— Егор Фомич, я не за себя прошу, — сказала она тихо, но твёрдо. — У Марьи Петровны прямо под окнами яма, третий год. Она ведь ходить почти не может, а тут ещё и до колонки не дойти.
— Опять ты со своими просьбами, Фёкла, — глава отмахнулся, не глядя на неё. — Тебе бы газетки разносить, а не по кабинетам ходить. Помалкивай и делай своё дело.
— Люди же на людей смотрят, Егор Фомич. Стыдно ведь.
— Стыдно ей. — Он усмехнулся и повернулся к ней спиной. — У меня и без твоей учительницы дел по горло. Иди, иди, не задерживай.
Фёкла постояла ещё секунду, поправила сумку на плече и вышла на крыльцо. Солнце било прямо в глаза, и она прищурилась, глядя вдоль улицы, туда, где начиналась её дорога.
Тридцать лет она носила почту по этому селу. Знала каждый двор, каждую собаку, каждую щербинку в заборе. Знала, кто кому пишет, кто кого ждёт, кто давно уже не получает писем, потому что писать некому.
В сумке у неё в тот день лежало обычное дело. Газеты, две квитанции, письмо от внучки для бабки Аграфены и одно заказное, плотное, с сургучной печатью, из областной инспекции. На конверте стояло имя главы администрации.
Она достала это письмо, посмотрела на него и снова убрала в сумку.
Обычно она отдавала такие письма сразу, в первую очередь, ещё с порога. Но сегодня рука не поднялась.
«Помалкивай», — сказал он ей. Ну хорошо, подумала Фёкла. Помолчу.
Она пошла вдоль улицы, мимо палисадников, мимо старой водокачки, туда, где стоял дом учительницы Валентины Игнатьевны.
Дом был небольшой, деревянный, с резными наличниками, которые давно требовали покраски. Возле калитки зияла та самая яма, глубокая, с рыжей глинистой водой на дне.
Фёкла осторожно обошла её и постучала в калитку.
— Кто там? — донёсся слабый голос.
— Это я, Валентина Игнатьевна. Почту принесла.
Дверь открылась не сразу. Учительница вышла на крыльцо, опираясь на палку, бледная, но улыбающаяся.
— Фёкла Тимофеевна, заходи, чаю выпьешь.
— Некогда мне, Валентина Игнатьевна, ещё полсела обойти надо. Вот вам письмо от сестры, и квитанция за свет.
— Спасибо тебе. — Учительница взяла конверты и посмотрела на яму у калитки. — Всё стоит, никто не засыпает.
— Я говорила с Егором Фомичом сегодня утром, — сказала Фёкла и тут же пожалела, что сказала.
— И что он?
— Сказал, что дел много.
Валентина Игнатьевна вздохнула и ничего не ответила. Она давно уже привыкла к таким ответам.
— Вы бы поосторожнее ходили, — сказала Фёкла. — А то оступитесь.
— Да куда мне ходить, я больше дома сижу.
Фёкла кивнула, попрощалась и пошла дальше по улице.
Село было небольшое, дворов на двести, и называлось оно Липовка, хотя лип в нём давно уже не осталось, вырубили ещё при прежней власти. Речка протекала на окраине, узкая, но чистая, и за речкой начинались поля, которые раньше принадлежали колхозу, а теперь были ничьи, заросшие бурьяном.
Фёкла шла своей обычной дорогой, той, что знала наизусть, и думала о письме, которое лежало у неё в сумке.
Она знала про Егора Фомича многое. Знала, что стройматериалы, которые выделили на ремонт школы, оказались почему-то на его новой бане. Знала, что деньги на дорогу, которую обещали заасфальтировать ещё три года назад, куда-то испарились, а дорога так и осталась грунтовой, вся в колдобинах. Знала, что старый трактор, который списали как негодный, потом видели у зятя главы, вполне себе рабочий.
