— Я больше не могу, Лёша. Слышишь? Не могу.
Голос невестки был тихий, но в нём было что-то такое, от чего Валентина Николаевна замерла у своей двери, не решаясь ни войти обратно, ни уйти на кухню.
— Тише, мама услышит.
— Пусть слышит. Нет, не пусть. Я не хочу её обидеть. Но ты должен понять.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Лёша, я стою у плиты с шести утра. Я стираю на четырёх человек плюс она. Я работаю полный день, потом бегу за Стёпой в садик, потом Катя с уроками, потом ужин, потом посуда. Я ложусь в половине первого. Встаю в шесть. Каждый день. Каждый.
— Маш…
— И это не жалоба. Это просто факты. Но в этой квартире нет ни одного угла, где я могла бы просто посидеть одна. Ни одного. Она везде. Она хорошая, я не говорю плохого. Но она везде. Она заходит, когда я разговариваю по телефону. Она кормит Стёпу не тем, что я приготовила. Она переставляет вещи.
— Ну она же помогает.
— Она живёт в нашей комнате, Лёша! Мы перегородили её шкафом, и это называется теперь её угол. Дети спят в зале. Мы с тобой на диване за шкафом. Нам по тридцать два года.
Валентина Николаевна стояла в полутёмном коридоре. Было начало первого ночи. Она выходила в туалет и возвращалась обратно, но теперь ноги не слушались.
— Что ты предлагаешь? — спросил сын. Голос у него был осторожный, как у человека, который уже знает ответ, но не хочет его слышать.
— Есть пансионаты. Нормальные. Не те, где… Ну, ты понимаешь. Светлые, с уходом, с другими людьми её возраста. Там кормят, там врачи, там прогулки. Это не значит, что мы её бросаем.
— Маш, она моя мать.
— Я знаю. Лёша, я знаю. Но мы тонем. Ты видел, сколько осталось до следующего платежа по ипотеке? Мы каждый раз чудом. Чудом, Лёша. И я не могу больше жить чудом.
Молчание.
Валентина Николаевна почувствовала, как под ногами качнулся пол. Не качнулся. Просто показалось. Просто ноги стали ватными, а сердце вдруг сделалось маленьким и тяжёлым, как камешек на дне.
Она тихо, очень тихо вернулась за шкаф, на свою узкую кровать, и легла поверх одеяла. Смотрела в потолок. За стеной ещё что-то говорили, но слов уже не разбирала. Да и не нужно было. Главное уже было сказано.
Пансионат.
Валентина Николаевна Суркова. Шестьдесят один год. Всю жизнь проработала бухгалтером в строительной конторе. Вышла на пенсию три года назад. Вдова. Сына вырастила одна, после того как муж ушёл, когда Лёше было девять. Потом муж вернулся, потом снова ушёл, потом его не стало совсем, и Валентина Николаевна к тому времени уже не горевала, только устала.
Она продала свою однушку на Птичьем переулке, когда Лёша взял ипотеку на эту двушку. Он не просил, она сама предложила. Сказала: буду помогать с детьми, куда мне одной в однушке, нам всем вместе лучше. И вложила деньги от продажи в первоначальный взнос. Так и переехала сюда, в этот спальный район на краю города, в двухкомнатную квартиру, где теперь жили пятеро.
Она лежала и думала, что всё это время, все эти два года, она, наверное, мешала. Просто не понимала этого. Думала, что помогает. Утром делала кашу. Забирала Стёпу из садика. Гладила рубашки Лёше. Сидела с Катей над домашними заданиями. А Маша всё это время, выходит, задыхалась.
Она везде. Это было сказано без злобы. Именно поэтому так больно.
Валентина Николаевна лежала и не плакала. Слёз не было. Было только это маленькое тяжёлое сердце и очень тихая мысль, которая приходила и уходила, и снова приходила, и наконец осталась.
Уйти.
Не в пансионат. Самой уйти. Раньше, чем они успеют её туда отправить. Раньше, чем Лёша наберётся духу или не наберётся, раньше, чем будет этот разговор за завтраком, где все будут говорить правильные слова и никто не скажет правды.
Она не обижалась на Машу. Это было странно, но это было так. Она лежала и думала о Маше и не чувствовала обиды. Чувствовала что-то вроде усталого понимания. Молодая женщина. Двое детей. Работа. Ипотека. Муж, который хороший, но не может разорваться. И свекровь за шкафом, которая переставляет вещи.
Под утро Валентина Николаевна встала, прошла на кухню, налила себе воды из-под крана и выпила стакан стоя, глядя в тёмное окно. За окном шёл мелкий осенний дождь. На стекле висели капли.
Она подумала о деньгах.
Деньги у неё были. Она копила их долго, с той самой поры, как продала квартиру и часть денег всё-таки оставила себе. Не много. Но достаточно, чтобы несколько ипотечных платежей закрыть без тревоги. Она держала их в сберегательном банке, на книжке, и никому не говорила. В семье это называлось бы «гробовые», если бы она кому-то сказала. Но она не говорила.
Вот эти деньги она и оставит.
Всё до копейки.
И уйдёт.
Куда, она пока не знала. Это было страшно и одновременно почти освобождающе. Она дожила до шестидесяти одного года, всю жизнь знала, что будет завтра и послезавтра и через год. А тут не знала. И это, как ни странно, не пугало так сильно, как должно было.
Утром она вела себя как обычно. Поставила кашу, разбудила Стёпу, уложила ему в рюкзак сменку, которую Маша вечером забыла приготовить. Лёша пил кофе молча, смотрел в телефон. Маша торопилась, красила губы у зеркала в прихожей и одновременно искала ключи. Стёпа капризничал из-за каши. Катя, десятилетняя, сидела за столом с книгой и ела аккуратно, как маленькая взрослая.
— Баба Валя, ты почему такая бледная? — спросила Катя.
— Не выспалась, солнышко, — сказала Валентина Николаевна и погладила её по голове.
Лёша посмотрел на неё. Она улыбнулась ему, и он отвернулся.
Когда все ушли, Валентина Николаевна вымыла посуду, протёрла плиту и села за кухонный стол с листом бумаги.
Писать письмо было трудно. Она начинала и останавливалась. Зачёркивала. Слова выходили либо слишком жалостливыми, либо слишком холодными. Она не хотела ни того ни другого. Хотела написать просто, по-человечески. В итоге получилось так.
«Лёша. Я слышала ваш разговор ночью. Не специально. Вышла из комнаты и услышала. Не обижайтесь на меня за то, что слышала.
Я ухожу сама, чтобы вам не нужно было это решать. Это правильно. Вы молодые, у вас дети, ипотека, вся жизнь впереди. Мне за вас не стыдно. Стыдно было бы оставаться и видеть, как вы мучаетесь.
Деньги на книжке. Сберегательный банк, отделение на Комсомольской. Книжка в конверте под кроватью. Там хватит на несколько платежей, может, больше. Распорядитесь как нужно.
Я живая и в порядке. Искать меня не надо.
Мама».
Она перечитала. Подумала, что нужно добавить что-нибудь про Стёпу и Катю. Что она их любит. Но если она это напишет, то заплачет, а плакать не хотелось. Оставила как есть.
Конверт с книжкой достала из-под матраса, а не из-под кровати, но в письме написала «под кроватью», потому что под кроватью искать проще. Положила письмо рядом с конвертом, придавила чайной чашкой, чтобы не унесло сквозняком. И пошла собираться.
