– Разуваться не буду, я только на пять минут заскочила, пока Вадик у подъезда на аварийке стоит, – с порога заявила гостья, уверенно протискиваясь мимо вешалки с огромной синей сумкой в руках.
Полина неторопливо вытерла руки кухонным полотенцем и выглянула в узкий коридор. Она как раз закончила мыть банки из-под протертой брусники и не ждала гостей в воскресный полдень. Младшая сестра стояла у обувной полки, стягивая шарф резким, хозяйским движением, будто находилась не в чужой квартире, а у себя на дачной веранде. Ее объемистая базарная сумка из плотной клеенки уже стояла на чистом половике, угрожающе распирая бока пустотой.
– Чего замерла, ставь чайник быстрее, у меня времени в обрез, – скомандовала сестра, снимая короткую куртку и бросая ее прямо поверх аккуратного пальто хозяйки.
– Чайник горячий, только что заварила со смородиновым листом, – спокойно отозвалась Полина, глядя на это внезапное вторжение. – Только если вы на аварийке посреди двора встали, вас соседи через десять минут по колесам пинать начнут, там разъезд узкий.
– Ничего с твоими соседями не сделается, подождут пару минут, чай не баре, – отмахнулась гостья и первой прошла на кухню, оглядывая шкафы цепким, оценивающим взглядом.
Полина молча вернулась к плите. Ей было сорок девять, она шесть лет жила одна после развода в просторной двухкомнатной квартире на четвертом этаже, доставшейся еще от дедушки. Сын закончил институт в областном центре, остался там работать инженером на заводе, снимал жилье с невестой и приезжал редко, но исправно звонил по выходным. Полина работала старшим лаборантом в городской больнице, знала цену каждой копейке, не влезала в рассрочки и вела хозяйство расчетливо, без лишней суеты.
Младшая, Верка, жила совершенно иначе. Ей вечно не хватало денег, времени и сочувствия окружающих. Ее муж Вадик перебивался случайными заработками на строительных базах, двое сыновей-подростков требовали новых курток и репетиторов, а сама Верка твердо верила, что старшая сестра живет в непозволительной, почти вызывающей сытости.
– Ну и духота у тебя вечно, окна бы хоть открыла, – защебетала Верка, плюхаясь на мягкий кухонный уголок и пододвигая к себе вазочку с сушками. – Слушай, Поля, мы с Вадиком на обратном пути из строительного заехали, он там профиль для забора смотрел. Денег сдернули в три дорога, просто грабеж среди бела дня. Я ему говорю: не бери, а он заладил, что потом еще дороже будет. В общем, до конца месяца опять лапу сосать придется, хоть волком вой.
Полина налила в кружку темно-янтарный чай, придвинула к сестре блюдце с нарезанным лимоном и села напротив, положив ладони на колени.
– На забор, значит, деньги нашлись, – ровным голосом заметила она, разглядывая свежий маникюр сестры с мелкими блестящими камешками на безымянных пальцах. – А мама звонила в пятницу, жаловалась, что у нее тонометр окончательно сломался, манжета воздух не держит. Просила тебя новый купить в аптеке у твоего дома, там социальные скидки по выходным бывают. Купила?
Верка на секунду замялась, шумно отхлебнула горячего чая и недовольно повела плечом.
– Ой, нашла время вспоминать про тонометр, будто он сию минуту ей понадобился. Завтра куплю или в среду после смены, никуда ее давление не денется, таблетки она пьет исправно. У меня своих забот выше крыши, Поля. Мальчишкам обувь на осень брать надо, цены видела вообще в магазинах? Младший из кроссовок вырос за лето, пальцы упираются, а старший штаны на физкультуре порвал. Кручусь как белка в колесе, никто не поможет, все только поучать мастера.
– Я тебя не поучаю, просто спросила про маму, – ответила Полина, не меняя спокойной интонации. – Она волновалась, давление скачет на погоду, сама знаешь.
