— Ты повесила шторы криво, — сказала мать, не успев снять пальто. Она стояла в прихожей, смотрела в сторону гостиной и качала головой. — Левая выше правой. Я ещё от двери вижу.
Галина не ответила. Она взяла у матери сумку, поставила в угол, пошла на кухню ставить чайник. Восемь утра. Мать приехала первой машиной из Брянска, пять часов в дороге, и первое, что заметила — шторы.
— Ты слышишь меня? — Тамара Ивановна прошла следом, остановилась у порога кухни. Ей было семьдесят четыре года, она носила тёмно-синий плащ, который покупала ещё при советской власти, и выглядела так, будто пришла проверять, а не переезжать.
— Слышу, мама.
— И что молчишь?
— Переправлю шторы, — сказала Галина.
Мать прошла в кухню, огляделась. Потрогала пальцем кафель над раковиной, посмотрела на холодильник, на полку с банками.
— Холодильник старый.
— Восемь лет. Работает нормально.
— Гудит. Я даже в прихожей слышала.
Галине было пятьдесят один год. Она работала бухгалтером в средней строительной компании, жила в трёхкомнатной квартире на Ленинградском проспекте в Туле вместе с мужем Сергеем. Детей у них не было. Это было отдельной темой, к которой мать подходила по-разному — иногда с упрёком, иногда как будто невзначай, иногда через третьих лиц, которые якобы спрашивали.
Сергей на работе. Он уехал в половине восьмого, и Галина была ему за это немного благодарна. Она думала, что мать сначала разберёт вещи, отдохнёт, поест, и уже потом начнётся. Но мать начала раньше.
— Чаю хочешь? — спросила Галина.
— Хочу. Только у тебя, небось, пакетики. Ты никогда нормально чай не заваривала.
— Пакетики, мама.
— Ну и ладно.
Они сели. Мать держала кружку двумя руками, смотрела в окно. За окном был двор, гаражи, тополь, который уже облетел. Ноябрь стоял серый и тихий.
— Комната моя где? — спросила мать.
— Третья, налево по коридору.
— Там солнце есть?
— Утром есть.
— Утром я и без солнца просыпаюсь. Мне бы днём.
Галина промолчала. Комната была та, которая была. Другой не имелось.
— Кровать мягкая?
— Средняя.
— У меня спина, ты знаешь.
— Знаю, мама.
Тамара Ивановна поставила кружку, подняла глаза на дочь.
— Ты чего такая деревянная? Я приехала, а ты как на похоронах стоишь.
Галина сложила руки на столе.
— Мама, ты приехала пять минут назад. За эти пять минут ты нашла кривые шторы, старый холодильник, плохой чай и не ту комнату. Я просто немного устала радоваться.
Мать смотрела на неё.
— Я правду говорю, или неправду?
— Правду.
— Ну вот. Я говорю правду, а ты обижаешься.
— Я не обижаюсь. Я устала.
Мать отвернулась к окну. Помолчала.
— Сергей-то когда придёт?
— Вечером.
— Он знает, что я переезжаю?
— Знает.
— И как он?
— Нормально, мама.
— «Нормально», — повторила Тамара Ивановна с интонацией, которую Галина знала с детства. Это была интонация человека, которому не говорят правду, и который это прекрасно понимает, но пока ещё готов сделать вид, что верит.
Первая неделя прошла как по учебнику. Мать нашла, что в ванной плохо проветривается, что Галина неправильно моет посуду, что у Сергея тяжёлая походка и он топает по ночам. Сергей действительно ходил ночью на кухню пить воду. Теперь он старался не шуметь, двигался на цыпочках по собственному коридору, и однажды утром сказал Галине вполголоса, что чувствует себя гостем в собственном доме.
Галина сказала, что понимает.
— Это надолго? — спросил он. Не грубо, но прямо.
— Не знаю, — ответила она честно.
Сергею было пятьдесят три года. Он был тихий, немногословный, работал инженером-проектировщиком. С тёщей у него никогда не было близости, но и открытого противостояния тоже. Они существовали в вежливом параллелизме. Пока тёща жила в Брянске, это работало. Теперь параллельные линии пересеклись, и Сергей, при всей своей выдержке, начинал это чувствовать.
