— Нина, ты пойми, мы не враги, — сказал Антон, и голос у него был такой, как будто он объяснял что-то очень простое очень непонятливому человеку. — Просто квартира куплена в браке. Это факт.
Нина Сергеевна Воронова стояла у окна и смотрела на двор. Там качалась старая яблоня, которую она сама посадила двенадцать лет назад, когда они только въехали. Маленький саженец, который она привезла из деревни в полиэтиленовом пакете.
— В браке, — повторила она негромко.
— Ну да. Значит, по закону половина моя.
Нина повернулась. Антону было пятьдесят два года, он был аккуратно причёсан, в той самой серой рубашке, которую она ему купила на день рождения три года назад. Он стоял посреди её кухни и говорил о половине её квартиры так спокойно, как говорят о погоде.
— Ты помнишь, на какие деньги куплена эта квартира? — спросила Нина.
— Деньги были разные.
— Антоша. Я продала бабушкин дом. Все деньги были мои. Ты тогда сам сказал: Нина, это твои деньги, решай.
— Я не помню, чтобы так говорил.
Нина почувствовала что-то тупое и тяжёлое под рёбрами. Не злость даже. Что-то другое.
— Хорошо, — сказала она. — Иди.
— Нина, это не личное. Это просто закон.
— Я сказала: иди.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо, почти деликатно. И Нина осталась одна в кухне, где пахло кофе и чем-то горьковатым, чему она не могла подобрать названия.
Ей было пятьдесят восемь лет. Двадцать три года она прожила с Антоном Вороновым. И всё это время рядом была Валентина Павловна, его мать. Сначала в соседнем доме. Потом в соседнем квартале. Всегда рядом.
Нина налила себе воды, выпила стакан до дна и пошла в комнату. Там, на диване, лежала кошка Муся, рыжая и совершенно равнодушная ко всему происходящему. Нина села рядом и положила руку на тёплый кошачий бок.
За окном качалась яблоня.
Развод они начали оформлять в феврале. Нина подала заявление сама, потому что ждать больше не могла и не хотела. После того как осенью выяснилось, что Антон уже полгода переводил деньги матери, не говоря ей ни слова, что-то в ней окончательно сломалось. Не от денег. От того, как он смотрел, когда она спрашивала. Спокойно. Чуть скучающе.
Они не кричали. Они вообще почти не разговаривали последние два года. Антон жил как бы рядом: приходил, уходил, ел, смотрел телевизор. Но настоящего его рядом не было уже давно. Нина это понимала постепенно, как понимают, что зрение стало хуже. Не в один момент. Просто однажды замечаешь, что давно уже не видишь.
Заявление на развод она подала в пятницу. В понедельник ей позвонила Валентина Павловна.
— Нина, нам нужно поговорить, — сказал голос в трубке. Твёрдый, чёткий. Такой же, как двадцать три года назад.
— О чём, Валентина Павловна?
— О квартире. О том, что ты собираешься делать с нашим мальчиком.
«Нашим мальчиком». Антону было пятьдесят два года.
— Мне не о чем с вами говорить по этому поводу, — сказала Нина.
— Нина, я всегда к тебе хорошо относилась.
Это было неправдой, но Нина не стала спорить. Она просто попрощалась и положила трубку. Потом сидела и думала, что «хорошо относилась» — это, видимо, означало те двадцать лет, когда Валентина Павловна приходила к ним без звонка, переставляла вещи в их кухне, решала, где Антон будет встречать Новый год и почему Нина готовит борщ неправильно.
Подруга Нины, Галина Ивановна, работала бухгалтером в небольшой фирме, жила в соседнем доме и знала Нину тридцать лет. Она пришла в тот же вечер, принесла пирог с яблоками и сразу спросила:
— Ну и что она хотела?
— Квартиру, — сказала Нина просто.
Галина поставила пирог на стол, посмотрела на Нину внимательно и спросила:
— Ты к адвокату ходила?
— Нет ещё.
— Нина. Иди. Завтра же.
— Галь, я понимаю, что надо. Просто сил нет никаких.
— Понимаю. Но сначала — адвокат. Потом отдыхать.