Она никогда никому не говорила об этом вслух. Просто носила почту, здоровалась со всеми и держала это знание при себе, как что-то тяжёлое, что нельзя выпускать наружу без причины.
Но сегодня что-то в ней сдвинулось.
На следующей улице она встретила тракториста Николая, невысокого мужчину лет сорока пяти, с обветренным лицом и вечно прищуренными от солнца глазами. Он сидел на завалинке своего дома, глядя в землю.
— Здравствуй, Николай, — сказала Фёкла.
— А, Фёкла Тимофеевна. Здравствуй.
— Что смурной такой?
Он усмехнулся, но невесело.
— Да вот, третий месяц зарплату жду за уборочную. Обещали через неделю, потом через две, теперь говорят, денег в бюджете нет.
— А ты у главы был?
— Был. Он говорит, разбирайся с бухгалтерией, я тут ни при чём.
Фёкла покачала головой.
— А трактор твой списанный, ты не видел его случайно?
Николай посмотрел на неё внимательно.
— Видел. У зятя его стоит, во дворе. Рабочий трактор, между прочим, я сам на нём десять лет отпахал.
— Странно это, — сказала Фёкла, глядя куда-то в сторону.
— Что тут странного, Фёкла Тимофеевна. Всё как обычно. — Николай затянулся и выпустил дым. — У нас тут кто наверху, тот и прав. А мы что, мы люди маленькие.
— Не такие уж маленькие, — сказала Фёкла, сама не зная, почему сказала эти слова.
Николай посмотрел на неё с удивлением, но ничего не ответил, только пожал плечами.
Она пошла дальше, разнося письма и газеты, здороваясь со знакомыми, слушая обрывки разговоров у колодцев и палисадников.
К обеду она добралась до окраины села, туда, где стояли два покосившихся домика, в которых жили две старухи, Матрёна и Пелагея, сёстры, обе давно овдовевшие, обе почти забытые своими детьми, которые разъехались по городам много лет назад.
Дров у них не было почти совсем. Фёкла заметила это ещё осенью, но сейчас, в начале зимы, поленница у крыльца была совсем крохотная, едва на неделю.
— Здравствуйте, бабоньки, — сказала Фёкла, входя во двор.
Пелагея вышла на крыльцо, кутаясь в старую вязаную кофту.
— Фёкла, ты? Заходи, милая, погрейся.
— Некогда мне, тётя Поля, дел много. Вот вам письмо от Матрёны Ивановны из района, пенсионное что-то.
— Спасибо тебе, спасибо. — Пелагея взяла конверт дрожащими руками. — Ты не знаешь, дров нам никто не привезёт? Мы уж просили, просили.
— У кого просили?
— У Егора Фомича просили. Он сказал, список составлен, ждите очереди.
— Давно просили?
— Да с сентября уже.
Фёкла посмотрела на крохотную поленницу и на тонкий дымок, поднимающийся из трубы.
— Замерзаете, наверное.
— Да что уж там, — Пелагея махнула рукой. — Мы привычные. Лишь бы до весны дотянуть.
Фёкла ничего не сказала, только кивнула и вышла со двора, чувствуя, как внутри у неё что-то сжимается.
Она обошла ещё несколько дворов, разнесла оставшуюся почту, и уже под вечер вернулась к себе домой, на другой конец села, в маленький аккуратный дом, доставшийся ей от родителей.
Дом был пуст. Муж Фёклы умер восемь лет назад, дети выросли и разъехались, звонили редко, но исправно, и она жила одна, привыкшая к тишине и своим мыслям.
Она поставила чайник на плиту и достала из сумки конверт.
Долго смотрела на него, вертела в руках, читала обратный адрес. Областная инспекция по контролю за использованием бюджетных средств. Печать, штамп, всё как положено.
«Не моё это дело», — подумала она и положила конверт на стол.
Но потом снова взяла его в руки.
Она вспомнила яму у дома учительницы, крохотную поленницу у сестёр, потухший взгляд тракториста Николая. Вспомнила слова главы, брошенные ей с такой лёгкостью, будто она пустое место.