На второй неделе Тамара Ивановна взялась за кухню. Она переставила банки, перевесила полотенца, переложила ложки в другой ящик. Галина обнаружила это в пятницу вечером, когда полезла за лопаткой и не нашла её на месте.
— Мама, зачем ты всё переставила?
— Так удобнее.
— Кому удобнее?
— Всем.
— Мне неудобно. Я двадцать лет знаю, где что лежит.
— Ну вот, — сказала мать, — двадцать лет всё лежит не там, и ты привыкла. Это не значит, что правильно.
Галина закрыла ящик. Открыла другой. Нашла лопатку.
— Мама, я прошу тебя не трогать мои вещи без спроса.
— Я помочь хотела.
— Я знаю. Но не надо.
Мать посмотрела на неё с таким выражением, будто дочь только что сказала что-то несправедливое.
— Я всю жизнь на тебя горбатилась, а ты мне «не надо».
Галина взяла сковородку и не ответила. Она давно научилась не отвечать на эту конкретную фразу, потому что любой ответ тянул за собой целую цепь воспоминаний, в которой Галина всегда оказывалась неблагодарной.
Через три недели после переезда Галина сказала мужу, что нужно поговорить. Они закрылись в спальне, мать была в своей комнате с телевизором.
— Серёж, я понимаю, что тебе тяжело.
— Мне нормально, — сказал он.
— Не ври.
Он помолчал.
— Она хороший человек, — сказал он наконец.
— Да.
— Просто с ней трудно.
— Да.
— Ты сама как?
Галина посмотрела в потолок. За стеной работал телевизор, шли какие-то новости, голос диктора был ровный и уверенный.
— Я каждое утро просыпаюсь и думаю: что сегодня не так. Не «что будет хорошего», а «что не так». Понимаешь? Она ещё ничего не сказала, а я уже жду.
Сергей кивнул.
— Это так было всегда? С детства?
— Всегда.
Он взял её за руку. Просто взял и подержал немного. Он вообще был человек без лишних слов, Сергей. Галина это в нём ценила.
На следующий день она пришла к матери в комнату. Тамара Ивановна сидела у окна с каким-то журналом. Журнал был про огород, хотя никакого огорода у неё теперь не было.
— Мама, мне нужно тебе кое-что сказать.
Мать подняла голову.
— Говори.
— Я рада, что ты здесь. Честно. Мне не всё равно, как ты живёшь. Но у нас есть правила в этом доме, и я прошу их соблюдать. Не переставлять вещи без спроса. Не говорить плохо о Сергее, пусть даже намёками. Не поднимать тему детей. Если что-то не нравится, сначала поговори со мной, не с соседями по телефону и не с тётей Валей в Брянске.
Мать слушала с закрытым лицом.
— И что будет, если я не соглашусь? — спросила она тихо. Не грубо, а именно тихо, что было хуже.
— Тогда мы будем искать другой вариант. Есть хорошие дома для пожилых людей, там уход, врачи, компания.
Пауза была долгой.
— Значит, дом престарелых, — сказала Тамара Ивановна.
— Я не угрожаю тебе. Я говорю, что есть варианты. Я выбираю тот, чтобы мы жили вместе. Но для этого нужно уважение с обеих сторон.
Мать посмотрела в окно. На тот же двор, на тот же тополь.
— Я тебя уважаю.
— Я знаю, что ты так думаешь. Но иногда это не так выглядит.
— Я говорю правду. Это не неуважение.
— Мама, когда ты говоришь правду каждые пять минут, это уже не правда. Это привычка.
Мать промолчала. Галина встала.
— Я суп сварила. Иди обедать.
Тамара Ивановна не ответила, но через десять минут пришла на кухню. Села. Взяла ложку. Поела молча, что само по себе было событием.
Декабрь принёс снег и Новый год. Галина позвала гостей — подругу Нину с мужем и соседей снизу Петровых, с которыми дружили давно. Застолье было праздничное, Галина напекла пирогов, поставила на стол то, что умела. Тамара Ивановна надела своё лучшее платье, тёмно-бордовое, с брошью.
За столом она была другой. Галина смотрела и думала, что вот это и есть самое странное в матери — её умение переключаться. При людях Тамара Ивановна рассказывала, какая у неё дочь умная, как хорошо устроилась, какие пироги печёт. Нина слушала и улыбалась, поглядывала на Галину с теплом.
