— Кто это? — голос Марины был не громким, но в нем звенела сталь, способная резать стекло. Она стояла в дверях гостиной, не выпуская из рук тяжелые пакеты с продуктами, словно они были единственным щитом от открывшейся перед ней картины.
— Тише ты, он только уснул, — шикнул на неё Олег, поспешно поднимаясь с кресла и пытаясь своей широкой спиной перегородить вид на диван. — Это Валера. Помнишь, я рассказывал? Мы в школе за одной партой сидели. У него сейчас сложный жизненный этап.
В комнате стоял густой, почти осязаемый запах. Это была не просто духота, а тяжелая смесь перегара, дешевого табака и того специфического кислого душка, который исходит от немытого тела и одежды, которую не меняли неделю. На безупречно бежевом диване — гордости Марины, купленном с новогодней премии — лежала бесформенная куча, накрытая серым пуховиком. Из-под куртки торчали ноги в грязных, стоптанных носках. Один ботинок валялся на ковре с длинным ворсом, второй сиротливо стоял у тумбочки под телевизором.
— Какой еще сложный этап? — Марина разжала побелевшие пальцы, и пакеты с глухим стуком упали на ламинат. Стеклянная банка маринованных огурцов звякнула, но чудом не разбилась. — Олег, ты совсем ополоумел? Я прихожу с суточной смены, хочу принять душ и вытянуть ноги, а у меня в зале храпит какое-то тело!
— Не тело, а человек! Друг! — Олег набычился, выдвигая нижнюю челюсть вперед. Это была его защитная стойка: когда он чувствовал, что неправ, то всегда нападал первым. — У него жена, Ленка, стерва конченая, выгнала мужика из дома. Ему идти некуда. На улице ноябрь, Марин, дождь со снегом. Мне его на лавку выставить?
Марина сделала шаг вперед, переступая через пакеты. Её взгляд упал на журнальный столик. Прямо на её любимом альбоме по искусству стояла открытая банка шпрот, воткнутая в масло вилка и початая бутылка водки. Масло уже накапало на глянцевую обложку, оставляя жирное, темное пятно. Рядом валялся рюкзак, от которого разило какой-то тухлятиной так, что перехватывало дыхание.
— Твой друг Валера будет жить у нас на диване, пока не найдет работу?! Ты в своем уме?! Этот человек пропил свою квартиру, а теперь ты тащишь его в наш дом, где я хожу в халате?! Вышвырни его немедленно вместе с его вонючим рюкзаком! — закричала Марина, не в силах больше сдерживать волну брезгливости и гнева.
— Не ори, дура! — Олег схватил её за локоть и больно сжал. — Ты его разбудишь. Человек с горя выпил. У него жизнь рухнула, понимаешь? Фундамент из-под ног ушел. А тебе лишь бы твой комфорт не нарушили. Эгоистка. Мы с Валеркой пуд соли съели. Когда меня в девятом классе местные отморозки прессовали, он один впрягся. Я это помню. А ты только о своих халатах думаешь.
В этот момент куча на диване зашевелилась. Раздался хриплый, булькающий кашель, переходящий в стон. Серый пуховик сполз на пол, обнажив грузного мужчину в засаленной майке-алкоголичке. На животе, поросшем густыми черными волосами, виднелись крошки хлеба и пятна от кетчупа. Валера с трудом разлепил заплывшие веки и мутным взглядом уставился на Марину. Он почесал бок, зевнул во весь рот, демонстрируя отсутствие пары зубов, и причмокнул.
— О, хозяйка… — прохрипел он голосом, похожим на звук трения наждачной бумаги о бетон. — Здрасьте. Есть чё попить? Сушняк дикий, аж в горле першит. И пожрать бы чего горячего. Олежек говорил, ты борщ варишь знатный.
Марина смотрела на него, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Этот человек не просто лежал на её диване. Он уже вел себя так, словно имеет право здесь находиться. Словно он — часть интерьера, которую она обязана принять.
— Убери ноги с обивки, — ледяным тоном произнесла она. — И встань. Сейчас же.
