— Слушай, ну сколько можно, — Светлана говорила вполголоса, но Елена Петровна слышала каждое слово через тонкую стену коридора. — Она снова сидела у меня на кухне, пока я готовила. Просто сидела и смотрела.
— И что?
— Дима, ну ты понимаешь или нет? Мне неудобно. Мне физически неудобно, когда она рядом.
— Тогда надо решать. Я давно говорю.
Пауза. Звук холодильника, который открыли и закрыли.
— Ты про интернат?
— А что, есть другие варианты? Квартира записана на меня. Формально она тут никто. Жилец.
— Дима, она мать.
— Света, она нам дала деньги. Мы их потратили. Теперь живем. Она живет с нами. Всё честно.
— Но в коридоре же…
— В коридоре ей места достаточно. Не жалуется.
Снова пауза. Потом Светлана, тише:
— А вдруг она скажет кому? Юрке, например, или в соцзащиту?
— Не скажет. Она гордая. Такие не говорят. А насчет соцзащиты, я уже думал. Есть один врач, он практикует в Ясном Береге. Говорит, справку о деменции оформить — не проблема. Особенно если родственники настаивают.
Елена Петровна стояла у стены и слушала. Не шевелилась. Раскладушка за ее спиной чуть скрипела от сквозняка. Она не заплакала. Просто медленно, очень медленно опустила взгляд на свои руки и посмотрела на них так, будто видела впервые.
Руки были спокойны.
Это ее даже удивило.
Дом в Отрадном она продала в апреле. Яблони тогда только отцвели, лепестки лежали на крыше беседки белой кашей, и риелтор Коля, молодой, с влажными руками, сказал, что участок «обаятельный». Елена Петровна тогда подумала: обаятельный. Будто дом живое существо, и ему делают комплимент перед тем, как проститься.
Сорок пять миллионов. Столько стоил дом с садом, с баней, с тем самым яблоневым садом, который она с мужем Геннадием сажала по одному деревцу. Геннадий умер девять лет назад, и с тех пор сад превратился в ее личную историю, в нечто, что нельзя объяснить постороннему человеку.
Но Светлана объяснила иначе.
— Мама, ты же одна. Зачем тебе столько земли? Переедешь к нам, будем рядом, вместе. У Димы скоро повышение, мы берем ипотеку, нужен первый взнос. Тринадцать миллионов. Ты же можешь? Ты же хочешь, чтобы у нас всё было хорошо?
Именно так: «ты же хочешь, чтобы у нас всё было хорошо». Не «помоги», не «одолжи», не «дай в долг». Елена Петровна потом долго вспоминала эту формулировку. Вопрос, на который не бывает ответа «нет». Умело составленный вопрос.
Она сказала «да».
Но тихо, про себя, добавила кое-что еще.
Тридцать два лет она проработала главным бухгалтером. Сначала в тресте «СтройПроект», потом в частной фирме, когда всё рассыпалось и собралось заново. Она знала, что такое договор. Она знала, что такое залог. Она знала, что документ это не бумажка, это якорь, и якорь должен лежать на дне надежно.
Поэтому она передала не тринадцать миллионов. Она передала тринадцать миллионов по договору целевого займа. Этот договор был составлен у нотариуса Зинаиды Марковны, женщины с тяжелыми очками и острым умом, которая всё поняла с первого слова и ничего лишнего не спросила. Договор гласил: Елена Петровна Соколова передает Светлане Геннадьевне Рудневой и Дмитрию Андреевичу Рудневу денежные средства в размере тринадцати миллионов рублей на целевое приобретение жилья с обязательством возврата в течение трех лет. Залогом служила та самая квартира в новостройке. Простыми словами это звучало так: одолжила деньги, а квартира, пока не вернут, стоит у меня в залоге. Как ломбард, только с жильем.
Светлана подписала, не читая. Дмитрий прочел первые три строки, пожал плечами и тоже подписал.
