро, с тем выражением, когда человек занят делом, чтобы не думать. Андрей носил коробки, иногда заходил к матери и стоял немного, не говоря ничего.
В среду вечером он принёс ей чай, как раньше. Сели рядом.
— Мам, ты не злишься?
— Нет.
— Мы подвели тебя.
— Нет. Вы просто оказались другими, чем я думала. Это бывает.
— Я думал, что Катя… ну, что она постарается.
— Она старалась, Андрей. По-своему. Просто наши «по-своему» не совпали.
— Деньги. Ты вернёшь?
Вера Степановна встала, прошла к письменному столу, достала конверт. Пересчитала. Взяла из стопки несколько купюр, остаток положила обратно в конверт и отдала сыну.
— Здесь всё, кроме трёх тысяч двухсот. Это за эмаль, за нарушение тишины и за ночной звонок. Я же честно предупреждала: при нарушениях удерживаю.
Он взял конверт.
— Спасибо, мам.
— Три двести я потрачу на химчистку скатерти и новый чистящий порошок для ванны.
— Хорошо.
— Андрей.
— Да?
— Вы найдёте квартиру. Подождёте немного, найдёте. И будет хорошо. У вас своя жизнь, у меня своя.
Он сидел и смотрел в чашку.
— Я скучал по тебе, — сказал он вдруг. — Пока жил здесь, скучал. Странно, да?
— Нет. Рядом тоже можно скучать. Это зависит не от расстояния.
— Я буду звонить.
— Звони.
В четверг с утра они вынесли последние вещи. Катя прошла по квартире, проверяя, не забыли ли что. В комнате прибрались, на кухне тоже. В ванной Вера Степановна потом нашла новую губку, ещё в упаковке, оставленную у раковины. Может, забыла. Может, специально оставила. Этого она уже не узнает.
У двери Катя обернулась.
— Вера Степановна, я… ну, в общем. Извините, если что не так.
— Ничего, Катя. Удачи вам с квартирой.
Катя кивнула. Вышла.
Андрей задержался.
— Мам.
— Иди уже.
— Я позвоню в воскресенье.
— Хорошо.
— Ты не расстраивайся.
— Андрей, — сказала Вера Степановна и чуть наклонила голову, — я не расстраиваюсь. Честно. Ступай.
Он вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Вера Степановна постояла в прихожей. Тишина вернулась сразу, как будто никуда и не уходила, просто ждала. Тишина её квартиры, особенная, с мелким тиканьем часов в гостиной и шорохом трубы за стеной.
Она прошла в гостиную. Посмотрела на скатерть. Та лежала ровно, с васильками, немного примятая, но целая.
Взяла с полки книгу, которую не дочитала ещё в ноябре. Отметка стояла на сто двенадцатой странице.
Села в кресло.
За окном шёл февральский снег, редкий и сухой, такой бывает перед самым концом зимы, когда уже видно, что скоро перестанет, хотя ещё нет.
Она открыла книгу на сто двенадцатой странице.
Через час зазвонил телефон. Тамара.
— Ну как ты?
— Хорошо.
— Уехали?
— Уехали.
— И что?
— Тишина.
— Горюешь?
— Тамар, — сказала Вера Степановна и посмотрела в окно, где снег почти перестал, — нет. Не горюю. Мне хорошо.
— Странно это как-то. Всё-таки сын.
— Сын позвонит в воскресенье. И в следующее воскресенье. И мы будем рады друг другу, потому что каждый будет в своём доме.
— Ну и правильно, — сказала Тамара, не очень уверенно.
— Правильно, — согласилась Вера Степановна.
Они ещё поговорили немного, о том о сём. Потом Тамара сказала:
— А деньги-то вернула им?
— Почти все.
— Почти?
— Три тысячи двести себе оставила. На скатерть и ванну.
— Ой, Вера…
— Что?
— Всё-таки ты у нас… человек.
— А ты думала — нет?
Тамара засмеялась. Вера Степановна тоже засмеялась, немного, тихо.
Потом они попрощались.
Она положила телефон. Встала, прошла в ванную. Посмотрела на пятно на борту, тёмно-коричневое, некрупное, но заметное при определённом свете. Провела по нему пальцем. Пятно осталось пятном.
Пошла на кухню, поставила чайник. Пока он грелся, протёрла плиту. Потом конфорки. Поставила синюю чашку с золотым ободком на привычное место. Сделала чай, именно так, как любила: покрепче, с ложкой мёда и без сахара.
Вернулась в гостиное, в кресло, с чашкой и книгой.
Часы тикали. Снег за окном перестал совсем. Небо стало белым и спокойным, таким, что смотреть на него не больно.
Она отпила глоток. Открыла книгу. Нашла свою страницу.
Сто двенадцатая.
С этого места и продолжила.