Собираться долго не пришлось. Она взяла сумку на колёсиках, ту, с которой ездила в санаторий три года назад. Положила туда три смены белья, тёплый свитер, запасные туфли, таблетки от давления и от сердца, мыло, зубную щётку, расчёску. Документы. Телефон, но зарядное оставила намеренно, потому что если зарядное взять, то телефон будет работать долго, а это значит, что её найдут быстро. Пусть работает столько, сколько работает.
Наличных у неё было немного, около четырёх тысяч рублей. Она взяла их все.
Оделась в осеннее пальто, повязала шарф. Посмотрела на себя в зеркало прихожей. Немолодая женщина с усталым лицом и аккуратными серыми волосами, собранными в узел. Ничего особенного. Таких женщин в городе тысячи.
Она вышла из квартиры в половине десятого утра.
На улице всё ещё шёл дождь.
Валентина Николаевна дошла до остановки, подождала автобуса и доехала до автовокзала. Она не очень хорошо знала, куда едет. Просто встала у расписания и смотрела на названия. Ей нужно было что-то небольшое, далёкое, недорогое. Что-то такое, где её никто не знает.
Взгляд остановился на строчке: «Суходол. 10:40. 380 рублей».
Суходол. Она никогда не слышала этого названия. Значит, и знакомых там не будет. И Лёша туда не поедет искать, потому что откуда ему знать про Суходол.
Она купила билет.
В автобусе было тепло и пахло мокрыми куртками. Валентина Николаевна сидела у окна и смотрела, как уплывает город. Девятиэтажки, потом пятиэтажки, потом гаражи, потом поле, потом лес, и снова поле. Дождь не прекращался. За мутным стеклом осенний мир казался нарисованным серой краской поверх цветного.
Она не думала ни о чём конкретном. Просто смотрела. Иногда замечала, что сердце опять делается тяжёлым, но гнала эту тяжесть прочь. Не сейчас.
Суходол оказался небольшим посёлком городского типа. Одна длинная улица с магазинами, аптека, почта, несколько жилых кварталов, рынок. Автобус прибыл в начале второго. Валентина Николаевна вышла и огляделась.
Что теперь?
Этого она не обдумывала. Обдумывала только «уйти», а вот «что потом» как-то оставалось за скобками.
Она зашла в маленькое кафе рядом с автостанцией, взяла чай и суп, поела и немного согрелась. За соседним столиком сидела пожилая женщина в синем пуховике и читала газету. Потом убрала газету, поглядела на Валентину Николаевну и спросила запросто:
— Вы к кому-то приехали или так?
— Так, — сказала Валентина Николаевна.
— Комнату ищете?
Валентина Николаевна немного помедлила.
— Может, и ищу.
— У меня есть. Небольшая. Недорого. Я Антонина Павловна, живу тут неподалёку.
Так Валентина Николаевна оказалась в небольшом доме на улице Речной, в комнате с одним окном, деревянной кроватью и круглым столом, накрытым клеёнкой в мелкий цветочек. За окном был огород, уже убранный, тёмный после дождя. Пахло деревом и чем-то сушёным, травами, кажется.
— Двести рублей в день, — сказала Антонина Павловна. — Или тысяча восемьсот в неделю, чуть выгоднее. С едой или без?
— С едой, если можно, — сказала Валентина Николаевна.
— Тогда две тысячи двести.
Она отдала деньги за первую неделю и осталась.
Антонина Павловна не задавала лишних вопросов. Это было самым ценным. Она была лет шестидесяти пяти, крупная, с быстрыми руками и спокойным взглядом. Её дочь жила в областном центре, сама она хозяйничала одна, держала кошку и небольшой огород. Сдавала комнату иногда, когда приезжали чьи-то родственники или просто случайные люди, которым нужно было переждать что-то.
— Я не спрашиваю, что у вас случилось, — сказала она вечером, когда они пили чай на кухне. — Не моё дело. Надо будет, сами расскажете.
— Спасибо, — сказала Валентина Николаевна.
— Одно только скажите, чтобы я не беспокоилась: вы в порядке? Здоровьем, я имею в виду.
— В порядке. Давление бывает, таблетки пью.
— Ну и хорошо. Вот тут телефон аптеки, если что. И участковый врач Семён Иванович, хороший, примет без записи если серьёзное.
Антонина Павловна убрала со стола, пожелала спокойной ночи и ушла к себе. А Валентина Николаевна ещё долго сидела за столом, смотрела в окно на тёмный огород и думала о том, что где-то сейчас Лёша вернулся с работы и нашёл письмо.
Или ещё не нашёл. Или нашёл и читает. Или уже прочитал и стоит посреди кухни, не знает, что делать.
Она достала телефон. Батарея была на сорока двух процентах. Несколько пропущенных вызовов. Лёша. Маша. Лёша снова. Опять Лёша. Она смотрела на экран долго, потом убрала телефон обратно в сумку. Не выключила, это было бы жестоко. Просто убрала.
Стёпе четыре года. Сегодня ночью он будет спать в зале, на своём диванчике. Валентина Николаевна всегда слышала, как он иногда звал её ночью: «Баба Валя». Не маму, а бабу Валю. Потому что Маша укладывала его, но если просыпался, то первой звал её.
Она закрыла глаза.
Нет. Не думать об этом. Она сделала правильно. Она освободила им место. Дышать им теперь будет легче.
Она умылась, приняла таблетку, легла и долго смотрела в потолок. Потолок здесь был деревянный, в мелких трещинках. Совсем не такой, как в городской квартире.
Странно, но она уснула быстро. Впервые за много месяцев, пожалуй.
Алексей Сурков нашёл письмо в половине седьмого вечера.
Он пришёл с работы раньше обычного, потому что напарник заболел и их бригаду отпустили пораньше. Разулся в прихожей, прошёл на кухню попить воды и увидел на столе белый лист, придавленный чашкой.
Сначала не понял. Взял, начал читать. Перечитал ещё раз. Ещё.
Потом сел на табурет и долго сидел, не двигаясь.
Маша пришла в семь, с Катей. Стёпу забирала соседка, сегодня была её очередь. Маша с порога что-то говорила Кате про сменку на завтра, смеялась. Потом вошла на кухню, увидела Лёшу.
— Ты чего? — спросила она.
Он протянул ей листок.
Она читала долго, хотя письмо было коротким. Наверное, перечитывала тоже.
— Лёша, — сказала она наконец.
— Я слышу.
— Лёша, я не хотела. Я не имела в виду прямо сейчас и что она сама…
— Я знаю.
— Где она вообще? Куда она могла пойти?
— Не знаю.
— Ты звонил?
— Звонил. Не берёт.
Маша опустилась на табурет напротив. Катя что-то крикнула из комнаты, спрашивала, где её учебник. Маша ответила механически, что на полке, не глядя.
— Под кроватью, она написала. Конверт.
Лёша пошёл в комнату. Маша слышала, как он двигает что-то, потом тишина. Потом вернулся с конвертом. Открыл. Достал сберегательную книжку.
— Господи, — сказал он тихо.
— Сколько там?
— Много. Маша, тут очень много. Откуда у неё…
— Она же однушку продала. Значит, часть оставила себе. Не сказала нам.
Они оба молчали. Стёпа, которого привела соседка, пробежал мимо с криком, швырнул рюкзак в угол, исчез в зале. Маша машинально встала, подняла рюкзак.
— Надо искать, — сказал Лёша.
— Да.
— Куда она могла…
— Я не знаю. Родственники? Подруги?