«Помалкивай и разноси свои газетки».
Чайник засвистел, и она сняла его с плиты.
Пар поднимался тонкой струйкой, и Фёкла вдруг поняла, что делает.
Она подержала конверт над паром, осторожно, чтобы не размочить лишнего, и клапан сам собой начал отходить от бумаги.
Руки у неё немного дрожали, но она заставила себя быть аккуратной. Ещё немного пара, ещё чуть терпения, и клапан открылся полностью, чистый, без единого разрыва.
Она вынула из конверта сложенный лист и развернула его.
Читала медленно, шевеля губами, как делала всегда, когда читала что-то важное.
В письме сообщалось, что через два дня, в четверг, в село прибудет комиссия из района для проведения внеплановой проверки использования средств, выделенных на ремонт дорог, школы и социальные нужды населения. Главе администрации предписывалось подготовить всю необходимую документацию и обеспечить доступ комиссии ко всем объектам.
Фёкла перечитала письмо ещё раз, чтобы убедиться, что правильно всё поняла.
Через два дня. В четверг.
Она аккуратно сложила лист обратно, вложила его в конверт и снова подержала клапан над паром, теперь уже для того, чтобы заклеить его обратно. Получилось почти незаметно, только если приглядеться очень внимательно, можно было увидеть едва заметную неровность на клапане.
Она положила конверт обратно в сумку, туда, где он лежал раньше, и села за стол, глядя в остывающий чай.
Всю ночь она почти не спала. Лежала в темноте и думала.
Можно было отдать письмо завтра утром, как положено. Отдать и забыть, пусть глава готовится к проверке, пусть прячет свои концы, пусть выкручивается, как умеет.
А можно было промолчать. Как он и просил.
Фёкла усмехнулась в темноте своей мысли. Именно так, как он просил.
Наутро она встала рано, как обычно, умылась холодной водой, заплела косу и уложила её в привычный узел, надела форменную куртку и взяла сумку.
Почта в тот день была небольшая, и Фёкла обходила дворы неторопливо, разговаривая с людьми чуть дольше обычного, приглядываясь к тому, что происходит в селе.
У магазина она встретила Зинаиду Петровну, продавщицу, женщину лет пятидесяти, знавшую все сельские новости раньше остальных.
— Фёкла, слышала, что говорят? — сказала Зинаида, понизив голос, хотя рядом никого не было. — Егор Фомич опять машину новую купил. Жене. Иномарку какую-то.
— Не слышала, — сказала Фёкла ровным голосом.
— А откуда деньги, спрашивается? Зарплата у него не такая уж большая, я узнавала.
— Мало ли откуда, — сказала Фёкла и пошла дальше, не желая продолжать разговор.
Но про себя она подумала, что деньги, наверное, оттуда же, откуда и стройматериалы для бани, и трактор для зятя.
День клонился к вечеру, когда она снова оказалась возле дома учительницы. Яма всё так же зияла у калитки, и Фёкла остановилась, глядя на неё.
— Валентина Игнатьевна дома? — крикнула она через забор.
— Дома, дома, — донёсся голос из глубины двора, и через минуту на крыльцо вышла учительница. — Заходи, Фёкла Тимофеевна.
— Я на минутку. Как здоровье?
— Да так себе. Ноги совсем не держат. — Учительница присела на ступеньку. — А ты что, снова к Егору Фомичу ходила?
— Нет, не ходила больше.
— И правильно. Что толку. Он таких, как я, не видит вовсе. Была бы я ему полезна чем, тогда бы другое дело.
Фёкла помолчала, глядя на яму у калитки.
— Ничего, — сказала она наконец. — Может, скоро изменится что-нибудь.
— Дай бог, — вздохнула учительница. — Только я уж не верю в это давно.
Фёкла попрощалась и пошла дальше, чувствуя, как внутри у неё крепнет какая-то новая, непривычная решимость.