Нина записалась к адвокату через два дня. Её звали Ирина Михайловна Сазонова, ей было около сорока пяти, она принимала в небольшом офисе на втором этаже, где пахло кофе и бумагой. На столе у неё стоял маленький кактус в горшке с надписью «Выживет».
— Расскажите всё с самого начала, — сказала Ирина Михайловна и открыла блокнот.
Нина рассказала. Про бабушкин дом в Рязанской области, который она продала в 2012 году. Про то, что наследство было только её, документы все сохранились. Про то, как они с Антоном выбирали эту квартиру, как она платила, как он стоял рядом и кивал. Про то, что квартира при оформлении стала совместной собственностью, потому что они были в браке и она не думала тогда, что это может иметь значение.
Ирина Михайловна слушала, иногда кивала, что-то писала.
— Документы о происхождении денег у вас есть?
— Есть. Договор купли-продажи бабушкиного дома, выписки со счёта. Я всё нашла.
— Это хорошо. Это важно. Но при разделе имущества суд учитывает много факторов. То, что деньги личные, важно, но не всегда достаточно. Особенно если другая сторона будет настаивать на том, что были вложены общие средства.
— Он не вкладывал ничего. Он тогда почти не работал.
— Это тоже нужно будет доказывать. У вас есть доказательства его доходов за тот период?
Нина подумала.
— Наверное, можно найти. Справки, выписки.
— Собирайте всё, что найдёте.
Они говорили ещё минут сорок. Ирина Михайловна объясняла спокойно и без лишних слов, что раздел имущества при разводе — это процесс небыстрый, что другая сторона уже, скорее всего, тоже с адвокатом, что нужно готовиться к суду и не рассчитывать на быстрое решение.
Нина слушала и чувствовала, как что-то внутри потихоньку сжимается. Не от страха. От усталости. От того, что вся эта история, которая должна была закончиться, превращалась в долгий и трудный путь.
— Одно хочу сказать вам сразу, — добавила Ирина Михайловна под конец, закрывая блокнот. — Перед судом обязательно поднимите все старые документы. Брачный договор, если он был. Любые соглашения, расписки, всё, что касается имущества. Иногда люди забывают о бумагах, которые меняют всё.
Нина кивнула, не особо вникая в последнюю фразу. Какой брачный договор? У них никогда не было никакого брачного договора.
Домой она вернулась к шести вечера. Галина уже ждала её на лавочке у подъезда.
— Ну как?
— Сложно будет, — сказала Нина. — Но не безнадёжно. Надо собирать документы.
— Где они у тебя?
— Часть в папке в шкафу. Часть, наверное, в том ящике, который я давно не открывала.
— Завтра займёмся, — решила Галина.
На следующий день они вдвоём разобрали шкаф в большой комнате. Нина не открывала его нижний ящик, наверное, лет пять. Там лежали старые фотографии, письма, квитанции, какие-то бумаги с советскими печатями, загранпаспорт с истёкшим сроком и несколько конвертов, перевязанных бечёвкой.
— Это что? — спросила Галина, показывая на конверты.
— Не знаю. Что-то старое.
Они разбирали долго. Галина складывала нужное в одну сторону, ненужное в другую. Нина смотрела на фотографии и старалась не думать о том, что на каждой второй они с Антоном.
В одном из конвертов, перевязанных бечёвкой, лежали документы. Нина развязала, вытащила. Какая-то старая квитанция. Письмо от двоюродной сестры, написанное от руки. И ещё один лист, сложенный пополам, плотный, с печатью нотариуса.
Нина развернула его.
Прочитала первую строчку. Потом вторую.
— Галь, — сказала она.
— Что?
Нина не ответила. Она дочитала до конца, потом начала снова, сначала, медленно, каждое слово.
— Нина, ты чего? — Галина наклонилась к ней. — Что там?
— Это брачный договор, — сказала Нина и услышала собственный голос как будто издалека.
Галина взяла бумагу, пробежала глазами.
— Когда это подписано?
— Две тысячи восемнадцатый год, — прочитала Нина. — Март.
— И что там написано?
— Там написано, что квартира на Ленинской, двенадцать, переходит в мою единоличную собственность. Полностью. Независимо от того, что будет дальше.