— Да ладно тебе, Марин, чё ты начинаешь? — Олег суетливо подбежал к другу, но не чтобы выгнать, а чтобы поправить сползшую подушку. — Сейчас, Валер, сейчас. У нас котлеты есть и макароны со вчерашнего ужина. Я подогрею. Ты лежи, отходи. Голова болит?
— Раскалывается, братан, — жалобно протянул гость, снова откидываясь на спинку дивана и без стеснения запуская руку под резинку спортивных штанов. — Таблеточку бы какую. От головы.
Марина перевела взгляд на мужа. В её глазах читалось не просто возмущение, а настоящий ужас от происходящего.
— Никаких котлет, — отчеканила она, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. — Олег, я не шучу. Этот запах въестся в мебель. У нас одна ванная. У нас нет лишнего места. Пусть идет в гостиницу, в хостел, к родителям. Куда угодно.
— У него денег нет, карточки жена заблокировала! — рявкнул Олег, поворачиваясь к ней спиной и начиная собирать со стола пустую тару. — И родители в деревне за триста километров. Квартира общая, Марина. Я имею полное право приводить гостей. Валера поживет тут месяц-другой, пока на ноги не встанет, работу найдет. Это не обсуждается. Пацаны своих не бросают.
— Месяц-другой?! — Марина задохнулась от возмущения. — Ты хочешь превратить нашу квартиру в ночлежку на два месяца? Ты слышишь себя? Он даже не пытается встать, он требует борщ!
— Потому что человеку плохо! — Олег с грохотом опустил пустую бутылку в мусорное ведро, стоящее тут же, в углу комнаты. — Где твоё сострадание? Ты же женщина! Тебе жалко тарелки супа? Я зарабатываю деньги, я содержу этот дом, так что имею право помочь кенту. А если тебе не нравится его вид — можешь сама на кухне посидеть, пока он в себя не придет. Или в спальне закройся.
Валера тем временем нашарил на полу пульт от телевизора и, не обращая внимания на перепалку хозяев, включил какой-то боевик. Звуки выстрелов и взрывов заполнили маленькую комнату, смешиваясь с запахом перегара.
— Слышь, Олежа, — крикнул он, не поворачивая головы. — А пивком не похмелишь? Трубы горят, спасу нет.
— Сейчас гляну, братан, может, в холодильнике завалялось, — с готовностью отозвался Олег и, бросив на жену уничтожающий взгляд, направился на кухню.
Марина осталась стоять посреди гостиной. Её ноги в модных сапогах утопали в ворсе ковра, который теперь казался ей безнадежно грязным. Валера громко рыгнул и, поудобнее устроив грязную пятку на подлокотнике, прибавил громкость. Марина поняла, что её уютный мир, который она строила по кирпичику, только что был захвачен варварами, и переговоры здесь вести бесполезно.
Прошла неделя, и квартира, когда-то бывшая для Марины тихой гаванью, превратилась в филиал вокзального туалета. Утро начиналось не с кофе, а с преодоления брезгливости. Зайдя в ванную, Марина замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает желчная горечь. На бортике белоснежной раковины лежала липкая, бурая лужица — след от дешевого бритвенного станка, который Валера, видимо, даже не удосужился промыть. Зеркало было испещрено мелкими брызгами зубной пасты, а на полу, прямо на пушистом коврике для ног, валялось влажное, скомканное полотенце. Её полотенце. То самое, персиковое, из египетского хлопка, которым она вытирала лицо.
— Олег! — крикнула она, вылетая в коридор. — Олег, почему твой друг вытирает свою… свои ноги моим лицевым полотенцем?!
Из кухни донеслось лишь шарканье тапочек и ленивое ворчание. В дверном проеме нарисовался Валера. На нем были лишь растянутые семейные трусы в цветочек и майка, которая за неделю приобрела оттенок половой тряпки. Он почесал заросший щетиной подбородок и зевнул, демонстрируя желтый налет на языке.
— Чего шумишь, хозяйка? — прохрипел он, не вынимая зубочистку изо рта. — Ну взял тряпку, подумаешь. Моё мокрое было, сохнет на батарее. Тебе жалко, что ли? Я ж не заразный. Постираешь — новое будет.