— Тётя Клава в Ярославле. Но они лет пять уже не общались. Подруга Нина, но та сейчас у дочки в другом городе, я помню, мама говорила.
— Давай позвоним всем.
— Давай.
Они звонили весь вечер. Тётя Клава не знала ничего и всполошилась. Нина не отвечала. Бывшие сослуживицы матери отвечали удивлённо: нет, не приходила, нет, не звонила. Телефон матери был включён, звонки шли, но она не брала.
В одиннадцать ночи Маша позвонила в полицию. Там сказали, что взрослый человек имеет право уехать куда хочет, что заявление примут через трое суток.
— Через трое суток! — повторила Маша, положив трубку.
— Я знаю, — сказал Лёша.
— Ей шестьдесят один год. У неё сердце, давление.
— Я знаю, Маша.
Он сидел за столом и смотрел на письмо. Оно лежало перед ним уже несколько часов, и он всё никак не мог убрать его. Как будто пока оно лежит, что-то ещё можно поправить.
«Стыдно было бы оставаться и видеть, как вы мучаетесь».
Он думал об этой фразе. О том, что она слышала их прошлой ночью. Значит, стояла там, в коридоре, и слушала, как они говорят о ней. И не вошла. И не сказала ничего утром. Сделала кашу, проводила всех, вымыла посуду. И ушла.
Маша заплакала только в половине двенадцатого. До этого держалась, занималась детьми, укладывала Стёпу, проверяла Катины уроки. Потом Стёпа уснул, Катя уснула, они с Лёшей остались вдвоём на кухне, и тут она заплакала, просто и некрасиво, как плачут от усталости.
— Это я виновата, — сказала она.
— Нет.
— Лёша, это я сказала про пансионат.
— Ты сказала, а я не возразил. Думал, как это так получилось.
— Ты хоть что-нибудь сказал бы.
— А ты бы остановилась?
Она не ответила. Вытерла лицо ладонями.
— Я её не хотела туда отправлять по-настоящему. Это было… Я просто говорила вслух, чтобы выговориться. Бывает же так?
— Бывает.
— Ну вот. Я не думала, что она услышит. Что она вот так.
— Она всегда так. Тихо. Она никогда не скандалит.
Маша посмотрела на него.
— Откуда ты знаешь?
— Я её сын.
Они помолчали.
— Завтра утром в полицию, — сказал Лёша. — Объясним про здоровье. Может, раньше примут заявление.
— Да.
— И телефон её пусть будет включён. Вдруг сама позвонит.
— Лёша, ей деньги нужны. Наличные. У неё много не было.
— Четыре тысячи, наверное. Столько у неё обычно было.
— На четыре тысячи далеко не уедешь.
— Значит, она где-то рядом. В области.
— Это большая область.
— Я знаю, Маша. Я знаю.
Следующие несколько дней в Суходоле были тихими. Валентина Николаевна просыпалась рано, по привычке. Пила чай с Антониной Павловной, потом выходила на прогулку. Посёлок был небольшой, ходить особенно некуда, но она находила маршруты. До рынка и обратно. До озера на краю посёлка, там была скамейка и старые ивы. До почты, хотя посылок ей никто не слал.
Телефон она в итоге выключила. Держаться против пропущенных вызовов было тяжело, а включённый аппарат манил нажать кнопку ответа. Лучше было убрать соблазн.
— Вы давно здесь не были? — спросила однажды Антонина Павловна за ужином.
— Первый раз.
— Понравилось?
— Тихо. — Валентина Николаевна немного подумала. — Хорошо.
— Тихо, — повторила Антонина Павловна задумчиво. — Да. Тут тихо. Я сначала переехала сюда из города и думала, что с ума сойду от тишины. Потом привыкла. Теперь уже не понимаю, как в городе можно жить.
— Привыкли вы?
— Привыкла. Но первый год тяжело было. Скучала.
— По кому?
— По всем. Подруги, соседи. Ритм какой-то. Тут всё медленнее. Сначала кажется, что время остановилось.
Валентина Николаевна кивнула. Время здесь и правда шло иначе. Без Стёпиного «баба Валя, где мои машинки», без Катиных уроков, без Машиной торопливости и Лёшиной усталой молчаливости. Без каши в шесть утра. Пусто. Но и легче дышалось, это она не могла не признать.
— У вас дети есть? — спросила Антонина Павловна.
— Сын. Двое внуков.
— А здесь чего?
— Так. Отдохнуть.
Антонина Павловна посмотрела на неё. Видно было, что она не верит этому объяснению. Но промолчала. Только налила ещё чаю.
На четвёртый день Валентина Николаевна купила на рынке шерстяные нитки и спицы. Она давно не вязала, лет восемь, наверное. Вязала раньше: носки Лёше, шапку Кате, варежки Стёпе. Теперь подумала, что можно просто вязать, ни для кого. Или для себя. Начала с носка, ошиблась в расчёте, распустила, начала снова. Антонина Павловна похвалила нитки.
По ночам спала хуже. Снились то Лёша, то дети. Один раз приснился сон, будто она идёт по Птичьему переулку и ищет свою старую однушку, а на её месте стоит чужой дом. Она ходит вокруг и не понимает, куда делась её квартира. Проснулась с неприятным чувством, которое не уходило весь день.
На шестой день она сходила в местную библиотеку. Там было тепло, пахло старыми книгами, и работала немолодая женщина по имени Людмила Фёдоровна, которая предложила записаться и взять что-нибудь. Валентина Николаевна взяла два романа, один советский, другой современный. Советский читала с удовольствием, современный открыла, поморщилась от незнакомых слов и отложила.
На восьмой день деньги начали заканчиваться заметно быстрее, чем она рассчитывала. Она платила за жильё, за еду, покупала мелкое. Оставалось меньше тысячи рублей. Пенсия должна была прийти только через двенадцать дней. Пенсию она получала на карту, и это было хорошо, карта при ней.
Но было и плохо: пенсионная карта была привязана к её телефону. Если она включит телефон, Лёша увидит, что она снова в сети. Или нет? Или он отслеживает только звонки?
Она не знала. Она плохо понимала, как это работает.
В итоге сходила в отделение банка в посёлке, предъявила паспорт и сняла деньги через кассу. Пенсия ещё не пришла, но был небольшой остаток. Сняла его и вышла на улицу.
— Всё в порядке? — спросила кассирша, заметив её лицо.
— Всё хорошо, — сказала Валентина Николаевна и улыбнулась.
Лёша подал заявление в полицию на второй день. Дежурный принял без особого энтузиазма, объяснил, что официально поиск начнётся позже, но данные внесут. Лёша поговорил с каким-то майором, объяснил про здоровье, про сердце и давление матери. Майор стал чуть внимательнее, попросил фотографию.
Фотографию Лёша нашёл только одну подходящую, прошлогоднюю, со дня рождения Кати. На ней мать стояла у торта и улыбалась, немного смущённо, как она всегда улыбалась на снимках. Серые волосы в узле, тёмное платье с кружевным воротником.
Он смотрел на эту фотографию и чувствовал что-то такое, что трудно было назвать одним словом. Не вина. Больше вины. Что-то, что сидело под рёбрами и не давало дышать ровно.
Маша тем временем обзвонила все больницы в радиусе ста километров. Нигде не было. Написала в несколько городских пабликов в социальных сетях, описала внешность. Ответов не было.
— Может, она поехала в другой город? — сказала Маша вечером.
— На четыре тысячи? Это сколько?