– Да знаю я, знаю, не начинай с порога нудеть, – скривилась Верка, быстро дожевывая сушку и вставая из-за стола. – Я, вообще-то, по делу забежала, некогда мне рассиживаться, чай распивать. Где у тебя ключи от балкона? Ты его застеклила наконец нормально или так и дует из щелей, как в прошлом году?
– Застеклила еще в августе, двухкамерные пакеты поставила с теплоизоляцией, – отозвалась хозяйка, наблюдая, как сестра решительным шагом направляется к балконной двери. – А зачем тебе на балкон понадобилось? Там белье сушится, ничего интересного для тебя нет.
Верка уже дернула пластиковую ручку и шагнула на утепленную лоджию. Полина не спеша поднялась и пошла следом, чувствуя, как внутри зарождается привычное, холодное напряжение.
В дальнем углу просторной лоджии, рядом со стеллажом для банок, солидно гудел большой белый морозильный ларь на триста пятьдесят литров. Полина купила его три месяца назад, долго выбирала по отзывам, копила с отпускных и премий, чтобы сделать наконец нормальный зимний запас и не переплачивать на рынке в холода.
Верка остановилась перед металлическим коробом и благоговейно положила ладонь на его прохладную белую крышку. Глаза ее алчно блеснули.
– Вот он, красавец, – выдохнула она, не скрывая зависти. – Мне Ленка из процедурного сказала, что ты через ее свата на ферме в Заречье четверть бычка взяла. Прямо со всеми справками, свежатиной, по оптовой цене для своих. Настоящее деревенское, без антибиотиков и этой магазинной химии. Сама рубила или там разделали?
– Там разрубили на аккуратные части, как положено, по весу и категориям, – ответила Полина, вставая в дверном проеме лоджии и скрещивая руки на груди. – И ветсправка есть, и клеймо ветеринарное, все документы в порядке. Я долго эту закупку ждала, фермер знакомый, только проверенным людям сдает партиями.
Верка тем временем уже нагнулась, потянула тяжелую крышку вверх и заглянула внутрь. Из недр ларя пахнуло сухим морозным паром. Внутри царил образцовый больничный порядок: все пространство было разделено проволочными корзинами и перегородками. Ровные брикеты мякоти лежали в плотных вакуумных пакетах, отдельно высились суповые косточки с хорошим наплывом мяса для наваристого борща, аккуратно были связаны порционные пакеты с нарезанным гуляшом, а вдоль дальней стенки покоились массивные свертки с отборной вырезкой и ребрами. На каждом пакете белела наклейка с точным весом и датой заморозки, выведенная аккуратным почерком Полины.
– Мать честная, да тут на роту солдат хватит, – ахнула Верка, запуская руку в верхний отсек и деловито ощупывая толстый сверток с ровной говяжьей лопаткой. – Ты посмотри, жира почти нет, одно постное мясо, темно-красное, зрелое. Слушай, Поля, доставай пакеты, чего стоишь.
– Какие пакеты тебе доставать? – ровным тоном поинтересовалась Полина, не двигаясь с места.
– Как какие? – искренне удивилась Верка, поворачивая голову и глядя на сестру снизу вверх. – Тебе одной столько мяса ни к чему! Зачем тебе целый ларь забивать до самой крышки, ты же лопнешь это все есть, оно у тебя через полгода выморозится, вкус потеряет и старым станет. А у меня мужик работает с утра до ночи, пацаны растут, им белок нужен каждый день, котлеты просят. Давай мне вот этот кусок лопатки, вон те ребрышки на щи и вырезку, которая с краю лежит, пакета три-четыре набери. Я в свою сумку сразу уложу, Вадик в багажник бросит, до дома быстро долетим, даже оттаять не успеет.
Полина смотрела на сестру долгим, немигающим взглядом. В этом требовании не было даже намека на просьбу. Верка говорила так, будто приехала на распределительный склад за законным пайком, который ей по ошибке задержали.