Остальные тридцать два миллиона легли на счет в «ФинКредитБанке». Счет открыт на имя Елены Петровны, о нем не знал никто. Ни Светлана, ни Дмитрий, ни соседка Клавдия Ивановна, которая знала про Елену Петровну, кажется, всё.
В конце апреля она переехала. Три чемодана, клетчатая сумка с документами и Мурочка, серая кошка с характером обиженной аристократки, которая всю дорогу молчала в переноске, словно копила недовольство.
Квартира оказалась большой и совершенно пустой внутри. Нет, мебель была. Был диван, были шкафы, был огромный телевизор. Но пустой в другом смысле. В ней не было ни одного следа того, что здесь когда-нибудь будет хорошо.
Елене Петровне выделили раскладушку. В коридоре, между шкафом и стеной. Там было ровно столько места, чтобы лечь и не упасть. Если повернуться на бок, колено упиралось в холодный плинтус. Подоконник в кухне за стеной нагревался к ночи и отдавал тепло в бетон, а бетон отдавал его в пол, и ноги к утру всегда были в ломоте.
Мурочку Светлана вытерпела неделю. Потом сказала:
— Мама, кошку надо отдать. У Димы аллергия.
— У него не было аллергии в прошлом году.
— Ну, развилась.
Мурочку отдали соседке с пятого этажа. Елена Петровна видела ее иногда на площадке, кошка смотрела на нее без всякого удивления. Как будто всё и должно было закончиться так.
Она не стала возражать ни тогда, ни потом, когда Светлана сказала, что на кухню лучше не выходить, пока приходят гости. «Ты понимаешь, мама, просто некоторые люди не знают, как себя вести с пожилыми, им неловко». Потом был запрет смотреть телевизор в гостиной. Потом посуду ее переложили в нижний ящик, отдельно. Потом Дмитрий стал называть ее «жительница», не по имени и не «мама», просто «жительница». Говорил это без злобы, деловито: «Жительница, вы оставили кружку в раковине», «Жительница, не надо ходить по квартире в тапочках, полы царапаются».
Елена Петровна ходила в тапочках. Она купила их в торговом центре «Майский» на проспекте Садовом, мягкие, на войлочной подошве. Специально. Пусть попробует услышать.
По ночам она лежала на раскладушке и думала о том, что человек устроен странно. Ей было шестьдесят пять лет. За эти годы она пережила дефицит, перестройку, девяносто третий, дефолт девяносто восьмого, смерть мужа, одиночество, которое сначала звенело, как пустой стакан, а потом стало просто привычным фоном. Она думала, что умеет держаться. Что для нее уже ничего не будет по-настоящему неожиданным.
Оказалось, умеет. Просто теперь она держалась иначе, чем раньше.
Раньше она держалась потому, что надеялась. Теперь она держалась потому, что знала.
Тот разговор она услышала в четверг, в восемь вечера. Светлана пришла с работы раньше, Дмитрий уже был дома, они закрылись на кухне, но замок там не работал четвертый месяц, дверь только прикрыли, и голоса шли по коридору так, будто специально направленные в ее сторону.
Она сначала не собиралась слушать. Взяла книгу. Книгу ей привезла Вера Николаевна, подруга еще со времен треста, женщина прямая и участливая, которая каждые две недели появлялась с пирожками и вопросом «ну, как ты?». Вера Николаевна не знала, как она, потому что Елена Петровна всегда отвечала «нормально, спасибо». Но книгу взяла.
Книга была про садоводство.
Она открыла на странице о яблонях и прочитала одно предложение: «Для формирования правильной кроны необходима регулярная обрезка лишних побегов».
Потом с кухни донеслось «справку о деменции», и книга осталась лежать лицом вниз на раскладушке.
Деменция. Она знала это слово хорошо. Ее мать угасала именно так, медленно теряя слова, потом лица, потом саму себя. Это долгая, изнурительная дорога, и Елена Петровна навещала мать каждый день, пока могла. До самого конца. Потому что так делают люди, которые умеют любить не только когда удобно.