— Ну, до области около четырёхсот рублей автобус. До соседнего города — двести. Она могла снять комнату, это недорого в глубинке.
— Откуда ты знаешь?
— Я спрашивала. Смотрела объявления. В посёлках сдают по тысяче-полторы в неделю.
Лёша посмотрел на неё.
— Ты искала уже.
— Я ищу с первого дня.
Они оба замолчали. Катя вошла на кухню, налила себе воды, потопталась.
— Папа, а баба Валя когда вернётся?
— Скоро, — сказал Лёша.
— Вы поссорились?
— Нет, солнышко. Она поехала отдохнуть.
— Одна? — Катя смотрела на него умно, не по-детски. — Она же никогда одна не ездила.
— Бывает по-разному.
Катя немного помолчала, потом сказала:
— Я видела, ты письмо читал. Ты плакал.
— Нет.
— Ну, почти плакал. Глаза красные были.
— Иди спать, Катя.
Она ушла. Лёша долго смотрел в стол.
— Она умная, — сказала Маша тихо. — Всё видит.
— Вся в бабушку, — сказал Лёша.
Маша ничего не ответила.
На десятый день Валентина Николаевна почувствовала, что у неё поднялось давление. С утра было что-то не так: голова тяжёлая, в ушах лёгкий шум, сердце работало как-то чуть иначе. Не больно, просто непривычно. Она измерила давление тонометром, который предусмотрительно взяла с собой. Сто шестьдесят на сто. Для неё высокое, обычно было сто тридцать, сто тридцать пять.
Приняла дополнительную таблетку, легла.
Антонина Павловна заглянула в обед, увидела её лежащей, всполошилась.
— Что случилось?
— Давление. Полежу, пройдёт.
— Вы ели?
— Не хочется.
Антонина Павловна ушла и вернулась с тарелкой куриного бульона.
— Ешьте. Горячее хорошо при давлении.
— Спасибо вам.
— Не надо меня благодарить. Ешьте.
Она ела бульон медленно, и Антонина Павловна сидела рядом на стуле и молчала. Потом спросила:
— Вы давно одна?
— Давно. Муж умер, — Валентина Николаевна остановилась, вспомнила про стоп-слова, поправила себя в мыслях. Вслух сказала: — Мужа не стало давно. Я привыкла.
— А сын?
— Сын есть. Хороший.
— Чего ж тогда одна?
Валентина Николаевна отставила тарелку.
— Так получилось.
Антонина Павловна кивнула и не стала дальше спрашивать. Это было хорошо в ней, это качество. Она не копала туда, куда не звали.
К вечеру давление немного упало, стало сто пятьдесят на девяносто пять. Уже терпимо. Валентина Николаевна вышла на крыльцо подышать. Октябрь был сухой в этот день, пахло листьями и дымом, где-то топили печь. Небо было низкое, серое, но без дождя.
Она думала о Лёше. Как он сейчас? Что делает? Ищет ли?
Наверное, ищет. Он всегда делал то, что было нужно, не то, что хотел. Так он был устроен. Пойдёт в полицию, расспросит, позвонит по всем номерам, которые сможет вспомнить. Будет делать всё правильно и от этого будет ещё хуже.
А Маша?
Маша, скорее всего, плакала. Маша была человеком эмоциональным, хотя и пряталась за деловитость. Валентина Николаевна это знала. Видела, как Маша иногда стоит у раковины, будто бы моет посуду, а сама просто стоит, закрыв глаза.
Она не обижалась на Машу. Повторяла это себе снова. Не обижалась. Молодая женщина, двое детей, ипотека. У неё было право на тот разговор.
Но и у Валентины Николаевны было право уйти.
Это она тоже себе повторяла. Право было. Просто об этом праве обычно не говорят, как будто его не существует.
На тринадцатый день пришла пенсия. Не очень большая, как у всех пенсионеров её возраста, но всё-таки. Валентина Николаевна сняла деньги, заплатила Антонине Павловне за следующую неделю, купила себе тёплые носки на рынке, потому что те, что взяла из дому, уже протёрлись.
Антонина Павловна спросила:
— Вы надолго у меня?
— Пока не знаю, — сказала Валентина Николаевна. — Если вам неудобно…
— Мне удобно. Мне даже приятно. Компания. Просто спрашиваю.
— Ещё недели на две, наверное.
Но она не была уверена. Две недели — это звучало как что-то конкретное, а конкретного не было ничего. Некуда было возвращаться. В смысле, было куда физически, адрес она помнила. Но возвращаться в ту же квартиру, за тот же шкаф, снова быть везде и нигде, снова слышать сквозь сон, как Маша говорит Лёше вполголоса что-то усталое. Нет.
Но и здесь вечно не просидишь.
Она думала об этом всё чаще, и от этих мыслей давление снова лезло вверх. Она чувствовала это физически, как будто что-то сжималось в затылке.
На семнадцатый день вечером, когда она сидела в своей комнате и вязала, к ней постучала Антонина Павловна.
— К вам можно?
— Заходите.
Антонина Павловна вошла, села на край кровати. Помолчала. Потом сказала:
— Я не лезу в ваши дела. Но я вижу. Вы нехорошо выглядите последние дни. Вы похудели. Спите плохо, я слышу.
— Всё нормально.
— Нормально. — Антонина Павловна смотрела на неё. — Вы здесь уже больше двух недель. Вы хорошая женщина, мне приятно ваше общество. Но я вижу, что вы не здесь.
— В каком смысле?
— Вы думаете. Всё время думаете о чём-то. Так нельзя. Это тоже давление делает. Мозг работает, а отдыха не даёт.
Валентина Николаевна положила вязание на колени.
— У меня сын, — сказала она. — И внуки.
— Я знаю.
— Мы… разошлись.
— Насовсем?
— Нет. — Она подумала. — Я не знаю.
Антонина Павловна кивнула.
— Позвоните им, — сказала она просто. — Не сейчас, если не готовы. Но позвоните. Это поможет давлению лучше, чем таблетки.
— Я знаю, что вы правы.
— Ну и хорошо.
Антонина Павловна встала, собралась уходить.
— Антонина Павловна, — позвала Валентина Николаевна.
— Да?
— Спасибо вам. За то, что не расспрашиваете.
— Не за что. Расспрашивать легко. Молчать труднее.
Она ушла, прикрыла дверь. Валентина Николаевна снова взяла вязание, но руки не шли. Положила спицы. Встала, подошла к окну. Огород был уже совсем тёмный, небо ясное, и было видно несколько звёзд.
Она думала про Катю. Катя сказала: «Ты плакал». Умная девочка. В неё.
А Стёпа звал её по ночам. Кто теперь к нему встаёт, если он просыпается?
Она легла спать, но не спала. Лежала и слушала, как в доме скрипит что-то в трубах, и дышала ровно, и думала о том, что осенью в деревенских домах всегда что-то скрипит.
На девятнадцатый день ей стало плохо.
Это случилось утром, до завтрака. Она встала, дошла до умывальника, включила воду. И вдруг почувствовала, как левая сторона груди как будто сжалась и отпустила и снова сжалась, и рука стала тяжёлой, а потом что-то качнулось перед глазами, и она успела опереться о стену, но потом не успела.
Очнулась на полу. Антонина Павловна стояла над ней и говорила что-то в телефон. Голос у неё был спокойный и быстрый.
— Лежите, — сказала она Валентине Николаевне. — Не вставайте.
— Что со мной?
— Сейчас приедут. Лежите.