Марина задохнулась от такой наглости. Она хотела высказать всё, что думает о его гигиене, но тут вмешался Олег, вышедший из спальни. Вид у него был заспанный и недовольный.
— Марин, ну хватит истерить с утра пораньше, — поморщился муж, проходя мимо нее на кухню. — Человек неделю как без дома, в стрессе, может и перепутать. Ты лучше посмотри, есть там колбаса еще? А то Валерка говорит, в холодильнике шаром покати.
Марина прошла за ними на кухню и застыла. На столе царил хаос: крошки хлеба, пятна от кетчупа, пустые банки из-под пива, которые никто не удосужился выкинуть с вечера. Форточка была распахнута настежь, но ледяной ноябрьский воздух не мог перебить въедливый запах дешевого табака. Пепельница была переполнена, окурки валялись вокруг нее, словно мертвые гусеницы.
— Вы курили на кухне? — тихо спросила она, глядя на мужа. — Мы же договаривались. У нас не курят.
— Да ладно тебе, Мариш, холодно же на балкон бегать, — отмахнулся Валера, плюхаясь на табуретку и с грохотом придвигая к себе сковородку, в которой оставалось немного вчерашней картошки. — Мы в форточку дымили, всё вытянуло. Ты лучше скажи, где тот сыр вкусный, с плесенью? Я вчера кусочек съел, хотел доесть, а нету.
Марина почувствовала, как внутри всё обрывается. Дорблю. Она купила его себе, чтобы побаловать в выходной под бокал вина. Спрятала в нижний ящик, за овощи.
— Ты рылся в моих продуктах? — её голос дрогнул от ярости. — Ты сожрал мой сыр?
— Ой, да че ты начинаешь-то! — Олег хлопнул ладонью по столу. — «Мой сыр», «мои продукты». У нас в семье всё общее было, пока ты не начала считать куски! Пацан голодный, увидел — съел. Я куплю тебе твой сыр, подавись ты им. Сразу видно — баба, ни грамма понимания мужской дружбы.
— Дружбы? — Марина перевела взгляд с жующего Валеру на мужа. — Олег, он неделю лежит на диване. Неделю! Ты говорил, он работу будет искать. Я вчера открыла ноутбук — в истории браузера только сайты знакомств и онлайн-казино. Он не работу ищет, он ищет, кто бы его дальше содержал!
Валера перестал жевать и, не выпуская вилку из рук, обиженно надул губы, став похожим на перекормленного младенца-переростка.
— Неправда ваша, Марина Сергеевна, — протянул он с набитым ртом, брызгая крошками. — Я мониторю рынок. Вакансии — дрянь. Грузчиком за тридцатку я горбатиться не буду, у меня спина сорвана. А в охрану без лицензии не берут. Я, между прочим, директором склада был. Мне статус не позволяет полы мыть.
— Статус тебе позволяет жить за наш счет и сжирать недельный запас продуктов за два дня! — не выдержала Марина. — Я вчера купила два килограмма сосисок. Где они?
— Ушли в топку революции, — хохотнул Олег, подмигивая другу. — Ладно, Марин, харе бухтеть. Давай лучше ужин нормальный на вечер замути. Валерка просил мясо по-французски, как ты на мой день рождения делала. А то картошка эта уже поперек горла стоит.
Марина смотрела на них и не узнавала собственного мужа. Раньше Олег был внимательным, заботливым. Теперь же он превратился в какого-то дворового гопника, который красуется перед дружком, унижая жену. Ему нравилось играть роль благодетеля, щедрого хозяина, но за этот банкет платила она — своими нервами, своим временем и своим комфортом.
— Я не буду готовить мясо по-французски, — отрезала она, подходя к холодильнику и пытаясь найти хоть что-то на завтрак, что не тронули эти двое. — Я устала. У меня отчет на работе. Хотите жрать — варите пельмени. Сами.
— Вот видишь, Валер, — театрально вздохнул Олег, разводя руками. — Женишься — и всё, рабство. Никакой заботы, сплошные претензии. Черствая она стала, как сухарь. Раньше душа-человек была, а теперь только о деньгах думает.