— Галочка у меня всегда была самостоятельная, — говорила мать. — Я никогда не навязывалась. Она своим умом жила.
Галина разливала чай и думала о том, как много в этой фразе неправды. Не злобной неправды, а той особой материнской неправды, которая сама себе верит.
— Тамара Ивановна, вам у дочери нравится? — спросил Петров-старший.
— Хорошо живут, — сказала мать. — Квартира просторная. Правда, шторы немного криво висят, но это мелочь.
Все засмеялись. Галина тоже засмеялась. Нина подмигнула ей.
После того как гости ушли, Галина убирала со стола. Мать помогала, складывала тарелки.
— Нина твоя стареет, — сказала мать.
— Нам всем не двадцать лет.
— Я не про возраст. Она так располнела. У неё что, проблемы?
— Мама.
— Что «мама»? Я беспокоюсь. Она же твоя подруга.
— Нина в полном порядке. Оставь её.
— Ты всегда так, — сказала мать. — Я замечаю, а ты говоришь «оставь». Будто я враг.
— Ты не враг. Ты просто только что хвалила меня при гостях, а теперь, полчаса спустя, снова видишь всё плохое.
Тамара Ивановна остановилась с тарелкой в руках.
— Я хвалила тебя неискренне, что ли, по-твоему?
Галина посмотрела на неё прямо.
— Я не знаю, мама. Иногда я правда не знаю.
Мать поставила тарелку. Что-то в её лице изменилось, но она не сказала ничего больше. Ушла к себе.
Галина домыла посуду одна. Кухня была тихой, пахло ванилью от пирогов. Где-то за стеной Сергей смотрел телевизор. Всё было как всегда, и от этого «как всегда» у неё было чувство, что она идёт по одному и тому же кругу уже тридцать лет.
Она думала про отца. Отец, Василий Петрович, умер восемь лет назад. Он был тихим человеком, любил рыбалку, умел молчать так, что рядом с ним было спокойно. Мать пилила его всю жизнь, это было нормой, фоном, воздухом в их доме. Он не спорил. Уходил в гараж, приходил, садился с газетой. Галина помнила, как однажды, лет в четырнадцать, спросила у него — пап, почему ты не скажешь ей что-нибудь? Он посмотрел на неё с мягкой усталостью и ответил, что некоторые люди говорят, потому что им больно внутри, и ругаться с ними бесполезно.
Тогда она не поняла. Сейчас, в пятьдесят один год, стоя у раковины, она думала, что отец был умнее, чем она давала себе признать.
Гроза разразилась в феврале. Галина пришла с работы, уставшая, с головной болью. На столе стоял холодный ужин, мать сидела у телевизора. Это было нормально, они договорились, что каждый сам себе. Но рядом с тарелкой лежала записка. Галина взяла её, развернула. Мать писала старым почерком, с нажимом: «Позвонила Людмила Аркадьевна. Сказала, что твой Сергей у них в компании давно уже не на хорошем счету. Ты знаешь об этом?»
Галина стояла с запиской в руке. Людмила Аркадьевна была соседкой матери в Брянске, пенсионерка, у которой полжизни уходило на чужие дела.
Она пошла в комнату к матери.
— Мама, что это такое?
Мать посмотрела на записку.
— Я тебя предупреждаю. Лучше знать.
— Откуда Людмила Аркадьевна знает про работу Сергея?
— Её племянник там работал раньше. Люди говорят.
— Люди говорят, — повторила Галина. — Мама, мы с тобой договаривались. Ты помнишь?
— Я помню. Но молчать, когда я что-то знаю, — это неправильно.
— Ты ничего не знаешь! Ты пересказываешь сплетни от соседки, которая скучает!
— Не кричи.
— Я не кричу. — Галина понизила голос. — Я прошу тебя один раз и последний раз. Сергей — мой муж. Мы с ним двадцать два года вместе. Ты либо уважаешь это, либо мы говорим про другой вариант. Я не пугаю. Я устала пугать и не делать.
Тамара Ивановна смотрела на неё.
— Ты выгонишь меня?
— Я найду тебе хорошее место.
— Это одно и то же.