Скорая из районной больницы добралась за двадцать минут. Два фельдшера, носилки. Они делали что-то быстро и деловито, говорили между собой словами, которые Валентина Николаевна не очень понимала.
— Вы ей кто? — спросил один из фельдшеров у Антонины Павловны.
— Квартирантка. Я не родственница.
— Родственники есть?
— Сын где-то. Адреса не знаю.
— Документы при ней?
— В сумке должны быть.
В районной больнице Суходола было небольшое отделение на двадцать коек. Её положили, поставили капельницу, сделали кардиограмму. Дежурный врач, молодой, с коротко стриженной бородкой, смотрел на бумагу долго и серьёзно.
— Это инфаркт? — спросила Валентина Николаевна. Голос был слабый, но она хотела знать.
— Мелкоочаговое поражение, — сказал врач. — Не самое серьёзное, но без госпитализации нельзя. Вам нужен покой.
— Понятно.
— У вас есть родственники? Кому сообщить?
Она смотрела в потолок палаты. Потолок здесь был белый, ровный. Лампочка в плафоне мигнула один раз и успокоилась.
— Сын, — сказала она. — Алексей Сурков. Я дам номер.
Она назвала номер Лёши. Врач записал.
— Мы позвоним ему.
— Подождите немного, — попросила она. — Сначала дайте мне в порядок прийти.
— До вечера, хорошо. Но не дольше.
— Хорошо.
Она лежала на казённой кровати с казённой подушкой и смотрела в белый потолок. Капельница капала размеренно. Из окна видна была часть больничного двора, голое дерево и кусок серого неба.
Вот так, значит.
Она думала, что могло быть и хуже. Что она лежит в больнице, а не где-нибудь в канаве. Что Антонина Павловна нашла её быстро. Что врачи говорят «не самое серьёзное».
Но она также думала о том, что теперь её найдут. Врач позвонит, и Лёша приедет, и будет разговор. И она не знала, как говорить, что говорить. Она умела делать кашу и гладить рубашки и сидеть за шкафом тихо, чтобы не мешать. Но говорить про то, что она слышала ночью в коридоре, говорить про пансионат и про «везде». Это она не умела.
В четыре часа дня в палату заглянула медсестра.
— Позвонить разрешите? — попросила Валентина Николаевна.
— Да, телефон при вас?
— В сумке.
Медсестра принесла сумку, вышла. Валентина Николаевна достала телефон. Он был выключен. Включила. Экран засветился, телефон завибрировал от сообщений и пропущенных. Она не стала смотреть. Нашла номер Антонины Павловны, позвонила.
— Это я, — сказала она. — Спасибо вам.
— Слава богу, — выдохнула Антонина Павловна. — Живая?
— Живая. Говорят, мелкий. Инфаркт.
— Я знала, что с сердцем. Вы бледная были.
— Вы позвоните им? Вы сами. Я не могу.
— Кому?
— Сыну. Лёше. Я дам номер.
— Они уже знают. Врач звонил.
— А. Ну и хорошо.
— Приедут?
— Наверное.
Пауза.
— Вы молодец, — сказала Антонина Павловна неожиданно.
— За что?
— За то, что позвонили. Это труднее было, чем уйти.
Валентина Николаевна не нашлась что ответить. Просто сказала «спасибо» и отключилась.
Лёша узнал от врача в три часа дня. Он был на работе. Взял трубку, услышал незнакомый голос, слово «больница», слово «Суходол».
— Где? — переспросил он.
— Суходол. Районная больница Суходольского района. Ваша мать поступила утром.
— Что с ней?
— Инфаркт миокарда. Состояние стабильное, но нуждается в наблюдении.
Он не помнил, как доехал домой. Сказал Маше одно слово: «Нашли». Маша схватила его за руку.
— Она жива?
— Жива. Инфаркт.
Маша сел, потом встала, потом опять села.
— Суходол, — сказал Лёша. — Ты знаешь, где это?
— Два часа от нас примерно. Я смотрела автобусы по всем направлениям когда-то, это был один из вариантов. Я сглупила, не проверила.
— Ты не виновата.
— Перестань говорить «ты не виновата». Я виновата. Ты виноват. Мы оба виноваты, Лёша.
Он смотрел на неё.
— Едем сегодня?
— Едем сейчас.
— Дети.
— Попрошу Светку из соседней квартиры. Она возьмёт.
— Маша.
— Что?
— Ты не виновата. Это я говорю не чтобы тебя успокоить. Это правда.
Маша посмотрела на него долго.
— Лёша, когда она была там, в коридоре, и слышала нас. И молчала. И утром сделала кашу. И ушла. — Голос у неё дрогнул. — Это я виновата.
— Мы оба, — сказал он. — Поехали.
Они были в Суходоле в начале седьмого.
Районная больница была маленькой, одноэтажной, пахло там хлоркой и теплом от батарей. Медсестра провела их в палату. Там было три кровати, на двух лежали другие женщины. Мать Лёши лежала у окна.
Она выглядела маленькой. Не в том смысле, что похудела или изменилась. Просто лежачий человек всегда выглядит меньше, чем стоячий. Серые волосы были распущены, что непривычно. Обычно всегда в узле. Руки лежали поверх одеяла. Глаза были открыты, она смотрела в окно.
Лёша вошёл первым. Она повернула голову.
Они смотрели друг на друга молча. Потом он подошёл, сел на край стула рядом с кроватью.
— Мам, — сказал он.
— Лёша.
— Как ты?
— Лучше уже.
Маша стояла в дверях. Валентина Николаевна посмотрела на неё. Маша сделала шаг вперёд.
— Валентина Николаевна, — начала она, и голос у неё сразу сломался.
— Тихо, Маша, — сказала Валентина Николаевна. — Тут люди лежат.
Маша замолчала. Вытерла глаза.
Лёша взял мать за руку. Рука была тёплая, чуть сухая.
— Мам, зачем ты так? — спросил он тихо.
— Лёша, мы не будем сейчас.
— Нет, будем.
— Потом.
— Мама. Я услышал тебя. Ты написала: «стыдно было бы оставаться». Это неправда. Слышишь? Неправда.
Валентина Николаевна смотрела в потолок.
— Я слышала вас в ту ночь, — сказала она ровно. — Маша была права. Вы молодые, у вас ипотека, дети. Я занимала место.
— Мама.
— Это не упрёк. Я понимаю.
— Не понимаешь.
— Лёша.
— Мама, ты моя мать.
— Я знаю.
— Нет, ты не понимаешь. Ты моя мать, и то, что я тогда промолчал, это. — Он остановился. — Это самое стыдное, что я сделал в жизни. Вот так.
Соседки по палате притихли. Кто-то деликатно кашлянул.
— Ты не сделал ничего плохого, — сказала Валентина Николаевна.
— Я промолчал, когда она говорила про пансионат. Я должен был сказать нет. Сразу. А я молчал и думал.
— О чём ты думал?
Лёша помолчал.
— О том, что устал. О том, что тяжело. О том, что Маша не держит уже. И что. — Он замолчал опять. — И что может, она права.
Тишина.
— Ты был честен, — сказала Валентина Николаевна.
— Это не оправдание.
— Нет. Но это лучше, чем если бы ты соврал.
Маша всхлипнула в дверях. Тихо, старательно сдерживаясь.
— Маша, подойди, — сказала Валентина Николаевна.
Маша подошла. Остановилась у кровати.