Они обе молчали. За окном гудели машины. Муся прыгнула с дивана, потёрлась об Нинины ноги и ушла на кухню.
Нина 2018 год помнила плохо. Тот год был тяжёлым, у неё тогда болела мама, и она часто ездила к ней в Тулу. Антон в тот период был весь в своих делах, что-то происходило, он нервничал, не спал, звонил кому-то подолгу, закрывшись в комнате. Она спрашивала: что случилось? Он говорил: ничего, рабочие вопросы.
Потом, через несколько месяцев, он сказал ей как бы между делом: помнишь, я подписывал какие-то бумаги у нотариуса? Мама настояла, что-то там с квартирой нужно было переоформить. Ты тогда тоже подписала.
— Я? — удивилась она тогда.
— Ну да, ты же была, ты не помнишь?
Она не помнила. Тот период вообще плохо помнился. Мама болела, Нина ездила туда-сюда, голова была занята другим. Наверное, правда подписала что-то, не особо вникая.
Теперь она смотрела на этот лист и понимала, что подписала.
— Нина, — сказала Галина медленно. — Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— Это меняет всё.
— Я понимаю.
— Завтра же к адвокату. С этой бумагой.
Нина бережно сложила документ обратно. Положила в папку. Папку поставила на стол. И вдруг почувствовала что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то более сложное и тихое.
Она вспомнила 2018 год. Постепенно, фрагментами, как складывается картинка из кусочков. Антон тогда ввязался в какое-то дело с партнёром, взял деньги, что-то пошло не так. Долги. Потом разговоры о том, что могут описать имущество. Она помнила, что Валентина Павловна приехала тогда неожиданно, прямо утром, взволнованная, и они с Антоном долго говорили на кухне, а Нина сидела в комнате с мамой по телефону.
Потом Валентина Павловна вошла к ней и сказала что-то вроде: Нина, нужно срочно кое-что подписать, это для защиты квартиры, чтобы её не трогали. Нина, рассеянная, думающая о маме, кивнула. Куда-то поехала. Что-то подписала у нотариуса. Запомнила только, что нотариус была женщина с короткой стрижкой, и что в кабинете пахло свежей краской.
Валентина Павловна тогда всё придумала сама. Она же и побеспокоилась оформить по-настоящему. Чтобы квартиру не забрали за долги Антона. Это была её идея: перевести жильё на невестку, чтобы оно стало чисто Нининым и кредиторы не могли его тронуть. Временно, конечно. На время, пока не уляжется.
Но время прошло, всё улеглось, и никто не вернулся к этому разговору. Антон, видимо, забыл. Или не придал значения. Или решил, что это мелочи. Валентина Павловна тоже, похоже, забыла. А документ лежал в конверте, перевязанном бечёвкой, в нижнем ящике шкафа.
Ирина Михайловна, когда Нина принесла ей брачный договор, взяла его двумя руками, прочитала внимательно, потом ещё раз и только потом подняла глаза.
— Это нотариально заверено?
— Да. Печать нотариуса, подписи обеих сторон.
— Документ оригинальный?
— Да. Это оригинал.
Ирина Михайловна помолчала.
— Нина Сергеевна, я должна сказать вам честно. Это очень серьёзный документ. Брачный договор, оформленный у нотариуса, с подписями обеих сторон — это юридически значимое соглашение. Если он составлен правильно, а здесь всё выглядит правильно, то квартира по нему является вашей единоличной собственностью.
— И что это значит для суда?
— Это значит, что раздел имущества в части квартиры становится очень затруднительным для другой стороны. Им придётся оспаривать сам брачный договор. А это отдельный и непростой процесс. Нужно доказывать, что он был подписан под давлением, или что кто-то был введён в заблуждение, или что документ недействителен по какой-то другой причине.
— Его подписывали добровольно, — сказала Нина. — Свекровь сама всё организовала. Это была её идея.
— Это очень важное обстоятельство.
— Она просто забыла об этом.
Ирина Михайловна чуть заметно улыбнулась.
— Бывает.
Они договорились о дальнейших шагах. Ирина Михайловна должна была изучить документ подробнее, проверить нотариуса, уточнить детали. Нина должна была принести все остальные документы по квартире.