– Ты цену на ферме видела, Верка? – тихо спросила хозяйка квартиры. – Знаешь, сколько сейчас стоит килограмм сортовой говядины глубокой заморозки даже по оптовой закупке?
– Ой, да брось ты считать свои копейки, опять за старое принялась, – поморщилась младшая, обеими руками вытаскивая тяжелый трехкилограммовый кусок мякоти и перекладывая его на край ларя. – Ты лаборантом в две смены пашешь, за ночные дежурства получаешь, за стаж капает, сын тебе подкидывает небось. Живешь одна в хоромах, за душой ни забот, ни хлопот, коммуналка копеечная. Могла бы родной сестре и уступить по-человечески, не обеднеешь. Мы же семья, Поля! Ты всегда такой прижимистой была, еще с детства каждую конфету прятала.
– Положи кусок на место, – отчеканила Полина, делая шаг вперед.
Верка даже бровью не повела. Она потянулась за вторым свертком, намереваясь собрать целую горку на чистом полу лоджии.
– Да не кипятись ты, сказала же, потом сочтемся. Летом с маминого огорода кабачков тебе привезу, картошки пару мешков Вадик накопает и притащит прямо в прихожую, тебе же спину рвать не придется. Чего ты стоишь над душой, как надзиратель? Помоги лучше поднять, там на дне грудинка хорошая виднеется, на плов самое то пойдет.
Полина не стала повышать голос. Она подошла вплотную, взяла Верку за запястье – крепко, профессионально, как держала в процедурном буйных пациентов перед уколом, – и решительно отвела ее руку от морозного отсека. Второй рукой она с глухим стуком захлопнула тяжелую крышку ларя.
– Руки убери от крышки, я сказала, – произнесла Полина, глядя прямо в расширившиеся от возмущения глаза сестры. – И слушай меня внимательно. Ты из этого ларя не возьмешь ни единого грамма. Ни ребрышка, ни жилки, ни косточки для твоей собаки.
Верка отдернула руку, лицо ее мгновенно налилось багровой краской, а губы скривились в привычной обиженной гримасе.
– Ты с ума сошла на старости лет? – взвизгнула она, пятясь спиной к выходу с лоджии. – Родную сестру от холодильника отталкиваешь из-за куска мороженой говядины? Да у тебя совести ни капли нет! Племянникам родным кусок мяса пожалела, буржуйка проклятая! Сидишь тут одна, как сыч в норе, добром обрастаешь, а у нас каждая сотня на счету! Я матери все расскажу, как ты со мной обошлась, она тебе устроит разнос, посмотришь тогда!
– Матери, говоришь, расскажешь? – Полина достала из кармана домашних брюк телефон и медленно разблокировала экран. – Это очень хорошая мысль, Верка. Давай прямо сейчас маме и наберем, спросим у нее совета, как нам с этим мясом поступить.
Верка на долю секунды изменилась в лице, в ее глазах мелькнула паническая настороженность, но она тут же попыталась взять ситуацию нахрапом.
– Не смей ее трогать, у нее сердце больное, только твоих истерик ей не хватало в обеденное время, – зашипела она, пытаясь загородить проход в комнату. – Человек отдыхает, может, прилегла после каши, а ты со своими разборками полезешь. Убери телефон, говорю, позорище какое, из-за еды готова мать до инфаркта довести.
Полина молча нажала на контакт, включила громкую связь и положила аппарат на кухонный стол. По комнате разнеслись длинные, размеренные гудки.
Верка нервно дернула плечом, оглянулась на свою пустую синюю сумку у порога и сжала кулаки.
– Алло, Поленька? – раздался из динамика мягкий, чуть глуховатый старческий голос. – Ты чего звонишь, доченька, случилось что? Ты на смене или дома уже?