И вот теперь ей хотят приписать именно это.
Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Не потому что устала. Просто так лучше думается.
Итак. Квартира оформлена на Дмитрия. Значит, Светлана даже не в числе собственников. Интересно. Они, похоже, и между собой умеют делиться нечестно. Справку о деменции планируют получить у врача в «Ясном Береге», это, судя по всему, частная клиника. Значит, деньги заплатят. Значит, у них деньги есть, но не на возврат займа.
Елена Петровна открыла глаза.
Три года по договору займа. Срок истекает через два месяца и четырнадцать дней. Она это знала наизусть.
Займ с залогом недвижимости. Если заемщик не возвращает деньги в срок, кредитор имеет право обратить взыскание на залог. Это не конфискация, не наказание. Это просто механизм. Как в ломбарде: не выкупил в срок, значит, вещь переходит к ломбарду. Всё прописано, всё заверено нотариально, всё по закону.
Она достала из-под матраса раскладушки старую записную книжку в клеенчатой обложке. Нашла нужный номер. Михаил Борисович Гершман, юрист, с которым они работали в тресте. Сейчас у него своя небольшая контора, специализируется на имущественных спорах.
Она позвонила ему на следующее утро, когда Светлана ушла на работу, а Дмитрий еще спал.
— Елена Петровна, — сказал он, выслушав. — Вы всё правильно сделали. Три года назад правильно, и сейчас тоже. Подождите истечения срока. За три дня до него пришлите заказное письмо с уведомлением. Требование о возврате. Если не вернут, мы идем в суд с заявлением об обращении взыскания на залог. Судья посмотрит договор, посмотрит нотариальное заверение. Долго это не затянется.
— Сколько времени?
— На суд? Месяц, может, чуть больше. Зависит от судьи. Но дело чистое.
— А если они попытаются оспорить договор?
— На каком основании? Вы дееспособны. Договор составлен верно. Нотариус жива и работает, я полагаю?
— Зинаида Марковна? Жива, работает. Я на прошлой неделе видела ее на рынке. Покупала редиску.
— Отлично. Значит, у них нет ни одного шанса.
Елена Петровна поблагодарила его и положила трубку. Потом налила себе чаю из своей кружки, которая хранилась в нижнем ящике. Чай был горячий. В коридоре воняло чужими куртками и старыми ботинками. Она пила чай и смотрела на стену.
На стене был чужой крючок для одежды.
Она жила среди чужих крючков, чужих запахов, чужих звуков. За три месяца она выучила распорядок этой квартиры, как выучивают расписание электричек: во сколько встает Дмитрий, когда он идет в душ, сколько раз Светлана открывает холодильник по вечерам, как долго они разговаривают перед тем, как выключить свет. Она знала эту жизнь снаружи, но внутри ее не было. Ее не пускали внутрь.
Хорошо. Значит, и она не будет пускать их внутрь своих планов.
В пятницу пришла Вера Николаевна. Принесла пирожки с капустой и конверт.
— Что это?
— Юра передал. Твой племянник. Сказал, привезли из Отрадного, из старого почтового ящика, нашли при уборке.
Елена Петровна взяла конверт. Незаклеенный, старый, желтоватый. Внутри была фотография: она и Геннадий в саду, молодые, ему лет тридцать пять, ей тридцать два. Он стоит у яблони и смеется. Она смотрит на него и тоже смеется, но немного сбоку, как будто не хочет, чтобы видели.
Она убрала фотографию в записную книжку.
— Всё хорошо? — спросила Вера Николаевна.
— Пирожки хорошие, — ответила Елена Петровна.
Вера Николаевна посмотрела на раскладушку, потом на коридор, потом снова на нее, и ничего не сказала. Она была умная женщина.
В воскресенье вечером Дмитрий пришел на кухню, когда Елена Петровна мыла свою кружку. Встал в дверях, скрестил руки.
— Нам надо поговорить, жительница.
— Слушаю.