Выходя из офиса, Нина столкнулась в дверях с незнакомым мужчиной, который шёл с другой стороны. Они оба отступили, он кивнул, она кивнула. Обычная случайная встреча в дверях, которую она потом зачем-то вспомнила. Наверное, потому что это был первый человек, который посмотрел на неё в тот день просто, без всего лишнего.
Звонок от Антона случился через неделю. Он позвонил вечером, голос у него был немного другой, чуть менее уверенный, чем обычно.
— Нина, давай встретимся. Поговорим нормально.
— О чём?
— Ну, обо всём. О квартире. Может, найдём какое-то решение.
— Антон, у меня есть адвокат. Все разговоры о квартире через неё.
— Нина, это же мы с тобой. Зачем нам адвокаты?
— Потому что ты первый позвал адвоката.
Пауза.
— Это мамина идея была.
Нина подумала, что вот в этом всё и есть. Двадцать три года это была чья-то идея. Мамина. Чужая. Но не его.
— Антон, я не хочу разговаривать сейчас, — сказала она устало. — Если хочешь что-то обсудить по существу, пусть твой адвокат свяжется с моим.
— Мама очень расстроена.
— Я слышу тебя.
— Нина…
— До свидания, Антон.
Она положила трубку и пошла ставить чайник. Руки не дрожали. Внутри не было ни злости, ни жалости. Было что-то тихое и чуть усталое, как бывает после долгой дороги, когда уже видишь впереди свет в окне.
Галина позвонила через полчаса.
— Ну как ты?
— Нормально.
— Он звонил?
— Откуда знаешь?
— Угадала, — усмехнулась Галина. — Что говорил?
— Что мама расстроена.
Галина помолчала секунду.
— Нина, я всё время хотела тебя спросить. Ты сама когда поняла, что всё не так? Не в смысле когда решила подавать на развод, а вот внутри. Когда ты поняла?
Нина думала.
— Знаешь, наверное, давно. Лет семь назад. Мы тогда хотели поехать в отпуск. Я выбрала путёвки, договорилась, почти оплатила. И тут его мама говорит: мы же каждый год ездим в Геленджик, к тёте Рае. Антон пришёл и сказал: Нина, может, в другой раз? Путёвки я сдала. В Геленджик поехали.
— И?
— И всё. Больше мы никуда не ездили. Каждый год Геленджик, тётя Рая, мамины слова за ужином о том, как я готовлю не так.
Галина помолчала.
— Семь лет назад. А прожила ещё семь.
— Да. Потому что думала: может, это я. Может, придираюсь. Может, это нормально. Люди же живут.
— Люди живут по-разному.
— Я знаю. Теперь знаю.
На следующей неделе Нина узнала, что адвокат Антона хочет встречи. Не через суд, не через официальные каналы. Просто встречи — поговорить. Ирина Михайловна сначала была против.
— Такие встречи редко дают результат, — сказала она. — Обычно это попытка выяснить, что вы знаете и чего не знаете.
— Хорошо. Но я хочу пойти.
— Почему?
Нина подумала.
— Потому что хочу посмотреть на его лицо, когда он увидит договор.
Ирина Михайловна помолчала.
— Хорошо. Тогда я пойду с вами.
Встреча была назначена на пятницу, в той же юридической консультации, где принимала Ирина Михайловна. Адвоката Антона звали Павел Геннадьевич Круглов. Он был немногим младше Нины, крупный, с аккуратными усами и очень уверенным видом человека, который привык побеждать.
Антон тоже пришёл. Нина увидела его в коридоре, он стоял у окна и смотрел в телефон. Когда она вошла, он поднял глаза, и она поняла, что он нервничает. Совсем чуть-чуть, но нервничает.
Они зашли в переговорную комнату. Сели друг напротив друга. Круглов разложил какие-то бумаги.
— Мы хотели бы обсудить возможность мирового соглашения, — начал он. — Раздел имущества при разводе — это всегда долго и затратно. Для обеих сторон. Мы готовы рассмотреть варианты.
— Какие варианты? — спросила Ирина Михайловна.