— Я прошу прощения, — сказала она. — Валентина Николаевна, я. Я не хотела, чтобы вы так. Я просто говорила вслух, я не думала, что вы услышите. Я не хотела в пансионат. Честно.
— Я знаю.
— Нет, вы не знаете. Вы думаете, что хотела.
— Маша, я не думаю, что ты плохой человек. Ты устала. Это разные вещи.
Маша смотрела на неё.
— Я переставляла ваши вещи, — сказала вдруг Валентина Николаевна.
— Что?
— Ты говорила в ту ночь, что я переставляю вещи. Я переставляла. Я думала, так лучше. Это была не моя кухня.
— Вы жили там тоже.
— Но это была не моя кухня. Прости меня за это.
Маша смотрела на неё долгую секунду. Потом присела на другой край кровати, не на стул, а прямо на кровать, осторожно, и взяла её другую руку.
Они сидели вот так вдвоём, Лёша с одной стороны, Маша с другой, и никто ничего не говорил. За окном палаты темнело. Одна из соседок тихо включила маленький радиоприёмник, и из него полилась какая-то негромкая музыка, старая, советская.
— Дети как? — спросила наконец Валентина Николаевна.
— Нормально, — сказал Лёша. — Со Светой остались. Катя волнуется.
— Стёпа?
— Стёпа спрашивает, где баба Валя. Каждый день.
Валентина Николаевна закрыла глаза.
— Деньги, — сказала она. — Вы взяли?
— Взяли.
— На ипотеку используйте.
— Мама, мы обсудим это.
— Лёша.
— Обсудим потом, сейчас не надо.
Она не стала спорить. Устала уже немного, это чувствовалось.
— Как долго мне тут? — спросила она.
— Врач сказал минимум неделю, — ответил Лёша. — Потом посмотрим.
— А потом?
Он не ответил сразу. Маша тоже молчала.
— Поедем домой, — сказал Лёша.
— В ту же квартиру?
— В ту же.
— Лёша.
— Мама, выслушай меня. — Он наклонился чуть вперёд. — Я смотрел эту неделю. Когда искал тебя. Смотрел разные варианты. Дом в нашем районе продают, небольшой, с участком. Дёшево. Там есть маленькая комната отдельная, вход сбоку. Я не обещаю, что быстро выйдет. Но я смотрю.
— Дом?
— Или другой вариант. Есть ещё один: двушка в соседнем подъезде. Освобождается в ноябре. Мы могли бы снять для тебя. Небольшие деньги, и ты рядом, но отдельно.
— Это дорого.
— Мама.
— Лёша, у вас ипотека.
— Мама, перестань, пожалуйста, думать об ипотеке. Мы разберёмся.
— Ты всегда так говоришь, когда не знаешь, как разберётесь.
— Ну да. Но разбираемся же.
Валентина Николаевна открыла глаза. Посмотрела на сына. Он смотрел на неё в ответ, и в его взгляде было что-то, что она давно не видела в нём. Или видела, но давно не замечала. Что-то беспомощное и честное.
— Ты как отец, — сказала она.
— В смысле?
— Тот тоже всегда говорил: разберёмся. А потом уходил.
— Мама.
— Это не обвинение. Просто. — Она помолчала. — Просто я много раз разбиралась одна. Я умею.
— Я знаю.
— Но в этот раз мне нужно другое.
Он ждал.
— Мне нужно, чтобы ты сказал правду. Ты хочешь, чтобы я вернулась?
— Да.
— Маша?
Маша, которая всё это время молчала, подняла голову.
— Да, — сказала она. — Но по-другому. Не как раньше.
— Как именно?
Маша смотрела на неё. В её взгляде было что-то, чего Валентина Николаевна раньше не замечала: не раздражение, не усталость, не деловитость. Что-то живое и немного испуганное.
— Я хочу, чтобы мы поговорили по-настоящему. Не через шкаф. Не через детей и кашу. Вот так, — она немного качнула сжатой рукой Валентины Николаевны. — Вот так, за руку и честно. Вы можете так?
Валентина Николаевна смотрела на неё долго.
— Смогу, наверное, — сказала она. — Я не очень умею.
— Я тоже не очень умею, — призналась Маша. — Но попробуем.
Лёша сидел и смотрел на них двоих. Мать и жена. Два человека, которые жили бок о бок два года и не поговорили ни разу по-настоящему. Он думал об этом и чувствовал что-то вроде стыда за себя самого, потому что он мог бы. Он был между ними. Мог бы сделать что-то, что-нибудь, хотя бы замечать. Но он работал и уставал и смотрел в телефон по утрам, пил кофе молча и был доволен, что в доме всё работает само.
— Лёша, — сказала мать.
— Да?
— Ты знаешь, что я не обижаюсь на тебя?
— Знаю.
— Нет, ты не знаешь. Потому что если бы знал, у тебя не был бы такой вид.
— Какой вид?
— Как у мальчика, которого поймали за чем-то плохим.
Он смотрел на неё. Потом засмеялся. Тихо, коротко, почти без звука. Маша посмотрела на него удивлённо.
— Ты чего?
— Ничего. Просто. — Он покачал головой. — Она не меняется.
— Я меняюсь, — возразила Валентина Николаевна. — Вот сейчас, например, у меня инфаркт. Это изменение.
— Мама!
— Ну, это факт.
Маша закрыла лицо руками. Смеялась или плакала, непонятно. Скорее всего и то, и другое.
В палате за стеной что-то звякнуло металлически. Медсестра прошла по коридору. Маленький радиоприёмник соседки играл тихую, почти неслышную мелодию.
— Вас выгонят скоро, — сказала Валентина Николаевна. — Здесь режим, наверное.
— Пусть выгоняют, — сказал Лёша.
— Лёша. Езжайте домой. К детям. Катя волнуется.
— Завтра приедем.
— Незачем каждый день.
— Мам.
— Лёша, я в порядке. Это не самое серьёзное, врач сказал. Лежу, капельница. Всё хорошо. Езжайте.
Он смотрел на неё.
— Ты нас опять выгоняешь, — сказал он.
— Не выгоняю. Отпускаю.
— Разница?
— Большая. Когда выгоняют, не хотят видеть. Когда отпускают, знают, что увидятся ещё.
Маша убрала руки от лица. Глаза красные, но уже не плакала.
— Мы приедем послезавтра, — сказала она. — Хорошо?
— Хорошо.
— Привезём вам что-нибудь. Что хотите?
Валентина Николаевна подумала.
— Нитки. Вязальные. Голубые, если найдёте. Я тут начала носок, но голубых не было в магазине, только серые и бордовые.
Маша посмотрела на неё как на чудо.
— Хорошо, — сказала она. — Голубые нитки.
— И спасибо за то, что приехали.
— Это не «спасибо» ситуация, — сказал Лёша. — Это было само собой разумеется.
— Ну и всё равно.
Они попрощались. Лёша задержался в дверях.
— Мам.
— Да?
— Когда ты уходила утром, в тот день. Ты что-нибудь думала про нас?
Она смотрела на него.
— Думала.
— Что?
Она помолчала. Правду сказать было трудно не потому что стыдно, а потому что правда была сложная, в ней не было одной понятной нити.
— Я думала, что вы справитесь, — сказала она. — Вы молодые. У вас дети и силы. Вы справитесь.
— А про себя?
— Про себя думала. — Она чуть помедлила. — Что, может, у меня ещё есть что-то своё. Чего я не знаю. Ещё немного времени и что-то своё.