— Это да, брат, — кивнул Валера, ковыряя вилкой в зубах. — Бабы — они такие. Пока не окольцуют — шелковые. А потом начинается: то не так, это не эдак. Ленка моя такая же была. Выгнала, стерва, ни за что. Просто потому что я, видите ли, «перспектив не вижу». А какие перспективы в этой стране?
Марина молча достала яйцо, но Валера тут же потянулся через весь стол и бесцеремонно схватил его.
— О, яичницу будешь делать? Сделай мне тоже, а? Глазунью, чтоб желток жидкий был. И хлебушка поджарь. А то эта картошка холодная — как клейстер.
Она замерла с пустой рукой. Внутри поднялась такая волна отвращения, что захотелось просто развернуться и уйти из собственной квартиры. Но идти было некуда. Это был её дом, её ипотека, её кухня.
— Сам пожарь, — процедила она сквозь зубы. — Руки не отсохнут.
— Ну ты и змея, Марин, — зло бросил Олег. — Человеку трудно, он гость! Тебе сложно два яйца на сковородку разбить? Ты меня позоришь перед другом!
— Позоришь ты себя сам, Олег, — тихо сказала она. — Тем, что позволяешь этому паразиту превращать нашу жизнь в ад. И тем, что сам становишься таким же.
Она швырнула кухонное полотенце на стол, прямо в лужу пролитого чая, и вышла из кухни под аккомпанемент дружного мужского гогота. Ей в спину полетела фраза Валеры:
— Ниче, Олежек, перебесится. Бабу надо в строгости держать, а то на шею сядет. Давай-ка лучше по пивку, пока она на работу не свалила, нервы подлечим.
К исходу третьей недели квартира окончательно перестала быть домом и превратилась в сугубо мужскую берлогу, где Марине отводилась роль обслуживающего персонала с функцией невидимки. Воздух в помещениях стал густым, тяжелым, пропитанным запахом жареного лука, несвежего белья и дешевого одеколона, которым Валера щедро поливал себя после редких визитов в ванную.
Марина вернулась с работы позже обычного. Она специально задерживалась в офисе, выдумывая несуществующие отчеты, лишь бы не слышать грохот телевизора и пьяный смех. Открыв дверь своим ключом, она сразу поняла: сегодня «мужской клуб» заседает в полном составе. Из кухни доносились голоса, звон стекла и шкварчание масла на сковороде.
Она прошла в коридор, стараясь не наступить на разбросанную обувь. У вешалки валялись ботинки Валеры — грязные, с налипшими комьями осенней грязи, прямо на чистом ламинате. Рядом сиротливо жались её домашние тапочки, в один из которых кто-то заботливо стряхнул пепел.
— О, явилась не запылилась! — голос Валеры донесся из кухни, едва она сняла пальто. — Олежек, встречай супругу, а то она у тебя как мышь крадется.
Марина вошла на кухню и замерла. За столом, застеленным газетой вместо скатерти (её льняная скатерть валялась комком на подоконнике), сидели двое. Олег, раскрасневшийся, с расстегнутой на груди рубашкой, и Валера, вольготно развалившийся на стуле в одних трусах и майке. Перед ними стояла запотевшая бутылка водки, банка соленых помидоров и огромная сковорода с чем-то подгоревшим.
— Привет, зай, — Олег даже не привстал, лишь махнул вилкой, на которую был наколот скользкий помидор. — А мы тут с Валерчиком сидим, жизнь обсуждаем. Присоединяйся, штрафную нальем.
— Я не буду пить, — тихо сказала Марина, глядя на гору немытой посуды в раковине. — И есть я тоже не буду. Олег, нам надо поговорить. Наедине.
— Опять начинается, — закатил глаза Валера, громко хрустнув огурцом. — Слышь, Олег, я же тебе говорил. Баба, когда с работы приходит, должна быть ласковая. А твоя — как прокурор. Сразу претензии, сразу лицо кирпичом. Ты её распустил, брат. Моя Ленка тоже так начинала, пока я ей не показал, кто в доме хозяин.
Марина почувствовала, как кровь приливает к лицу. Этот чужой, неприятный человек сидел на её кухне, пил водку, купленную на деньги её мужа, и учил его, как обращаться с женой.