Она шла и думала о своей жизни, о том, как тридцать лет назад пришла работать на почту, молодая, полная сил, как носила письма через всё село в любую погоду, как знала каждого человека здесь, каждую его радость и каждую беду.
Она никогда не лезла в чужие дела. Такой у неё был характер, спокойный, немногословный, привыкший держать своё мнение при себе. Люди уважали её именно за это, за то, что она умела молчать, умела не разносить сплетни, умела хранить чужие тайны.
Но сегодня она поняла, что молчание бывает разным. Одно молчание защищает людей. А другое, если приглядеться, защищает только тех, кто этого молчания требует.
На следующий день, в среду, она снова обошла село, стараясь ничем не выдать своего волнения. Люди здоровались с ней, как обычно, спрашивали про письма, жаловались на погоду, на цены, на дальнюю родню, которая давно не звонит.
Фёкла отвечала спокойно, кивала, слушала, но мысли её всё время возвращались к завтрашнему дню.
Ближе к вечеру она проходила мимо дома Николая-тракториста и увидела его во дворе, копающегося в стареньком мотоцикле.
— Николай, — окликнула она.
Он поднял голову.
— А, Фёкла Тимофеевна. Что, письмо мне есть?
— Нет письма. Я так, спросить хотела. Ты завтра дома будешь?
— Буду, наверное. А что?
— Так, ничего, — сказала Фёкла. — Просто спросила.
Николай посмотрел на неё с лёгким удивлением, но не стал расспрашивать дальше, только пожал плечами и вернулся к своему мотоциклу.
Фёкла пошла дальше, чувствуя, как сердце у неё стучит немного чаще обычного. Она сама не знала, зачем спросила про завтрашний день, ей просто хотелось, чтобы кто-то из тех, кого обидели, оказался поблизости, когда всё случится.
Вечером она долго сидела дома, глядя на конверт, который лежал у неё на столе, рядом с остальной завтрашней почтой.
Она думала о том, что могла бы отдать письмо прямо сейчас, вечером, застав главу дома, врасплох. Но тут же отбросила эту мысль. Ей хотелось, чтобы всё случилось именно тогда, когда комиссия уже будет в селе, чтобы у него не осталось времени спрятать концы, чтобы правда открылась сама, без её лишних слов и объяснений.
Она легла спать рано, но сон долго не шёл. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяла собака, и Фёкла лежала, глядя в потолок, вспоминая всю свою жизнь в этом селе, все письма, которые она принесла людям за тридцать лет, хорошие и плохие, радостные и горькие.
Она вспомнила, как когда-то приносила похоронки, ещё в самом начале своей работы, старым женщинам, которые теряли сыновей и мужей. Как приносила письма от детей, уехавших в город, письма, которые ждали неделями, месяцами. Как приносила пенсии, когда почта ещё разносила деньги прямо по дворам.
Вся её жизнь была в этой сумке, которую она носила через плечо каждый день, в этих дорогах, которые она знала наизусть, в этих людях, которых она видела чаще, чем родных детей.
И вот теперь, в шестьдесят три года, она держала в руках нечто такое, что могло изменить многое в жизни этого маленького села.
Наутро, в четверг, она проснулась рано, ещё до рассвета. Оделась, умылась, но завтракать не стала, кусок не лез в горло.
Взяла сумку, проверила, на месте ли конверт, и вышла из дома.
Утро было холодное, ясное, с лёгким морозцем, какой бывает в начале зимы, когда снег ещё не выпал, но воздух уже пахнет им.
Фёкла шла по улице своей обычной дорогой, но сегодня она не разносила почту сразу, а сначала свернула к сельской администрации, небольшому кирпичному зданию на центральной площади, рядом с магазином и старым клубом.
Она села на лавочку напротив входа, поставила сумку рядом с собой и стала ждать.
Мимо проходили люди, здоровались с ней, спрашивали, почему она сидит, а не разносит почту. Она отвечала, что ждёт кое-кого, и не уточняла, кого именно.