— Мы с женой думаем, что вам, возможно, нужен более… подходящий уход. Есть хорошие учреждения, где люди вашего возраста…
— Дмитрий Андреевич, — она не повернулась, продолжала мыть кружку. — Вы имеете в виду интернат?
Короткая пауза.
— Мы бы не называли это так.
— Хорошо. Называйте как хотите. — Она поставила кружку на сушилку, вытерла руки полотенцем, повернулась. — Я подумаю.
Он, видимо, ожидал другого. Возражений, слез, обиды. Он смотрел на нее с легким недоумением.
— Вот и хорошо, — сказал он наконец.
— Я подумаю, — повторила она.
Она думала. Весь следующий месяц.
Она съездила в «ФинКредитБанк», проверила счет, переоформила некоторые документы. Она позвонила знакомой риелтору Инне, с которой работала год назад, когда продавала дом. Инна была деловая, быстрая, и у нее была хорошая память.
— Помнишь дом в Отрадном?
— Конечно помню. Прекрасный объект. Новые хозяева, между прочим, уже высадили там клубнику.
— Инна, мне нужна другая помощь. Не продать, а купить. Дом или квартира в Сочи. Небольшой. Мне одной. Хочу у моря.
Молчание.
— Бюджет?
— До восьми миллионов. Есть что-то подходящее?
— Елена Петровна, — медленно сказала Инна. — Есть. И очень подходящее. Там один объект стоит семь двести. Небольшой домик, участок, виноградная лоза, до моря пешком восемь минут.
— Фотографии пришли.
Фотографии пришли вечером. Домик был белый, с синими ставнями. На участке росла виноградная лоза и один старый инжир. Терраса смотрела на море, вернее, на крышу соседнего дома, за которым было море, но это ничего. Это можно было почувствовать.
Елена Петровна смотрела на фотографии с маленького экрана телефона, лежа на раскладушке. В ушах у нее стоял разговор с кухни. «Справку о деменции». «Она нам дала деньги». «Жилец».
Она написала Инне: «Беру».
За три дня до истечения срока займа она отправила заказное письмо с уведомлением о вручении. Письмо составил Михаил Борисович: вежливо, сухо, по форме. Требование о возврате займа в размере тринадцати миллионов рублей в установленный договором срок. В случае невозврата, кредитор оставляет за собой право обратить взыскание на заложенное имущество в соответствии с действующим законодательством.
Письмо вручили Дмитрию лично под роспись. Почтальон попался настойчивый.
В тот вечер на кухне был шум. Елена Петровна лежала на раскладушке и читала книгу про садоводство, страницу про формировку кроны, которую так и не дочитала в тот четверг. За стеной говорили оба, перебивая друг друга, потом замолчали. Потом Светлана пришла в коридор.
— Мама.
— Да.
— Ты что, серьезно? Это что такое вообще? Какое взыскание?
Елена Петровна подняла взгляд от книги.
— Светлана, там всё написано. Читай внимательно.
— Мам, ты же понимаешь, у нас нет тринадцати миллионов. Ты же знаешь, как мы живем.
— Знаю, — сказала Елена Петровна. — Я тут живу три месяца. Очень хорошо знаю.
Светлана помолчала. Потом, тише:
— Ты же мать. Это же я. Твоя дочь.
— Да, — согласилась Елена Петровна. — Ты моя дочь.
Больше она ничего не добавила. Перевернула страницу.
Срок прошел.
Они не вернули ничего. Дмитрий на третий день позвонил Михаилу Борисовичу и сказал, что договор составлен под давлением и они намерены его оспорить. Михаил Борисович выслушал его спокойно и сказал: «Ваше право. Суд разберется». Положил трубку и написал Елене Петровне: «Готовимся».
Суд разобрался быстро. Договор был нотариальный, составленный три года назад, обе стороны дееспособны, нотариус подтвердила обстоятельства сделки. Зинаида Марковна явилась в заседание в строгом сером пиджаке и дала показания точно, без лишних слов. Попытка Дмитрия заявить о давлении не нашла никаких подтверждений. Суд вынес решение об обращении взыскания на квартиру.