— Валера, закрой рот, — произнесла она, глядя ему прямо в мутные глаза. — Ты здесь гость. Причем незваный и засидевшийся. Не смей обсуждать меня в моем доме.
— В нашем доме, Марин, — резко перебил её Олег, с грохотом опуская стопку на стол. — В нашем. И Валера — мой друг. Ты почему хамишь? Человек тебе правду говорит, пусть и горькую. Ты стала невыносимой. Вечно недовольная, вечно уставшая. Приходишь — и сразу атмосферу портишь. Мы тут сидим, нормально общаемся, а от тебя холодом веет, как из морозилки.
— Атмосферу? — Марина горько усмехнулась. — Олег, посмотри вокруг. Вы превратили кухню в свинарник. Валера третью неделю не работает, он только жрет, спит и дает тебе идиотские советы. А ты слушаешь его, как пророкa. Ты забыл, что у нас были планы? Мы хотели ремонт доделать, откладывали деньги. А теперь всё уходит на прокорм твоего «брата».
— Да что ты заладила про деньги! — взревел Олег, вскакивая со стула. — Меркантильная ты душа! Валерка мне жизнь спасал морально, когда мне хреново было, а ты копейки считаешь. Он сейчас в беде! У мужика кризис! А ты… ты даже шампуня пожалела!
Марина непонимающе моргнула.
— Какого шампуня?
— Того самого, в фиолетовой банке, — ухмыльнулся Валера, почесывая волосатую грудь. — Я сегодня голову помыл, а то перхоть замучила. Так там на донышке оставалось, а вони было, будто я золотой песок смыл в канализацию. Хороший шампунь, кстати, мягкий. Только пахнет бабскими цветами.
Внутри у Марины что-то оборвалось. Это был профессиональный восстанавливающий шампунь, который она заказывала из-за границы и ждала месяц. Он стоил безумных денег, и она берегла каждую каплю.
— Ты брал мои вещи… — прошептала она, чувствуя не гнев, а ледяное, опустошающее бессилие. — Ты лазил в моей ванной, рылся на моих полках. Олег, он трогает мои личные вещи.
— Ну взял и взял, — Олег раздраженно отмахнулся, наливая себе еще водки. — Подумаешь, трагедия. Купишь новый. Валера просто не разбирается в этих ваших баночках. Для мужика мыло — оно и есть мыло. Чё ты мелочишься? Стыдно, Марин. Перед пацаном стыдно за твою жадность.
— Вот именно, — поддакнул Валера, чувствуя поддержку. — Ты, Маринка, проще будь. Мы же семья теперь, считай. Живем вместе, делим хлеб. А ты всё «мое», «мое». Эгоизм это чистой воды. Я вот, может, хотел как лучше — чистым быть, чтоб тебе приятно было. А ты опять скандал на ровном месте.
Он потянулся к тарелке, взял кусок хлеба и вытер им жир со сковороды, громко чавкая. Олег смотрел на него с каким-то пьяным умилением, словно видел в этом проявление настоящей мужской свободы, которой ему так не хватало в браке.
— Значит, семья… — Марина медленно отступила к двери. — Значит, я мелочная, а он — святой мученик?
— Ты просто не понимаешь мужской дружбы, — наставительно поднял палец Олег, язык у него уже начал заплетаться. — Валерка — он настоящий. Без фальши. А ты… ты всё усложняешь. Иди спать, Марин. Не мешай нам сидеть. У нас разговор серьезный. И не смей мне тут лицо кривить.
— Да, иди, хозяйка, — хохотнул Валера. — Постели там в зале, а то я сегодня, наверное, у телека засну, футбол будет. Диван-то удобный, только скрипит немного. Смазать бы надо.
Марина посмотрела на мужа. В его глазах не было ни любви, ни даже узнавания. Там плескалась мутная пьяная злоба и желание доказать этому постороннему мужику свою крутость за счет унижения жены. Они были заодно. Два самца, почуявшие свободу от обязательств и приличий, объединившиеся против общего врага — порядка, чистоты и здравого смысла.
Она молча развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь, но замок предательски щелкнул, не сработав — Олег сломал его еще полгода назад и так и не починил. Из кухни донеслись взрывы хохота. Они смеялись над ней. Над её шампунем, над её порядком, над её жизнью, которую они растаптывали своими грязными ботинками.
