Дом достался Артёму в марте, вместе с протекающей крышей, забором в два слоя краски и псом, которому было четырнадцать лет. Пса в завещании не упоминали. Но он стоял на крыльце так, будто именно он решал, кого пускать внутрь.
Калитка скрипнула. Артём поставил сумку на мокрую землю и посмотрел на дом. Краска на наличниках облупилась до серого дерева, в саду торчали голые ветки яблонь, а из-под крыльца тянуло сыростью и чем-то кислым. Пёс был крупный, с мордой овчарки и седой шерстью вокруг глаз. Припадал на левую заднюю. Не залаял.
Просто смотрел.
Артём сказал вслух:
– Ну и что мне с тобой делать?
И тут же одёрнул себя, потому что собака была чужая, крыльцо чужое и говорить тут не с кем.
Хотя дом теперь был его. По документам.
Внутри пахло деревом и пылью. Половицы скрипели через одну, обои в зале отходили у потолка, по углам темнели пятна сырости. Артём прошёлся по комнатам и тронул ручку двери в спальне. Холодная, даже сквозь перчатку. На тумбочке лежали очки деда, сложенные дужками внутрь, стакан с мутной водой и блистер с таблетками. Три штуки не выпиты.
Он отвернулся.
Сел на диван в зале, продавленный до пружин, натянул шерстяной плед до колен и позвонил маме.
– Приехал. Дом в таком состоянии, что проще снести.
Мама спросила про Грома. Артём не сразу понял, о ком она. Потом сообразил: пёс. Гром. Дедов.
– На крыльце сидит. Большой, старый.
Мама помолчала и сказала только одно:
– Покорми его.
И повесила трубку, не дождавшись ответа.
Корма в доме не было. В холодильнике нашлась банка тушёнки с истёкшим сроком, в шкафчике полпачки макарон. Варить что-то для собаки, которую видел пятнадцать минут, казалось лишним.
Ночью он не спал.
Не из-за тишины, хотя она давила иначе, чем в городе: ни гула машин, ни соседских голосов, только ветер и скрип яблони у окна. Не спал из-за звука за дверью. Тихий, почти неразличимый скулёж.
Артём лежал на продавленном диване и смотрел в потолок. Не встал. Потому что встать значило начать что-то, к чему он не готов.
Утром у забора стояла соседка. Невысокая, плотная, в платке и фартуке, руки перепачканы землёй.
Она представилась Зоей Павловной, протянула ладонь, посмотрела на свои пальцы, вытерла о фартук и протянула снова.
– Ну так, я за Громом приглядывала. Корм носила. Фёдор Иваныч просил, если что.
– Если что уже случилось, – сказал Артём.
Зоя Павловна не стала спорить. Вместо этого рассказала другое.
– Гром каждый вечер на крыльце сидел. А Фёдор Иваныч выносил ему миску, ставил на ступеньку и садился рядом. Минут по сорок так сидели. Молча. Ни слова друг другу. Просто сидели рядом.
Ветер дул в лицо, от забора несло навозом и влажной землёй. Артём поморщился.
– Я дом продавать буду. А пёс ваш будет тут лишним.
Соседка посмотрела на него долго. Потом на крыльцо, где Гром лежал в точности как вчера: морда на лапах, глаза открыты.
– Деточка, сказала она медленно, – он не мой. Я кормила. Но он ко мне не идёт. Он к этому крыльцу идёт.
Артём зашёл в дом и закрыл дверь.
На кухне заварил чай из старой заварки. Вкус горький и плоский, без сахара. Пил и смотрел в окно, как Зоя Павловна уходит по тропинке обратно, не оборачиваясь.
После обеда позвонил риелтору. Голос у женщины на том конце был бодрый и деловой: площадь, коммуникации, газ, состояние подъезда. Артём отвечал, стоя посреди зала, когда за спиной раздалось цоканье когтей.
Гром стоял в дверном проёме. В зубах он держал тапочку.
Старую, коричневую, стоптанную с внутренней стороны.
Пёс подошёл и положил тапочку у ног Артёма. Сел. Уши висели, хвост не двигался, но глаза смотрели так, что отвести взгляд не получалось.
– Алло? Вы слышите? – спросила риелтор.
– Перезвоню.
Он нажал отбой, присел на корточки и поднял тапочку. Кожа шершавая, что-то тёплое, как присутствие человека, который здесь жил и больше не вернётся.
В магазине у трассы Артём купил корм и миску из нержавейки. Продавщица посоветовала мягкие лакомства для пожилых собак:
– Зубы почти не нужны.
Он не стал объяснять, зачем ему это. Сам не понимал.
На кухне высыпал корм в миску. Звук сухих гранул о металл заполнил тишину. Гром появился через минуту: медленно, припадая на заднюю лапу. Подошёл. Понюхал.
И не стал есть.
– Ну давай, – сказал Артём, присев на корточки.
Гром посмотрел на него. Потом на миску.
Подождал секунду. И только потом начал есть.
Артём сидел рядом и слушал: хруст корма, дыхание пса. От Грома пахло мокрой землёй и чем-то густым, тёплым. Ладонь сама опустилась на спину собаки. Шерсть оказалась жёстче, чем он думал, а под ней рёбра, подвижные от дыхания.
Гром не отодвинулся.
Вечером Артём вышел на крыльцо. Доски были влажные от росы. Он сел прямо так, ничего не подложив. Где-то далеко на трассе гудела машина.
Гром вышел следом. Лёг рядом, привалился боком к его ноге. И хвост стукнул по доскам.
Телефон лежал в кармане куртки. Риелтору Артём так и не перезвонил. Тапочки деда лежали у входной двери.
Утром позвонила мама.
– Ну что, продаёшь?
Артём стоял на крыльце с кружкой в руке. Чай был свежий, из новой пачки, купленной вчера вместе с кормом. Гром лежал у ступеньки и щурился на солнце, которое выползло из-за яблонь впервые за неделю. Левая задняя лапа вытянута, бок мерно поднимался и опускался.
– Крышу надо перекрыть сначала, – сказал Артём. – Так не продашь. И забор. И крыльцо перестелить, доски сгнили.
Мама молчала. Она умела слышать то, что не говорят.
– Ладно, – ответила она. – Перекрывай.
Артём убрал телефон. Сел на ступеньку, ту самую, где дед ставил миску и сидел по сорок минут, не произнося ни слова. Доска прогнулась и скрипнула, но выдержала.
Гром поднял голову, посмотрел на него и положил морду ему на ногу.
На ногах у Артёма были дедовы тапочки. Он надел их утром, не думая, просто потому что свои промокли. Коричневые, стоптанные с внутренней стороны. Оказались впору.