— Мама, это не одно и то же. Это разные вещи.
Мать отвернулась к телевизору. По телевизору шёл какой-то фильм, немолодая женщина что-то говорила мужчине, оба были расстроены.
— Хорошо, — сказала мать наконец.
— Что «хорошо»?
— Хорошо. Больше не буду.
Галина вышла. Съела холодный ужин на кухне, потому что разогревать не было сил. Потом позвонила Нине.
— Как ты? — спросила Нина сразу.
— Не очень, — сказала Галина.
— Расскажи.
И она рассказала. Не всё, только часть. Про записку, про Людмилу Аркадьевну, про разговор. Нина слушала.
— Ты молодец, — сказала Нина потом.
— Я не молодец. Я просто больше не могу по-другому.
— Это и называется молодец, Галь.
После этого разговора что-то немного сдвинулось. Мать стала тише. Не добрее — именно тише. Галина замечала, что та начинает что-то говорить и останавливается. Иногда это выглядело как внутренняя борьба, иногда просто как усталость. Однажды мать начала: «Твои занавески в ванной надо бы…» — и замолчала на середине.
— Что надо? — спросила Галина.
— Ничего. Всё нормально.
Галина посмотрела на неё с удивлением.
Но полностью тишина не наступала. Она никогда не наступала надолго. В марте мать снова задела больное. Они разговаривали про знакомую, у которой родился внук, и мать сказала — как будто мимоходом, как будто просто в воздух — что некоторые всё же успевают, даже в сорок пять.
Галина положила вилку.
— Мама, ты сейчас про что?
— Ни про что. Просто говорю.
— Нет. Ты говоришь про меня и Сергея.
— Я ничего такого не говорила.
— Ты намекаешь. Ты всегда намекаешь, когда не говоришь прямо.
Мать подняла брови.
— Я просто сказала про Клавину дочку.
— Мама! — Галина встала. — Хватит. Хватит делать вид, что ты не понимаешь, что говоришь. Нет у нас детей. Не будет. Это наше с Сергеем дело, и оно закрыто. Навсегда закрыто, ты понимаешь?
Мать смотрела на неё снизу вверх.
— Ты сейчас как сумасшедшая выглядишь.
— Может быть! — Галина слышала, что голос у неё не очень ровный. — Может быть, именно так я и выгляжу. Тридцать лет ты говоришь мне, что не так. Тридцать лет! С детства. Я не так хожу, не так сижу, не тех мужчин выбираю — хорошо, что Сергея выбрала, хотя ты и его нашла к чему придраться, — не так работаю, не так живу. Ты хоть раз сказала мне, что я что-то сделала хорошо?
В кухне было тихо.
— Ты умеешь шить, — сказала мать.
— Что?
— Шить. Ты хорошо шьёшь. Я говорила.
— Когда ты это говорила?
Мать молчала.
— Вот именно, — сказала Галина тихо. — Папа говорил. Папа говорил — Галка, ты молодец, у тебя получилось, ты умница. А ты молчала. Ты при нём молчала, и сейчас молчишь. И я не знаю, мама, это потому что тебе правда нечего сказать, или потому что ты не умеешь.
Мать смотрела на скатерть.
— Папа твой был добрый, — сказала она наконец.
— Да.
— Слишком добрый.
— Это плохо?
— Это удобно для других. — Мать подняла глаза. — Я не умею так. Меня так не учили.
— Я знаю, что не учили. Но ведь ты взрослый человек. Ты сама можешь решить, как быть.
Тамара Ивановна встала, забрала свою тарелку, понесла к раковине. Это был её способ закончить разговор.
Галина сидела одна. Злость уходила медленно, как вода из ванны — она чувствовала каждый её уровень.
Она думала про отца. Про то, что мать пилила его всю жизнь, и что он никогда не ответил по-настоящему. Она думала, что он, наверное, был несчастен, хотя никогда этого не показывал. Она думала, что мать была несчастна тоже, по-своему, и что несчастье у них в семье было разного сорта — отцовское молчало, материнское говорило. И что она, Галина, выросла между ними, научилась слышать оба, и что это не самое плохое умение, хотя и дорого обошлось.