– Дома я, мама, – спокойно ответила Полина, не сводя глаз с побледневшей сестры. – Чай пью. Верка вот ко мне заскочила на пять минут.
– Ой, как хорошо, что Верочка у тебя! – обрадовалась пожилая женщина на том конце провода. – А то я места себе не нахожу со вчерашнего дня. До нее не дозвониться, Вадик трубку сбрасывает, говорит, на базе шумно. Поля, милая, она тебе передала конверт из сберкассы?
На кухне повисла такая плотная тишина, что стало слышно, как на подоконнике тикают механические часы-ходики. Верка судорожно сглотнула, ее взгляд заметался по полу, выискивая несуществующую соринку.
– Какой конверт, мама? – ровно переспросила Полина. – Уточни, пожалуйста, а то мы еще до разговоров не дошли, только поздоровались.
– Да как же какой! – засуетилась мать. – Я же в прошлый четверг с книжки своей похоронной сняла двадцать тысяч рублей. Помнишь, ты мне говорила, что фермер из Заречья четвертину продает и можно напополам взять, чтобы мне на зиму супового набора накрутить и мягкого на котлетки оставить? Я Верочке отдала прямо в руки в четверг вечером, когда она за банками под огурцы заезжала. Сказала ей: поезжай сразу к Поле, отдай деньги, а то неудобно, старшая сестра за свои все выкупает, а у нее зарплата не резиновая. Верочка мне еще побожилась, что в пятницу утром до работы к тебе метнется и в руки отдаст. Отдала она денежки-то?
Полина перевела тяжелый взгляд на сестру. Та стояла, вжав голову в плечи, теребя край своей дешевой синтетической кофты. Вся ее недавняя спесь, весь хозяйский напор и хамство испарились без следа. Перед Полиной стояла пойманная за руку мелкая воровка, судорожно соображающая, как выкрутиться из тупика.
– Нет, мама, – четко, разделяя каждое слово, произнесла Полина в микрофон. – Не отдала мне Вера никаких денег. Ни в пятницу, ни сегодня.
– Как не отдала? – голос матери в трубке дрогнул и мгновенно осекся. – Вера, ты у Полины? Ты где деньги держишь? Ты почему сестре их не передала, я же на них рассчитывала, мне на зиму говядинки мягкой обещали накрутить!
Верка дернулась к столу, схватила телефон и закричала в динамик срывающимся, плаксивым голосом:
– Мама, да что ты начинаешь сразу придумывать, ничего я не забыла! В машине они у Вадика лежали, в бардачке, я просто забыла сумку с документами поднять, замоталась совсем! У Вадика машина забарахлила, мы на сервисе все утро проторчали, я на нервах вся! Сейчас спущусь, заберу у него и отдам твоей Полечке до копейки, прямо сейчас отдам, чего ты шум поднимаешь на пустом месте!
– Из какого бардачка, Вера? – холодно перебила ее Полина, забирая телефон из дрожащих пальцев сестры. – Ты же три минуты назад мне в лицо кричала, что у вас денег ни копейки нет, что вы забор купили на последние и до конца месяца лапу сосать будете. Ты мамины пенсионные деньги на свои железки для забора пустила? Или себе на обновки отложила, решив, что я и так мясом поделюсь, бесплатно, по-родственному?
В трубке послышался тяжелый вздох, а затем глухой, горький всхлип пожилой женщины:
– Господи помилуй… Вера, ты у родной матери последнее выманила? Я эти деньги с пенсии по пятьсот рублей два года откладывала, себе во всем отказывала, сапоги старые донашивала, чтобы у девчонок моих зимой нормальная еда была. А ты на забор их спустила?
– Да отдам я, отдам! – в истерике выкрикнула Верка, пятясь в коридор к своей сумке. – В следующем месяце с аванса Вадика сниму и верну все до копейки! Подумаешь, трагедию устроили из-за бумажек, будто я чужая какая-то! Ничего у вас человеческого не осталось, одни рубли в глазах!