Время шло медленно. Фёкла сидела неподвижно, глядя на дверь администрации, откуда время от времени выходили и заходили работники, но не глава.
Около десяти часов на площади показалась машина, серая, неприметная, с областными номерами. Из неё вышли трое, мужчина в костюме, женщина с папкой документов и ещё один мужчина, помоложе, с портфелем.
Они направились прямо к зданию администрации, и Фёкла увидела, как один из работников, увидев их в окно, метнулся куда-то вглубь коридора, наверное, предупредить главу.
Через несколько минут дверь администрации распахнулась, и на крыльцо выбежал сам Егор Фомич, красный, взъерошенный, в наспех надетом пиджаке.
Он остановился на крыльце, увидел приближающуюся комиссию и на секунду замер, как будто не понимая, что происходит.
— Добрый день, — сказал мужчина в костюме, подходя ближе. — Мы из областной инспекции. У вас должно было быть письмо с уведомлением о проверке.
— Какое письмо? — растерянно переспросил глава. — Мне никто ничего не передавал.
— Письмо было отправлено заказным три дня назад, — сказала женщина с папкой, сверяясь с документами. — Оно должно было прийти по почте.
Глава обернулся, ища кого-то взглядом, и увидел Фёклу, сидящую на лавочке напротив.
— Фёкла! — крикнул он, подходя к ней быстрым шагом. — Где письмо? Ты почту разносила эти дни?
Фёкла поднялась с лавочки неторопливо, отряхнула юбку и посмотрела на него спокойным, ровным взглядом.
— Разносила, Егор Фомич.
— Так где письмо мне? Из области?
Она открыла сумку, достала конверт, слегка помятый по краю, и протянула ему.
— Вот оно, Егор Фомич. Не хотела вас по пустякам беспокоить. Вы же сами сказали, помалкивай и разноси свои газетки. Вот я и разношу, по порядку, как положено.
Глава застыл с конвертом в руках, глядя то на неё, то на комиссию, которая стояла в нескольких шагах и с интересом наблюдала за этой сценой.
— Ты… — начал он, но не нашёлся, что сказать.
— Опоздала, наверное, — сказала Фёкла спокойно. — Но письмо всё-таки дошло. В целости.
Мужчина в костюме подошёл ближе.
— Так вы получили уведомление, Егор Фомич?
— Получил, — глухо ответил глава, глядя на конверт в своих руках. — Только что.
— Тогда попрошу вас предоставить всю документацию по расходованию средств за последний год. У нас есть основания полагать, что имеются нарушения.
Глава посмотрел на Фёклу ещё раз, долгим, тяжёлым взглядом, но она уже отвернулась и, подняв сумку, пошла своей дорогой, разносить оставшуюся почту, будто ничего особенного не произошло.
За её спиной слышались голоса, требовательные вопросы комиссии, растерянные, сбивчивые ответы главы, но она не оборачивалась.
Она прошла мимо магазина, где у входа уже собралась небольшая толпа любопытных, привлечённых видом незнакомой машины и суетой у администрации.
— Фёкла, что там случилось? — спросила Зинаида, выглядывая из-за прилавка.
— Проверка приехала, — коротко ответила Фёкла.
— Какая проверка?
— Областная. По деньгам.
Зинаида ахнула и прикрыла рот рукой, но Фёкла уже шла дальше, не желая обсуждать подробности.
День прошёл в обычных хлопотах, письмах, разговорах у калиток, но всё село гудело, как растревоженный улей. К вечеру уже все знали о приезде комиссии, о том, что нашли какие-то нарушения, о том, что главу вызвали на объяснения.
Фёкла вернулась домой поздно, уставшая, но с каким-то новым, непривычным чувством внутри, спокойным и тихим, без злорадства, без торжества, просто чувством, что она сделала то, что должна была сделать.
На следующий день комиссия продолжала работать в администрации, проверяя документы, беседуя с людьми. Фёкла, разнося почту, слышала обрывки разговоров, из которых складывалась общая картина.