Ночь произошла в конце марта. Галина проснулась от звука на кухне. Было около трёх. Она лежала, прислушивалась — может, Сергей за водой. Но Сергей спал рядом. Она встала.
На кухне горел маленький свет над плитой. Мать сидела за столом в халате, перед ней стоял стакан воды. Она не пила. Просто сидела, смотрела в стол.
— Мама?
Тамара Ивановна подняла голову. Вид у неё был растерянный, что было совсем на неё не похоже.
— Иди спать, — сказала она. — Я тут посижу.
— Что случилось?
— Ничего. Приснилось что-то.
Галина села напротив. Мать была бледная, руки держала на столе, пальцы сложены, как будто она за что-то держится.
— Что приснилось?
— Неважно.
— Мама.
Долгое молчание. За окном было темно, ветер немного, ветки задевали стекло.
— Мать мне приснилась, — сказала Тамара Ивановна наконец.
Галина смотрела на неё. Бабушка Таня умерла давно, Галина её почти не помнила.
— Ты была с ней близко?
Мать усмехнулась. Невесело.
— Близко. — Она помолчала. — Она меня ни разу в жизни не похвалила. Ни разу. Слабость это было, по её понятиям. Похвала — это баловство, баловство делает человека слабым. Так говорила.
Галина сидела тихо.
— Нас было четверо детей, — продолжала мать. — Жили бедно, сама понимаешь, когда это было. Мать работала, отец работал, и всё равно не хватало. Она не злая была. Просто… — Тамара Ивановна покрутила стакан на столе. — Просто не умела иначе. Кто её учил? Её мать точно так же. И та — свою мать.
— Ты никогда мне этого не рассказывала.
— А что рассказывать? Жили, как жили.
— Всё равно.
Мать посмотрела на неё.
— Я думала, если буду говорить тебе правду, ты станешь крепче. Что ты не будешь слюнтяем. Что когда придётся трудно — выдержишь. Я делала тебя, как сталь делают. Через закалку.
Галина смотрела на мать. На её руки, на морщины, на то, как та сидит — прямо, даже сейчас прямо, хотя ей семьдесят четыре и три ночи.
— Мама, я и так крепкая. Я бы и без этого была крепкой.
— Ты думаешь.
— Нет. Я знаю.
— Ты не знаешь, какой бы ты была. — Мать снова посмотрела в стол. — Никто не знает, каким бы он был, если бы его иначе растили.
— Это правда, — согласилась Галина. — Но я знаю, чем это обошлось.
— Знаешь?
— Я тридцать лет жду, когда ты скажешь, что я что-то сделала хорошо. Просто так, без «но». Без «только вот…» после. Просто — хорошо, и всё. Вот чем обошлось.
Мать не ответила.
Они сидели так долго. Ветер стих. Холодильник негромко гудел. Потом Тамара Ивановна встала, поставила стакан у раковины.
— Иди спать, — сказала она снова. — Поздно.
— Ты как?
— Нормально. Приснилось и приснилось.
Галина встала. У двери обернулась.
— Мама, она тебя обнимала хоть когда-нибудь?
Тамара Ивановна стояла спиной.
— Когда маленькая была. — Пауза. — Потом некогда стало.
Галина ушла спать. Лежала, смотрела в потолок. Сергей спал рядом, дышал ровно. Она думала о том, что этот ночной разговор был первым честным разговором с матерью за всю её жизнь. Не скандалом, не объяснением, не претензией. Просто — разговором. И что это очень мало и очень много одновременно.
Апрель пришёл с теплом, и что-то в доме стало чуть легче. Не радостным, нет. Просто легче — как будто кто-то убрал часть груза, но не весь, и оставшееся всё равно давит, только уже привычно.
Мать продолжала замечать всё подряд. Это никуда не делось. Но теперь иногда — не всегда, именно иногда — она останавливала себя на полуслове и говорила что-то вроде: «Ну и ладно, не моё дело». Или один раз Галина увидела, как мать посмотрела на перестановку посуды в ящике и просто закрыла ящик, не сказав ничего.
Галина заметила это и не сказала вслух, потому что понимала — если сказать, мать либо смутится, либо объяснит это как-то иначе. Некоторые вещи лучше просто принять молча.