— Ну, например, наш клиент готов рассмотреть денежную компенсацию вместо доли в квартире.
— Сколько вы имеете в виду?
Круглов назвал цифру. Нина не моргнула. Цифра была меньше половины реальной стоимости квартиры, но это уже была другая история.
— Прежде чем обсуждать цифры, — сказала Ирина Михайловна ровно, — мы хотели бы предоставить вам документ, который существенно влияет на ситуацию.
Она достала брачный договор и положила на стол.
Круглов взял, прочитал. Нина смотрела на Антона. Антон смотрел на бумагу. Потом поднял глаза, и она увидела в них что-то такое, что трудно было назвать одним словом. Не злость. Не обида. Скорее растерянность. Настоящая, детская почти.
— Что это? — спросил он.
— Брачный договор, который вы подписали в марте 2018 года, — сказала Ирина Михайловна. — Нотариально заверенный. По нему квартира на Ленинской, двенадцать, является единоличной собственностью Нины Сергеевны Вороновой.
Антон посмотрел на своего адвоката. Круглов перечитывал документ. Лицо у него было спокойное, профессиональное, но пальцы немного замедлились.
— Мы изучим этот документ, — сказал Круглов.
— Конечно. Это оригинал, копию можем предоставить.
Помолчали.
— Антон, — сказала вдруг Нина. Просто так, потому что захотелось сказать вслух. — Ты помнишь, зачем тогда подписывали?
Антон молчал.
— Это была идея твоей мамы. Чтобы квартиру не забрали за твои долги. Она тогда очень боялась.
Антон смотрел на стол.
— Я помню, — сказал он наконец. Тихо. — Я помню тот день.
— Я не помнила. Я нашла случайно, в ящике.
Молчание.
— Ладно, — сказал Круглов, поднимаясь. — Нам нужно время для изучения.
Они вышли. Нина и Ирина Михайловна остались вдвоём.
— Вы хорошо держались, — сказала адвокат.
— Я просто устала, — ответила Нина. — Когда устаёшь, перестаёшь бояться.
Вечером позвонила Валентина Павловна. Нина увидела её имя на экране и почти не почувствовала ничего. Взяла трубку.
— Нина, — голос у свекрови был другой. Не такой твёрдый, как обычно. — Мне Антон сказал… про бумагу.
— Да.
— Я… Нина, это было временно. Ты понимаешь. Это было для защиты. Мы не думали, что это навсегда.
— Валентина Павловна. Нотариус не делает временных документов. Это был официальный договор.
— Но мы же договорились…
— Мы ни о чём не договаривались. Вы тогда торопились, боялись потерять жильё, я подписала, потому что вы попросили. Я не читала. Я доверяла.
Пауза.
— Нина, я всегда считала тебя разумной женщиной.
— Я и есть разумная. Именно поэтому я оставляю всё как есть.
— Ты оставишь нас без ничего.
— Вас? Валентина Павловна, вы живёте в своей квартире. У вас своё жильё. Антон взрослый человек. Он найдёт решение.
— Ты бессердечная.
Нина слушала это слово и думала, что когда-то оно бы её ударило. Сейчас просто прошло мимо.
— До свидания, Валентина Павловна.
Она положила трубку и заварила чай. Крепкий, с мятой, как любила. Мята росла у неё на подоконнике, в маленьком горшке. Она её посадила два года назад, когда поняла, что Антону всё равно, есть в доме что живое или нет.
Следующие недели были заполнены бумагами, звонками, встречами. Ирина Михайловна предупреждала, что другая сторона может попробовать оспорить договор, и нужно быть готовой. Нина собирала документы, отвечала на вопросы, ездила к нотариусу, в суд, обратно. Галина иногда ездила с ней. Просто так, просто чтобы быть рядом.
Однажды вечером, когда они с Галиной сидели на кухне, Нина вдруг спросила:
— Галь, ты думаешь, он знал? Антон. Что договор существует?
— Не знаю. Ты как думаешь?
— Я думаю, он забыл. Серьёзно. Он просто забыл. Это было семь лет назад, это была мамина идея, он ни во что не вникал. Как обычно.
— И?
— И это, наверное, хуже всего. Не то, что он помнил и скрыл. А то, что не помнил. Потому что ему было не важно.