Оказалось, что стройматериалы, выделенные на ремонт школьной крыши, действительно были использованы для строительства бани главы. Оказалось, что деньги на асфальтирование дороги были частично переведены на счета подставной фирмы, принадлежавшей родственнику главы. Оказалось, что списанный трактор так и не был утилизирован, а продолжал использоваться зятем главы для собственных нужд.
Всё то, о чём Фёкла знала уже давно, но о чём молчала, теперь всплывало наружу, подтверждённое документами и цифрами.
Через неделю пришло известие, что Егора Фомича отстраняют от должности до окончания расследования. Ещё через две недели в село приехал новый временный глава администрации, молодой мужчина по фамилии Крылов, спокойный, вежливый, внимательно выслушивающий всех, кто приходил к нему с вопросами.
Фёкла пришла к нему в один из первых дней его работы, не столько за помощью, сколько по привычке, разнести почту.
— Здравствуйте, — сказал Крылов, поднимаясь ей навстречу. — Вы Фёкла Тимофеевна?
— Я, — кивнула она, слегка удивившись, что он знает её имя.
— Мне рассказывали про вас. Про историю с письмом.
Фёкла ничего не ответила, только пожала плечами.
— Я хотел спросить, — продолжил Крылов, — какие проблемы в селе для вас самые важные? Вы же лучше всех знаете, как люди живут.
Фёкла на мгновение задумалась.
— Яма у дома учительницы Валентины Игнатьевны, на улице Садовой. Третий год стоит.
— Хорошо, запишу.
— И сёстрам, Матрёне и Пелагее, дрова нужны. Замерзают совсем.
— Тоже запишу.
— И Николаю-трактористу зарплату не выплатили за уборочную. Третий месяц уже.
Крылов записывал всё, что она говорила, кивая головой, и Фёкла впервые за долгое время почувствовала, что её слова действительно кто-то слышит.
Прошло ещё несколько недель. Яму у дома учительницы засыпали, выровняли и даже сделали небольшую дорожку из щебёнки прямо до калитки. Валентина Игнатьевна, увидев это, расплакалась от неожиданности и потом долго благодарила рабочих, которые пришли выполнять эту работу.
Сёстрам привезли дрова, целую машину, аккуратно сложенную поленницей у самого крыльца, и Пелагея, встретив Фёклу на улице, обняла её крепко и долго не отпускала, хотя Фёкла и говорила, что она тут ни при чём.
Николай получил свою зарплату за уборочную полностью, с небольшой доплатой за задержку, и в первый же вечер после этого пришёл к Фёкле домой с бидоном молока в благодарность, хотя она отказывалась брать.
— Бери, бери, Фёкла Тимофеевна, — говорил он, ставя бидон на крыльцо. — Ты же понимаешь, что дело не в молоке.
— Понимаю, — сказала Фёкла и всё-таки взяла бидон, чтобы не обижать его отказом.
Жизнь в селе понемногу менялась. Не сразу, не резко, а тихо, постепенно, как оттаивает земля весной. Дорогу начали ремонтировать, старую водокачку починили, в школе наконец залатали крышу, которую собирались ремонтировать ещё три года назад.
Фёкла продолжала носить почту, как носила её тридцать лет, каждое утро выходя из дома с сумкой на плече, здороваясь со всеми, кого встречала по пути.
Про историю с письмом в селе говорили ещё долго, кто-то с восхищением, кто-то с недоверием, кто-то с осторожным опасением, но сама Фёкла никогда не рассказывала подробностей, только отвечала коротко, если спрашивали.
— Ты специально ждала, Фёкла? — спросила её как-то Зинаида в магазине. — Специально не отдавала письмо, чтобы он не успел спрятать концы?
Фёкла посмотрела на неё спокойным взглядом.
— Я почту разносила, Зинаида. Как всегда.
— Ой, да брось, все же знают.
— Знают, не знают, дело моё, — сказала Фёкла и вышла из магазина, оставив вопрос без ответа.