Сергей однажды сказал, что теща стала вроде как немного… проще. Он именно так и сформулировал — «проще». Галина спросила, что он имеет в виду. Он сказал, что раньше она смотрела на него как на мебель не той марки, а теперь иногда спрашивает про работу. По-настоящему спрашивает, не для видимости.
В мае Галина пекла пирог. Просто так, в воскресенье, с яблоками — рецепт был от отцовской тётки, написанный от руки в старой тетрадке. Мать зашла на кухню, понюхала воздух.
— Пирог?
— Яблочный.
Мать села у стола. Смотрела, как Галина работает. Не говорила ничего. Это само по себе было необычно.
Когда пирог был готов, Галина поставила его на стол, разрезала. Мать взяла кусок. Попробовала.
Молчание длилось секунды три.
— Вкусно, — сказала мать.
— Спасибо.
— Это тётки Зины рецепт?
— Её. Нашла в тетрадке.
Мать смотрела на свой кусок.
— Ты хорошая, — сказала она.
Галина подняла голову.
— Что?
— Хорошая, говорю. — Мать не смотрела на неё, смотрела на стол. — Пирог хороший, и ты хорошая. — Пауза. — Ты в отца пошла. Сердцем. Он добрый был, и ты добрая. Я при нём не очень-то… не ценила это. Думала — слабость. А теперь думаю — может, и нет.
Галина ничего не сказала. Она не знала, что сказать. Это было первый раз — просто так, без повода, без «но». Просто — хорошая.
Она смотрела на мать. На её руки с пирогом, на прямую спину, на седые волосы, аккуратно зачёсанные. Эта женщина была её матерью семьдесят четыре года и своей собственной матерью тоже семьдесят четыре года. Она несла это всю жизнь — и своё детство, и своё одиночество внутри семьи, и своё неумение, которое сама считала правильностью.
— Ещё кусок? — спросила Галина.
— Давай, — сказала мать.
Лето прошло тихо. Осень тоже. Тамара Ивановна начала кашлять в октябре — говорила, что продуло, что пройдёт. Галина вызвала врача. Врач сказал, что у пожилых людей так бывает, прописал что-то, сказал наблюдать. Мать наблюдаться не любила, не привыкла, считала, что всё само.
Она сдала в ноябре. Быстро, без долгого предупреждения. Просто однажды утром не встала к завтраку, и это было не так, как обычно не встала. Галина позвонила в скорую. Потом были больница, анализы, разговор с врачом. Сердце, сказал врач. В её возрасте — вот так бывает.
Мать пролежала в больнице три недели. Галина ездила каждый день. Мать лежала в палате, смотрела в потолок или в окно, была тихая. Один раз сказала Галине, что та зря тратит время на дорогу.
— Мне не жалко, — сказала Галина.
— Всё равно зря.
— Мама, перестань.
— Нет, правда. У тебя работа, Сергей, дом. Зачем каждый день?
— Потому что хочу.
Мать помолчала.
— Хорошо, — сказала она тихо.
Галина привезла её домой в конце ноября. Мать была слабее, чем раньше. Ходила медленнее, рано ложилась. Иногда спала днём, что раньше считала позором.
Однажды вечером, уже в декабре, Галина зашла к ней в комнату. Мать лежала, но не спала. Смотрела на фотографию, которую поставила на тумбочку — чёрно-белая, молодые люди, незнакомые Галине лица.
— Кто это? — спросила Галина.
— Мама с папой. Молодые ещё.
— Я не знала, что у тебя есть такая.
— Была всегда. В Брянске держала. — Мать посмотрела на неё. — Они вместе прожили сорок лет. Дрались часто, но вместе.
— Как папина семья.
— Все так жили.
Галина присела на край кровати.
— Мама, ты была счастлива?
Тамара Ивановна подумала. Не отмахнулась, не обиделась, просто подумала по-настоящему.
— Не знаю, что это такое, — сказала она наконец. — Счастье. Я жила. Растила тебя. Работала. Потом папа твой умер. Потом одна. Я не думала о счастье — некогда было думать.
— А если бы было когда?
Мать снова помолчала.
— Может, была бы другой. — Она посмотрела на фотографию. — Может, и ты бы другой выросла. Лучше.
— Мама, я выросла нормально.
— Знаю, — сказала мать. Просто, без комментария. — Знаю.