Квартира перешла к Елене Петровне.
Это заняло ровно семь недель.
За эти семь недель произошло несколько вещей. Светлана перестала разговаривать с матерью полностью. Просто не отвечала, когда та к ней обращалась. Дмитрий стал приходить домой поздно и уходить рано. Однажды ночью Елена Петровна проснулась от того, что он разговаривал с кем-то по телефону в прихожей, очень тихо, и что-то в его голосе было незнакомое, какое-то жалкое. Она повернулась к стене и снова уснула.
В день, когда пришло судебное решение, она встала в шесть утра. Умылась, причесалась, надела темно-синий костюм, который купила еще для работы, он сидел хорошо, плечи прямые, пуговицы правильные. Достала из-под матраса пухлую папку с документами. Кожаный саквояж, который привезла из Отрадного, поставила у двери.
В семь утра проснулась Светлана. Вышла на кухню в халате, увидела мать в костюме, остановилась.
— Ты куда?
— Разговор есть.
— В семь утра?
— Садись, Света.
Светлана посмотрела на папку. Потом на костюм. Потом на саквояж у двери. Что-то в ее лице изменилось, какая-то жесткость под глазами стала мягче, вышла наружу что-то другое. Что-то, что Елена Петровна узнала. Это лицо было у Светланы в детстве, когда она разбивала колено и знала, что сейчас будет больно.
— Дима! — крикнула Светлана.
Дмитрий вышел в майке, взлохмаченный.
— Что такое?
— Садитесь оба, — сказала Елена Петровна.
Они сели. Она положила на стол решение суда. Потом договор займа. Потом несколько других бумаг.
— Суд обязал передать квартиру мне в счет погашения долга. Это законно, это оформлено, это вступило в силу. — Она говорила ровно, без подъемов и спусков в голосе. — У вас есть месяц на то, чтобы освободить жилье.
Дмитрий взял решение суда. Прочел. Положил.
— Ты не можешь этого сделать, — сказал он.
— Уже сделала.
— Это наша квартира.
— Была вашей. Теперь моя. — Она убрала бумаги обратно в папку. — Дмитрий Андреевич, я вам скажу честно. Три месяца назад я слышала ваш разговор со Светой. Про врача в «Ясном Береге». Про справку. Я не обиделась. Я приняла к сведению.
Дмитрий смотрел на нее. Потом перевел взгляд на Светлану. Светлана смотрела в стол.
— Мама, — сказала она наконец. Голос у нее был другой. Не тот, что обычно. Без той легкой нотки превосходства, которая появилась за последние три месяца. — Мама, подожди. Давай поговорим. Мы можем договориться. Я понимаю, что мы… что всё было неправильно. Про кровать эту дурацкую, про гостей, про всё. Я понимаю. Но ты же не можешь нас вот так. Куда мы пойдем?
Елена Петровна смотрела на дочь. На это лицо, которое знала с первой секунды его появления на свете. На эти руки, которые держала, когда Светлане было три года и она боялась темноты. Она думала: вот человек, которого я знаю тридцать восемь лет. И вот человек, которого я не знаю совсем.
— Снимете жилье, — сказала она. — Вы оба работаете.
— Мама…
— Светлана, не надо.
— Ты же мать!
— Да. Именно поэтому.
Она встала. Взяла саквояж.
— Подождите, — крикнул Дмитрий. В его голосе теперь не было той деловитости, с которой он три месяца говорил «жительница». Он сейчас звучал как человек, у которого земля уходит из-под ног, и он только сейчас это почувствовал. — Куда вы? Что вы будете делать с этой квартирой?
— Продам, — спокойно ответила она. — Инна уже занимается.
Дмитрий вскочил.
— Это же… это же больше двадцати миллионов!
— Двадцать три, по текущим ценам. — Она поправила ремень саквояжа на плече. — До свидания.