– Мама, я тебе сейчас скорую вызову, – строго сказала Полина в трубку, слыша, как тяжело дышит мать на другом конце провода. – Прекрати плакать. Ложись на диван, выпей капли, которые на тумбочке стоят, и лежи смирно. Я сейчас вызову такси, заберу мясо, которое для тебя разделано, и через полчаса буду у тебя. Сама лично привезу, в твой холодильник сложу и бульон тебе сварю. А с Веркой разговор окончен.
Полина сбросила вызов, убрала телефон в карман и вышла в прихожую.
Верка уже лихорадочно натягивала сапоги, дергая заедающую молнию с такой силой, что тонкая собачка жалобно скрипела. Лицо ее пылало злыми пятнами, глаза горели неприкрытой ненавистью.
– Довольна? – прошипела она, не глядя на сестру. – Настучала? Опозорила меня перед матерью? Сама святая, правильная вся из себя, а родную сестру втоптала в грязь! Да подавись ты своим ларем и своим мясом, чтоб оно тебе поперек горла встало! Думаешь, я не знаю, какая ты на самом деле? Эгоистка бессердечная, всю жизнь только о своей шкуре пеклась!
Полина молча взяла с пола ее пустую базарную сумку, аккуратно сложила ее вчетверо и сунула Верке прямо под мышку.
– Сумку свою забери, – ровно произнесла она, открывая входную дверь на лестничную площадку. – И Вадику передай: если к среде двадцать тысяч не будут лежать на маминой сберкнижке, я пойду к его начальнику на базу. Мы с ним в одной школе учились, он человек порядочный, быстро сообразит, из чьей зарплаты вычесть долг пожилой женщине. А про мой ларь забудь навсегда. Дорога в этот дом для тебя закрыта, пока перед матерью на коленях прощения не попросишь.
Верка выскочила в подъезд, громко хлопнув дверью, и дробный стук ее каблуков быстро затих на лестничных пролетах.
Полина постояла минуту в тишине прихожей, глубоко вздохнула и вернулась на кухню. Она достала из шкафа большой эмалированный таз, надела плотную теплую жилетку и вышла на лоджию.
Ларь тихо и надежно гудел. Полина открыла белую крышку, аккуратно достала ровные свертки с отборной вырезкой, два пакета нарубленных ребер для наваристого супа и кусок нежной мякоти для паровых котлет — ровно половину того, что привезли из Заречья. Все это она аккуратно уложила в большую дорожную сумку, сверху положила новый электронный тонометр в нераспечатанной коробочке, купленный накануне в больничной аптеке на собственную премию, и вызвала машину до маминого дома.
Спустя три недели, когда в городе ударили первые настоящие заморозки и серый асфальт затянуло тонкой ледяной коркой, Полина возвращалась со смены через центральный сквер. Возле небольшого павильона с дешевыми полуфабрикатами она случайно заметила знакомую мужскую куртку.
Вадик, зять, стоял у витрины, пересчитывая в замасленной ладони мятые сторублевые купюры и мелочь. На прилавке перед ним лежала бледно-серая куриная тушка сомнительной свежести и две пачки самых дешевых соевых пельменей по акции. Заметив Полину, он мгновенно отвел глаза, торопливо сгреб покупки в тонкий шуршащий пакет и быстро зашагал в сторону автобусной остановки, ссутулив широкие плечи. Долг матери они вернули в срок, до последней копейки, заняв у его родни.
Полина проводила его спокойным взглядом, поправила теплый шерстяной платок и свернула к своему дому. Вечером нужно было достать из морозилки пару свежих ребрышек, чтобы сварить к завтрашнему дню густые, ароматные щи со свежей капустой.
Одной кастрюли ей вполне хватало на три дня, а делиться своим трудом и спокойствием с теми, кто привык жить за чужой счет, она больше не собиралась.