Галина помолчала.
— Может, и так.
— Двадцать три года. Он не помнил, куплена ли квартира на мои деньги. Не помнил, какой договор подписывал. Я думаю, он и многого другого не помнил. Не потому что плохой. Просто… не замечал.
— Может, он и тебя не замечал.
— Я думаю, именно так.
Это было сказано без горечи. Просто как факт, который Нина давно знала, но теперь назвала вслух.
Прошло ещё немного времени. Адвокат Антона не стал оспаривать брачный договор. Ирина Михайловна объяснила Нине, что для оспаривания нужны были веские основания, которых не было. Договор был подписан добровольно, нотариально заверен, обе стороны присутствовали. Доказать недействительность было практически невозможно.
Раздел имущества касался только других вещей: машины, нескольких счетов, мебели. Это решили относительно быстро. Антон взял машину, Нина взяла деньги с одного счёта, мебель поделили без споров. Почти без споров.
Развод оформили в апреле. Нина Сергеевна Воронова снова стала Нина Сергеевна Стрельцова, вернув девичью фамилию. Это было её решение, которое она приняла ещё в феврале, когда подавала заявление, и которое ни с кем не обсуждала.
В день, когда всё было окончательно оформлено, она вышла из здания суда, остановилась на ступенях и подождала. Ирина Михайловна вышла следом, сказала что-то о документах, о следующих шагах. Нина кивала.
Потом адвокат ушла, и Нина осталась одна. На улице было тепло, апрельское солнце светило прямо в лицо. Она стояла на ступенях и смотрела на людей, которые шли мимо по своим делам.
Позвонила Галина.
— Ну как?
— Всё. Закончили.
— Еду, — сказала Галина. — Жди меня там. Никуда не уходи.
— Я никуда не ухожу.
— Хорошо.
Нина убрала телефон в карман и продолжала стоять. Потом подумала, что надо позвонить сыну. Сын, Максим, жил в другом городе, они виделись не часто, но говорили по телефону каждую неделю. Он знал о разводе, знал основные события, но не все детали. Нина не хотела его перегружать. Он всегда переживал, а ей не нравилось, когда он переживал зря.
Она набрала его номер.
— Мам, ну как? — он взял сразу.
— Всё оформили. Официально разведены.
— Мам. Как ты?
— Нормально. Серьёзно. Не спрашивай с таким голосом, как будто я должна плакать.
— Я не думаю, что ты должна плакать.
— Я в порядке, Максим. Правда.
— А квартира?
— Квартира моя. Полностью.
Пауза.
— Как получилось?
— Нашёлся документ. Старый. Брачный договор. Я о нём и не помнила.
— Господи, мам. И что?
— И то. По договору всё оформлено на меня. Они не смогли ничего сделать.
Максим помолчал.
— Мам, ты в порядке?
— Я же говорю.
— Нет, я имею в виду, ну, вообще. Не про квартиру.
Нина подумала.
— Знаешь, Максим. Странно говорить. Но я, кажется, впервые за очень долгое время в настоящем порядке. Не в том смысле, что всё хорошо. А в том, что я чувствую, что стою на своей земле.
— Это хорошо, мам.
— Да. Наверное.
— Я на следующей неделе постараюсь приехать.
— Не надо ради этого. Только если хочешь.
— Хочу.
— Ну, тогда приезжай. Борщ сварю.
— Договорились.
Она убрала телефон и подумала про борщ. Борщ она варила хорошо, это она знала точно. Валентина Павловна двадцать лет говорила, что неправильно, но Антон всегда съедал две тарелки. Это был маленький, почти смешной факт, который она вспомнила без какого-то особого смысла.
Пришла Галина, в пальто нараспашку, с пакетом в руке.
— Что в пакете? — спросила Нина.
— Пирог. С вишней. Нам нужен пирог.
— Нам всегда нужен пирог.
Они пошли к машине. Галина вела, Нина сидела рядом и смотрела в окно. Город проплывал мимо, знакомый и немного другой одновременно. Или это она была немного другая.
— Галь, — сказала Нина.
— М?
— Ты помнишь, когда мы с тобой познакомились?