Лёша стоял в дверях и смотрел на неё, и она видела, что он не очень понимает. Он был хорошим сыном, любящим, но он был молодым мужчиной, которому трудно представить, что значит прожить шестьдесят один год и всё равно не знать, что у тебя своё, а что отдано другим.
— Езжай, — сказала она мягко. — Скоро.
Он ушёл. Дверь мягко закрылась.
Валентина Николаевна закрыла глаза и лежала тихо. Капельница капала. Соседка убавила радио почти до нуля, но мелодия всё равно слышалась, еле-еле. Что-то старое, хорошее. Кажется, из фильма какого-то.
Неделю она лежала в больнице. Лёша с Машей приехали послезавтра, как обещали, привезли голубые нитки, апельсины и Катино письмо. Катя написала на тетрадном листке печатными буквами: «Баба Валя, мы тебя ждём. Стёпа плачет но я не плачу потому что я уже большая. Выздоравливай. Катя». В конце был нарисован котик.
Валентина Николаевна держала этот листок в руках долго.
За окном больничного двора стояло голое дерево. В его ветках что-то иногда шевелилось, птица или ветер. Октябрь уже переходил в ноябрь, дни становились совсем короткими.
Маша в этот визит говорила больше, чем в первый. Рассказывала про детей, про работу, про то, что в их доме меняют трубы и всё время нет горячей воды. Говорила не так, как докладывают, а так, как рассказывают. Это было что-то новое.
Валентина Николаевна слушала и думала, что, может, вот это и есть то, чего не было раньше. Не пансионат и не шкаф. Вот это: сидеть рядом и говорить не о каше и сменке, а просто.
— А что с домом? — спросила она Лёшу.
— Смотрю. Там ещё переговоры. Посмотрим.
— А та двушка в соседнем подъезде?
— Тоже интересуюсь.
— Сколько просят?
— Двадцать две тысячи в месяц.
— Это дорого.
— Умеренно. И это же не навсегда. Пока разберёмся.
— Лёша, опять.
— Мама, опять.
Маша смотрела на них и чуть улыбалась. Первый раз за эти дни.
— Вы похожи, — сказала она.
— В чём? — спросила Валентина Николаевна.
— Оба говорите «да» и делаете что хотите.
— Это не похожесть, — возразила Валентина Николаевна. — Это упрямство. У нас в семье это называется принципиальностью.
Лёша засмеялся уже нормально, не тихо, как в первый раз.
Одна из соседок по палате, та, что с радиоприёмником, повернулась с кровати:
— Молодые люди, вы б потише, а? Нам тут и без ваших принципиальностей весело.
— Простите, — сказал Лёша.
— Ничего. У вас хорошая мама, я вижу. Берегите.
Лёша посмотрел на неё, потом на мать.
— Стараемся, — сказал он.
На девятый день Валентину Николаевну выписали. Лёша приехал с машиной, помог собрать вещи. Антонина Павловна тоже пришла в больницу, принесла пирог с капустой, завёрнутый в полотенце.
— Вы езжайте, — сказала она Валентине Николаевне. — Комната ваша будет стоять, если что.
— Если что?
— Ну мало ли. — Антонина Павловна прищурилась с лёгкой хитрецой. — Вдруг надумаете отдохнуть.
— Может, надумаю.
— Буду рада.
Они обнялись. Коротко, по-женски, не по-родственному, но тепло.
Лёша смотрел на эту сцену. Потом подошёл к Антонине Павловне.
— Спасибо, — сказал он. — Что нашли её утром. Если б позже.
— Не надо, — сказала Антонина Павловна. — Это само собой.
— Всё равно. Спасибо.
Дорога домой заняла чуть больше двух часов. Лёша вёл машину, Валентина Николаевна сидела на переднем сиденье. Маша в этот раз не поехала, осталась с детьми. За окном тянулись поля, лес, снова поля. Небо было серым, но без дождя.
— Мам, — сказал Лёша примерно на половине дороги.
— Да?
— Я хочу спросить. Ты не обязана отвечать.
— Спрашивай.
— Когда ты уходила. В то утро. Тебе было страшно?
Она смотрела в окно на убранное поле.
— Нет, — сказала она. — Странно, но нет. Было. — Она подбирала слово. — Тихо. Внутри тихо. Как когда очень долго шумит и вдруг перестаёт.
— Понятно.
— Понятно?
— Нет, — признался он. — Не очень. Но я постараюсь понять.
— Это хорошо, что стараешься.
— Мам, я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни было. Ипотека, Маша, усталость, квартира маленькая. Ты не обуза. Ты никогда не была обузой.
Она молчала.
— Ты слышишь меня?
— Слышу.
— Ну и?
— Ну и. — Она немного помолчала. — Это хорошо слышать. Спасибо.
— Это не то, что я хотел услышать в ответ.
— А что ты хотел?
— Что ты веришь.
Она посмотрела на него сбоку. Профиль сына. Немного усталый, сосредоточенный. Два дня щетины. Руки на руле. Такие похожие на руки мужа в молодости, что иногда от этого не по себе.
— Я стараюсь поверить, — сказала она.
— Это честно.
— Больше, чем обещать.
— Да.
Они ехали молча ещё долго. Потом Лёша включил радио, негромко. Там передавали что-то спокойное, без слов.
Валентина Николаевна думала о том, что через два часа они приедут, и будет квартира, и будет шкаф, и за шкафом её узкая кровать. И Стёпа побежит к ней сразу, потому что он всегда бежал. И Катя скажет что-нибудь умное не по возрасту. И Маша поставит чайник, и они выпьют чаю за кухонным столом, и это будет не хорошо и не плохо, это будет просто жизнь, которая продолжается.
И где-то в этом «просто жизнь» ей предстояло найти что-то своё. Угол. Не за шкафом. Настоящий, честный угол, где она могла бы быть отдельно, а не растворяться.
Может, та двушка в соседнем подъезде. Может, какой-нибудь другой вариант. Может, что-то, о чём она ещё не знала.
Дорога шла через маленький городок. Был светофор, они остановились. Рядом стояла пожилая женщина с сумкой на колёсиках, такой же, как та, что Валентина Николаевна брала с собой. Женщина ждала зелёного, смотрела прямо перед собой.
Валентина Николаевна смотрела на неё несколько секунд. Подумала: куда она идёт. К кому. Одна или нет.
Светофор сменился. Женщина пошла.
— Мам, ты что? — спросил Лёша.
— Ничего. Так.
— Задумалась?
— Немного.
— Ещё минут сорок примерно.
— Знаю.
Она убрала взгляд от окна и посмотрела на дорогу впереди. Длинная прямая дорога с осенними деревьями по краям. Уже почти все листья упали.
— Лёша, — сказала она.
— Да?
— Когда мы вернёмся, сегодня вечером. Ты скажешь Маше.
— Что скажу?
— Что она хорошая. Не в смысле, что она и так знает. А вот так, прямо скажи. Она устала и ей это нужно.
Лёша помолчал.
— Скажу, — сказал он.
— И Кате с уроками помоги. Она хорошо занимается, но с математикой трудно.
— Мама.
— И Стёпу сам в садик отвезёшь хоть несколько дней, Маше тяжело бегать.
— Мама.
— Что?
— Ты в порядке. — Он слегка улыбнулся. — Снова командуешь.
— Я не командую. Я вижу.
— Ты командуешь и видишь одновременно.
Она не стала спорить. Смотрела на дорогу.
Въехали в город. Дома стали выше, знакомые уже проспекты, светофоры, вывески. Её город. Она прожила в нём всю жизнь и уезжала только в отпуска. А тут вот уехала в Суходол и думала, может, насовсем.