Она ушла в январе. Тихо, ночью, в своей кровати. Галина нашла её утром. Мать лежала спокойно, руки сложены, лицо без напряжения — первый раз за всё время, что Галина её знала, без напряжения.
Потом были дни, которые надо было прожить — всё оформить, разобрать вещи, позвонить людям. Галина делала всё механически, Сергей был рядом, Нина приехала на два дня. Галина держалась. Она умела держаться.
Вещей у матери было немного. Одежда, несколько книг, журналы про огород. Шкатулка с серёжками. И коробка с фотографиями — большая картонная коробка, перевязанная верёвкой.
Галина открыла её в воскресенье вечером. Сергей был в гостиной, Галина сидела одна на полу в материнской комнате, перебирала карточки.
Вот мать молодая — лет двадцать, наверное, смеётся, запрокинув голову, волосы распущены. Галина никогда не видела её такой. Вот отец — молодой, незнакомый, с усами, которых у него потом никогда не было. Вот они вместе, в каком-то парке. Вот маленькая девочка — года три, наверное, в белом платьице, с бантом. Галина перевернула карточку. На обратной стороне чужим почерком написано: «Томочка, 1952».
Томочка.
Галина держала карточку в руках. Смотрела на трёхлетнюю девочку в белом платьице, которая смотрела в объектив серьёзно, с достоинством, будто уже тогда знала, что расслабляться нельзя.
За стеной Сергей переключал каналы. Где-то внизу хлопнула чья-то дверь. Тополь за окном стоял чёрный и голый.
Галина думала, что вот эта девочка прожила семьдесят четыре года. Никогда никому не говорила «я боюсь» или «мне одиноко». Держалась всю жизнь, как учили. Умерла тихо, не жалуясь, что тоже было в её духе.
И что она, Галина, всю жизнь на неё злилась. Злилась заслуженно, злилась справедливо. И любила тоже, хотя называть это вслух не умела, потому что этому тоже не учат само собой, это берётся откуда-то из воздуха, из детства, из тех самых объятий, которых было мало или не было совсем.
Ей было тоскливо. Не так, как бывает в плохой день. А так, как бывает, когда понимаешь, что больше никогда не услышишь чей-то голос. Пусть этот голос говорил не то и не так. Пусть он раздражал. Пусть она так часто хотела, чтобы он замолчал. Теперь он молчал, и в этой тишине было что-то, чего она не ожидала.
Телефон зазвонил. Нина.
Галина взяла трубку.
— Как ты? — спросила Нина.
— Разбираю вещи.
— Одна?
— Сергей в гостиной. Нин, я тут фотографию нашла. Мама маленькая. Года три ей.
— Красивая?
— Серьёзная. Смешная. — Галина помолчала. — Она меня сегодня достаёт.
— Кто?
— Мама. Мыслями достаёт. Я разбираю, а она как будто рядом стоит и комментирует. «Эту блузку выбрось, она старая». «Этот журнал оставь, там хороший рецепт варенья».
Нина засмеялась — тихо, понимающе.
— Это надолго, Галь.
— Я знаю. — Галина ещё раз посмотрела на карточку. — Знаешь, я думаю, что она меня любила. По-своему. Криво. Через закалку, как она говорила. Но любила.
— Конечно, любила.
— Это не «конечно». Это я сейчас дошла. Пятьдесят один год дошла.
— Некоторые и в семьдесят не доходят.
Галина поставила карточку обратно в коробку. Закрыла. Огляделась по комнате.
— Нин, у неё тут журналы про огород. Три года скопилось. Что с ними делать?
— Выбрось.
— Рука не поднимается.
— Тогда оставь пока. Потом поднимется.
— Наверное.
— Иди к Серёже, Галь. Хватит одной сидеть.
— Сейчас, — сказала Галина. — Нин, она один раз назвала меня хорошей. В мае. Пирог я пекла. Просто так сказала — хорошая, и всё.
— Помню, ты рассказывала.
— Я каждый день вспоминаю это. Странно, да?
— Не странно. Совсем не странно.
Они помолчали немного — вдвоём, через телефон, через расстояние.
— Ладно, — сказала Галина. — Пойду.
— Иди.
— Нин.
— Что?
— Ничего. Спасибо, что позвонила.