— Мама, — Светлана тоже встала. Она не кричала. Она говорила тихо, и это было хуже. — Мама, ты уходишь. Совсем.
— Да.
— И ты не… — Светлана остановилась. Что-то в горле. — Ты даже не злишься?
Елена Петровна подумала. По-настоящему подумала, не для вида.
— Нет, — сказала она. — Я не злюсь. Я устала.
Она открыла входную дверь.
— Мама.
Она не обернулась.
— Мама, скажи хоть что-нибудь.
Она вышла на площадку и нажала кнопку лифта. Лифт шел долго, как всегда в этом доме, и она стояла перед закрытыми дверями и смотрела на свое отражение в металлической панели. Отражение было нечеткое, расплывчатое, как будто нарисованное в тумане. Темно-синий костюм. Прямые плечи. Саквояж в руке.
Она подумала о яблонях в Отрадном. О том, что новые хозяева посадили там клубнику. Интересно, убрали ли они беседку или оставили. Беседка была хорошая, крепкая, Геннадий строил ее три лета.
Лифт пришел.
Таксист оказался молодым, говорливым, из тех, кто не умеет молчать дольше двух минут. Пока ехали в аэропорт, он спросил про погоду, про дороги, про то, куда летит пассажирка, если не секрет.
— В Сочи, — сказала Елена Петровна.
— О, — сказал он с уважением. — Там сейчас хорошо. Море теплое. Там отдыхать?
— Жить.
— Жить? Совсем переехать?
— Совсем.
Таксист помолчал. Потом спросил:
— А дети как же?
Елена Петровна посмотрела в окно. За стеклом проносились дома, рекламные щиты, деревья вдоль шоссе, еще не совсем распустившиеся, с той первой, робкой зеленью, которая бывает только в начале мая.
— Дети взрослые, — сказала она.
— Ну да, — согласился таксист. — Это правильно. Надо же когда-то и для себя пожить.
Елена Петровна не ответила. Она смотрела на деревья.
В Сочи было двадцать два градуса. Инна встретила ее прямо у трапа, ну почти, у выхода из зала прилета, с ключами и распечатанными документами купли-продажи, подписанными неделю назад.
Домик был именно таким, как на фотографиях. Даже лучше, потому что фотографии не передавали запах. Там пахло нагретым камнем, морем и немного инжиром от старого дерева на участке. Терраса смотрела на крышу соседа, за которой угадывалось море, синее, спокойное.
Елена Петровна поставила саквояж на терраске, села на деревянный стул. Солнце было послеполуденным, не злым, мягким. Она сидела и смотрела на соседскую крышу и на кусочек моря над ней.
Потом достала из кармана пиджака телефон.
Два звонка от Светланы. Одно сообщение от Дмитрия. Она прочла сообщение.
«Вы можете делать что угодно. Но знайте, что то, что вы сделали с нами, это не то, что делают матери. Я это запомню».
Она убрала телефон.
На участке, у инжира, сидела кошка. Чужая, рыжая, с одним надорванным ухом. Она смотрела на Елену Петровну без страха, просто смотрела, как будто оценивала.
— Ну, — сказала Елена Петровна. — И как тебя зовут?
Кошка не ответила. Потянулась и улеглась на теплом камне у корней инжира.
Елена Петровна подумала о Мурочке. О том, как та сидит сейчас на пятом этаже у соседки и смотрит в окно. Потом подумала о другом.
Она достала из саквояжа фотографию, ту, что была в конверте. Геннадий у яблони. Она смотрит на него сбоку.
В этом снимке было что-то, что она раньше не замечала. Она смотрела на него и одновременно мимо него, куда-то чуть дальше, за дерево, за сад. Как будто видела что-то, чего он не видел.
Может, и видела.
Соседский петух за забором что-то сообщил миру. Рыжая кошка дернула ухом.
Море за крышей соседа блеснуло один раз, как будто напомнило о себе.