Эта история для многих в селе стала чем-то вроде местной легенды, рассказом о простых людях, которые сумели постоять за правду, не крича, не жалуясь, а просто делая своё дело так, как считали нужным. Люди пересказывали её друг другу вечерами, за чаем, добавляя иногда свои подробности, и постепенно эта история о жизни в деревне стала частью того, что помнили в Липовке долгие годы.
Однажды, уже ближе к весне, когда снег начал таять и дороги превратились в грязное месиво, Фёкла шла по улице с полной сумкой почты и встретила Валентину Игнатьевну, идущую ей навстречу, опираясь на палку, но заметно бодрее, чем раньше.
— Фёкла Тимофеевна, — сказала учительница, останавливаясь. — Я всё хотела спросить тебя.
— Спрашивай.
— Ты ведь знала, что письмо это важное. Знала, что там про проверку написано.
Фёкла помолчала немного, глядя на дорогу, по которой уже можно было пройти, не боясь провалиться в яму.
— Знала, — сказала она наконец.
— И почему не отдала сразу?
Фёкла посмотрела на учительницу, потом на дом с уже подсохшей дорожкой у калитки, потом снова на неё.
— Потому что он сам сказал мне помалкивать, — ответила она просто. — Вот я и помолчала. До поры.
Валентина Игнатьевна улыбнулась, покачала головой и ничего больше не сказала, только пожала руку Фёкле на прощание.
Фёкла пошла дальше, чувствуя привычную тяжесть сумки на плече, привычный ритм своих шагов, привычную дорогу, которую знала уже тридцать лет.
Тракторист Николай, встретившийся ей у поворота, помахал рукой издалека и крикнул что-то весёлое про новый трактор, который обещали выделить в этом году. Пелагея и Матрёна, сидевшие на лавочке у своего дома, грелись на первом весеннем солнце и приветливо кивнули ей, когда она проходила мимо.
Новый глава администрации, Крылов, оставался в селе, и люди уже привыкли к нему, привыкли к тому, что он выслушивает их проблемы, а не отмахивается от них с раздражением.
Фёкла же оставалась такой же, какой была всегда, молчаливой, наблюдательной, немногословной, но теперь в её походке появилось что-то новое, какая-то спокойная, тихая уверенность, которой раньше не было.
Она не считала себя героиней и не любила, когда об этом заговаривали. Для неё это была просто работа, которую она делала честно, разнося почту через всё село, письмо за письмом, год за годом, и если однажды одно из этих писем изменило что-то важное, то это было для неё не подвигом, а просто ещё одним днём её долгой жизни.
Вечером того же дня она сидела дома, разбирая почту для завтрашнего обхода, и услышала стук в дверь.
Открыла и увидела на пороге соседского мальчишку, лет десяти, с письмом в руках.
— Тётя Фёкла, вам письмо принесли, вместо вас, — сказал он смущённо. — Почтальон из района привозил, а я мимо шёл, забрал.
— Спасибо, — сказала Фёкла, беря конверт.
Она посмотрела на обратный адрес, письмо было от дочери, из города, и Фёкла невольно улыбнулась, вспомнив, как сама носит такие письма людям уже тридцать лет, а сегодня кто-то принёс письмо ей.
— Тётя Фёкла, — сказал мальчишка, не уходя. — А правда, что это вы того главу поймали, с письмом?
Фёкла посмотрела на него с лёгкой улыбкой.
— Никого я не ловила. Почту разносила.
— Ну да, — недоверчиво протянул мальчишка. — Все так говорят, а на самом деле все знают, что это вы всё придумали.
— Иди-ка ты домой, — сказала Фёкла беззлобно. — А то мать заждалась, наверное.
Мальчишка засмеялся и убежал по темнеющей улице, а Фёкла закрыла дверь, вернулась к столу и открыла письмо от дочери, чувствуя, как в доме становится немного теплее от этой маленькой, простой радости.