Но не насовсем. Потому что Стёпа звал её по ночам.
— Стёпа ночью просыпается? — спросила она.
— Да. Почти каждую ночь. Маша встаёт.
— Я буду вставать.
— Тебе нельзя не спать, после инфаркта.
— Один раз встать не убьёт.
— Мама!
— Лёша. Встать к ребёнку ночью. Это не нагрузка. Это. — Она немного помолчала. — Это моё.
Он понял. Не ответил ничего, только кивнул чуть заметно.
Дом был уже близко. Знакомый двор, знакомый подъезд. Серая пятиэтажка с облупившейся краской на козырьке. Детская площадка, где Стёпа любил кататься на синей горке.
Лёша припарковался. Выключил мотор. Они сидели ещё немного, не выходя.
— Ты готова? — спросил он.
— Наверное.
— Это неопределённый ответ.
— Жизнь неопределённая штука, Лёша.
— Ты с Антонины Павловны набралась мудрости.
— Может, сама такая.
Она открыла дверь и вышла. Воздух был холодный, ноябрьский уже почти. Пахло мокрым асфальтом и чем-то горелым, где-то во дворе жгли листья, наверное.
Лёша взял её сумку.
— Я сам.
— Тяжёлая?
— Нет.
Они пошли к подъезду. На скамейке у подъезда сидела соседка Светлана, та, что оставалась с детьми. Увидела их, поднялась.
— Валентина Николаевна! Слава богу. Как вы?
— Хорошо, Светочка. Спасибо, что с ними была.
— Да что вы. Стёпа ваш такой смешной стал. Всё про вас спрашивал. Говорит: «А баба Валя умеет лечить уши?» Я говорю, зачем ему уши лечить. А он говорит, у него медведь заболел, и только баба Валя умеет.
Валентина Николаевна остановилась.
— Медведь заболел, — повторила она.
— Ага. Тот, плюшевый, у него ухо немного оторвалось. Он думал, вы зашьёте.
Она стояла у подъезда и думала о плюшевом медведе с оторванным ухом, которого ждут, чтобы зашить. И о том, что нитки у неё теперь есть. Голубые. Не те, что нужны для медведя, но что-нибудь найдётся.
— Зашью, — сказала она.
Они вошли в подъезд. Лифт не работал, как всегда по вечерам. Шли на третий этаж пешком. Лёша нёс сумку. Она держалась за перила.
За дверью квартиры слышались голоса детей. Потом топот.
Лёша открыл дверь, и Стёпа вылетел в коридор, как всегда, шумно и без предупреждения.
— Баба Валя!
Он схватился за её руку обеими руками и тянул к себе, как маленькие дети тянут: всем телом, всем весом, абсолютно.
— Тихо, тихо, — сказал Лёша. — Бабе Вале нельзя резко.
Но Валентина Николаевна уже присела на корточки, насколько могла, и обняла его. Четыре года, тёплый, пахнет яблоком и чем-то сладким.
— Медведь, — прошептал он ей в ухо. — Ухо оторвалось.
— Знаю. Зашьём.
— Сегодня?
— Завтра. Сегодня я устала.
— Хорошо, — согласился он серьёзно. — Завтра.
Маша стояла в дверях кухни. Смотрела на них. Катя вышла из комнаты, встала рядом с мамой, взяла её за руку.
Никто ничего не сказал.
Валентина Николаевна поднялась, держась за Стёпино плечо. Прошла в прихожую. За шкафом была её кровать. Сумку Лёша поставил у двери.
Всё было на месте.
— Чай будете? — спросила Маша.
— Буду, — сказала Валентина Николаевна.
— Я поставлю.
Маша ушла на кухню. Зашумел чайник. Стёпа убежал обратно в зал за медведем, показывать повреждения. Катя смотрела на бабушку серьёзными глазами.
— Ты всё равно плакал, — сказала она отцу.
— Катя, — сказал Лёша.
— Что? Это правда. И мама плакала.
— Все взрослые иногда плачут, — сказала Валентина Николаевна.
— Ты тоже плакала?
— Наверное.
— Там, в больнице?
— Там, в дороге. По ночам.
— А зачем было уходить, если потом плакать?
Хороший вопрос. Валентина Николаевна посмотрела на внучку. Десять лет. Серьёзные глаза, немного сердитые брови.
— Иногда нужно уйти, чтобы понять, что хочешь вернуться, — сказала она.
Катя подумала над этим.
— Это как в книге, — сказала она наконец.
— Как в книге?
— Там герой всегда уходит. А потом возвращается. И что-то меняется.
— Что-то меняется, — согласилась Валентина Николаевна.
— Что изменилось?
Она не успела ответить: из кухни послышался Машин голос.
— Чай готов. Все идём.
Они пошли. Стёпа уже сидел за столом с медведем на коленях и что-то объяснял ему серьёзно. Лёша поставил чашки. Маша нарезала хлеб. Катя забралась на стул с ногами, как ей сто раз говорили не делать.
За окном стемнело. Горел свет над плитой. Пахло чаем.
Валентина Николаевна села на своё место. Оно всегда было её, у окна. Она об этом никогда не думала, а теперь заметила: её место, и все это знали, и никто никогда не садился на него.
Маша поставила перед ней чашку.
— Сахар? — спросила она.
— Нет, спасибо.
Маша кивнула и пошла к плите. На секунду остановилась спиной к ней, потом обернулась.
— Валентина Николаевна, — сказала она.
— Да?
— Я рада, что вы дома.
Она сказала это просто, без лишнего. Не как извинение и не как обещание. Просто как факт.
— Я тоже, — сказала Валентина Николаевна.
Стёпа поднял медведя.
— Смотри, баба Валя. Вот тут.
— Вижу. Серьёзное.
— Он не плакал.
— Молодец медведь.
— Он смелый.
— Это важно.
За окном шёл снег. Первый в этом году, мелкий, почти незаметный. Он таял, не долетев до земли, но всё равно шёл.
Валентина Николаевна держала в руках чашку с чаем и смотрела в окно. Где-то в кармане её пальто, которое висело в прихожей, лежала Катина записка с котиком. Она ещё не достала её, просто знала, что она там.
В квартире было шумно и тесно, и всем не хватало места. Это не прошло. Это осталось. И ипотека никуда не делась, и шкаф стоял на прежнем месте.
Но что-то всё равно изменилось.
Что именно, она не могла бы сказать словами. Может, это и не нужно было говорить словами.
— Баба Валя, — сказал Стёпа, — а ты больше не уйдёшь?
Она посмотрела на него.
— Не уйду, — сказала она.
— Совсем-совсем?
Она думала секунду. Одну секунду.
— Совсем, — сказала она. — Но иногда буду ездить в гости. К Антонине Павловне. Хочешь, однажды с собой возьму?
— Хочу! — сказал Стёпа немедленно. — А там горка есть?
— Там озеро. И ивы. И тихо.
— А горка?
— Найдём горку.
Он удовлетворённо кивнул и снова занялся медведем.
Лёша поймал взгляд матери. Что-то промелькнуло между ними. Не слова. Просто взгляд, который бывает между людьми, которые давно знают друг друга и которым не нужны слова для всего.
Маша налила себе чай и присела рядом с Катей. Катя что-то зашептала ей, Маша улыбнулась.
Чайник на плите нагрелся снова и тихо присвистнул.
За окном всё шёл первый снег.