Елена Петровна поставила фотографию на перила террасы, прислонив к цветочному горшку. Потом встала, взяла саквояж и пошла внутрь смотреть, что есть в домике. Нужно было разобраться с кухней, понять, где ближайший рынок, и спросить у соседей что-нибудь про виноградную лозу. Говорят, в этом климате она дает хороший урожай, если знать, как обращаться.
Она умела учиться. Это она знала про себя точно.
На кухне стояла старая плита и новый холодильник. В окне виднелся кусочек горы. На подоконнике кто-то оставил глиняный горшочек с засохшим базиликом.
Она взяла горшочек, вынесла на террасу, поставила на солнце. Полила из бутылки с водой, что нашлась в холодильнике.
Базилик был, может, и засохший. Но корни, скорее всего, живые. Надо было подождать и посмотреть.
Телефон завибрировал снова. Она посмотрела. Светлана.
Она не взяла трубку.
Телефон замолчал. Потом снова завибрировал, коротко, сообщение.
«Мама. Ты же там одна. Позвони хоть».
Елена Петровна прочла. Убрала телефон. Посмотрела на море за соседской крышей.
Рыжая кошка подошла к ее ногам и потерлась об щиколотку. Осторожно, как будто не была уверена, что это можно.
— Ладно, — сказала Елена Петровна. — Живи.
Вечером, когда стало смеркаться, она зажгла свет на террасе. Лампочка работала. Это было приятно. На прошлом месте лампа в коридоре не зажигалась с самого ее приезда, и никто не чинил.
Она сварила кофе, принесла на террасу, села.
За крышей соседского дома горизонт был теперь темно-синим, и море с ним сливалось, не поймешь, где кончается одно и начинается другое. Где-то там, по этой воде, ходили корабли. Она не видела ни одного, но знала, что ходят.
Рыжая кошка устроилась у ее ног.
Кофе был горячий. Воздух был теплый и немного соленый. Фотография стояла на перилах, Геннадий смеялся у яблони.
Она сидела долго. Не думала ни о чем конкретном. Просто сидела.
Потом взяла телефон и написала Вере Николаевне: «Доехала. Всё хорошо. Море есть. Кошка нашлась».
Вера Николаевна ответила быстро: «Какая кошка???»
Елена Петровна написала: «Рыжая. Одно ухо порвано. Характер сложный».
Вера Николаевна прислала три смеющихся лица и: «Это судьба!!!»
Елена Петровна убрала телефон.
Может, и судьба. Она не была уверена в таких словах. Она была уверена в другом: что документы у нотариуса оформлены правильно, что счет в «ФинКредитБанке» работает, что виноградная лоза требует обрезки весной и осенью, и что базилик на подоконнике, скорее всего, оживет, если дать ему время.
Остальное она не знала. И это было нормально.
Ночью, засыпая на нормальной кровати, в нормальной комнате, со звуком, который она поначалу не могла определить, а потом поняла, это тихий равномерный шум прибоя, она подумала о дочери.
Не со злостью. Не с болью. Просто подумала.
Светлана была маленькой, ей было пять лет, и она прибежала с улицы с разбитой коленкой, ревела громко, некрасиво, и Елена Петровна взяла ее на руки, хотя она уже была большая для этого, и держала, пока та не успокоилась. Потом промыла колено, наклеила пластырь с зайчиком. Светлана тогда сказала: «Мама, ты волшебная». Просто так сказала, потому что дети иногда говорят правду.
Где эта девочка сейчас, Елена Петровна не знала.
Где та, что говорила «ты волшебная». Куда она делась. Вырастают ли дети из доброты так же, как вырастают из одежды, просто в какой-то момент она становится мала, и ее убирают на полку.
Рыжая кошка вошла в комнату, потопталась у двери и запрыгнула на кровать в ноги. Устроилась.
Елена Петровна не стала ее прогонять.
За окном шумело море. Не громко. Ровно. Как будто говорило что-то одно и то же, снова и снова, и если слушать долго, можно было бы понять, что именно.
Она слушала.
Потом уснула.