— Конечно. Тысяча девятьсот девяносто четвёртый. Ты только переехала в наш дом. Ты тогда приходила к соседке одалживать соль, и мы там столкнулись.
— Я помню. У тебя была смешная стрижка.
— У меня и сейчас смешная стрижка, — сказала Галина.
— Нет. Сейчас нормальная.
Они въехали во двор, и Нина увидела яблоню. Она уже зеленела, первые молодые листья развернулись, маленькие и яркие. Нина смотрела на неё и думала, что яблоня вырастет до неба, если дать ей время.
Они поднялись в квартиру. Нина открыла дверь своим ключом. Зашла. Прошла по коридору, по кухне, встала у окна.
Галина ставила чайник, доставала пирог, гремела чашками.
— Нина, садись, — сказала она. — Хватит стоять.
— Я смотрю на яблоню.
— Яблоня никуда не денется.
— Знаю.
Нина отвернулась от окна и села за стол. Муся немедленно запрыгнула к ней на колени, и Нина положила ладонь на тёплую рыжую спину.
— Слушай, — сказала Галина, нарезая пирог, — а что теперь? Ну, в смысле, что дальше?
— Не знаю, — сказала Нина честно. — Впервые за долгое время не знаю. И знаешь что. Это почти приятно.
— Почти?
— Немного пугает. Но в основном приятно.
Галина налила чай, поставила кружки на стол. Они сидели. За окном тихо качалась яблоня. Где-то внизу смеялись дети. Муся мурлыкала.
— Знаешь, о чём я думаю? — сказала вдруг Галина.
— О чём?
— Что если бы свекровь тогда, в восемнадцатом году, не испугалась так сильно, не настояла на этом договоре, ты бы сейчас сидела без квартиры.
Нина немного помолчала.
— Да. Наверное.
— Жизнь странная штука.
— Странная, — согласилась Нина. — Но иногда работает.
Они пили чай, и Галина рассказывала что-то о своей работе, о каком-то новом начальнике, который всё время путает строки в ведомостях. Нина слушала, иногда смеялась, иногда просто кивала. Муся переперебралась с колен на подоконник и сидела там, прижав уши, глядя во двор.
Телефон лежал на столе, и однажды он дрогнул. Пришло сообщение. Нина посмотрела: Антон. Она взяла телефон, прочитала. «Нина, мне жаль. Не знаю, важно тебе это или нет». И больше ничего.
Галина посмотрела на неё вопросительно. Нина показала ей телефон.
— И что? — спросила Галина.
— Не знаю, — сказала Нина. — Ничего не знаю. Может, важно. Может, нет.
Она положила телефон на стол лицом вниз. Взяла кружку. Чай был горячий, с мятой, как она любила.
— Галь, — сказала она.
— М?
— Налей ещё.
Галина налила. Они продолжали сидеть, и солнце потихоньку уходило за крыши, и в кухне становилось тише и чуть темнее, и это был просто апрельский вечер в квартире на Ленинской, двенадцать. В Нининой квартире.
Потом Галина собралась уходить. Она надела пальто в коридоре, поискала ключи в кармане.
— Нина, — сказала она уже у двери.
— Что?
— Ты правда в порядке?
— Правда.
Галина посмотрела на неё внимательно, немного дольше, чем обычно.
— Я тебе верю, — сказала она наконец.
— Хорошо.
— Завтра позвони.
— Позвоню.
Дверь закрылась. Нина осталась одна. Она прошла в комнату, села на диван. Муся тут же оказалась рядом. За окном последние отблески света, потемневший двор, яблоня, почти невидимая в сумерках.
Нина подняла телефон. Посмотрела на сообщение Антона ещё раз. «Мне жаль. Не знаю, важно тебе это или нет». Она держала телефон в руках и думала: что ответить? Или не отвечать? Сказать что-то настоящее или промолчать?
Она ещё не знала. Пусть это пока останется вопросом, на который нет торопливого ответа.
Нина отложила телефон, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Муся устроилась рядом, тёплая и тихая. В квартире было тихо. Это была её тишина. Её стены. Её яблоня во дворе.
Всё остальное можно было подождать до завтра.