Марина села на край кровати, глядя на свое отражение в темном окне. Слез не было. Было только холодное, ясное понимание того, что точка невозврата пройдена. Разговоры кончились. Холодная война проиграна, потому что противник не соблюдает правил. Оставалось только одно — ядерный удар. И она знала, каким он будет.
Марина вошла в квартиру и сразу поняла: случилось непоправимое. Воздух был плотным, сизым от дыма, но сквозь привычный запах перегара пробивалось что-то едкое, химическое — запах горелой синтетики и плавленого поролона. В коридоре было тихо, слишком тихо для того балагана, который царил здесь последние дни.
Она прошла в гостиную, не снимая сапог. Каблуки глухо стучали по ламинату, отбивая ритм надвигающейся катастрофы.
На её бежевом диване, раскинув руки, спал Валера. Рядом с его головой, на подлокотнике, чернела уродливая, обугленная дыра размером с кулак. Тлеющий окурок, выпавший из ослабевших пальцев, прожег обивку, поролон и добрался до деревянного каркаса, прежде чем погаснуть. Вокруг дыры расплылось темное пятно от пролитого дешевого портвейна, который впитался в светлую ткань, навсегда превратив дорогую мебель в помойку.
Олег сидел в кресле напротив, тупо уставившись в погасший экран телевизора. Он был пьян, но не до беспамятства, а до того стеклянного состояния, когда море кажется по колено.
— Ты видишь это? — голос Марины не дрожал. Он был сухим и мертвым, как пепел на полу. — Олег, посмотри на диван.
Муж медленно повернул голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Его лицо расплылось в кривой ухмылке.
— А, Маруся… Пришла… — он икнул и махнул рукой в сторону спящего друга. — Валерка, прикинь, вырубился прямо с бычком. Устал пацан, стресс снимал. Ну, прожег чутка, с кем не бывает? Дело житейское. Накидку купим, пледом застелим. Не в диванах счастье, зай.
Внутри Марины что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, словно лопнула стальная пружина, державшая её все эти годы. Она подошла к дивану, схватила Валеру за ворот засаленной майки и с силой, откуда только взялась, рванула на себя.
— Вставай, животное! — заорала она так, что у самой заложило уши. — Вон отсюда!
Валера захрипел, открыл мутные глаза и попытался отмахнуться, как от назойливой мухи.
— Ты чё, бешеная? Дай поспать… — промямлил он, пытаясь перевернуться на другой бок. — Олежа, уйми свою бабу, а то я за себя не ручаюсь.
— Не трогай его! — Олег вскочил с кресла, опрокинув пустую бутылку. — Ты совсем берега попутала? Это мой гость! Он спит! Ты из-за тряпки готова человека на улицу выгнать? Меркантильная тварь!
Марина развернулась к мужу. В её глазах не было слез, только холодная, испепеляющая ненависть. Она видела перед собой не мужчину, с которым прожила пять лет, а жалкое подобие человека, готового жить в грязи, лишь бы казаться «крутым» перед таким же неудачником.
— Это не тряпка, Олег. Это мой дом, который вы превратили в притон, — она чеканила каждое слово, подходя к нему вплотную. — Ты называешь его другом? Эту пиявку, которая пропила свою семью и теперь жрет твою? Ты думаешь, он тебя уважает? Да он смеется над тобой, пока жрет твое мясо и спит на твоем диване! Ты для него — просто кормушка!
— Заткнись! — Олег замахнулся, но ударить не решился, рука зависла в воздухе. — Валера — единственный, кто меня понимает! А ты меня пилишь, душишь! Я с ним человеком себя чувствую, а с тобой — кошельком на ножках!
— Человеком? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Ты посмотри на себя! Ты стоишь в грязных трениках, от тебя несет помойкой, ты защищаешь алкаша, который спалил нам мебель! Ты не человек, Олег. Ты — такое же ничтожество, как и он. Вы два сапога пара. Ты просто нашел свое зеркало.
Валера, наконец осознав, что происходит, сел на диване, потирая опухшее лицо.
— Слышь, ты, курица, — прохрипел он, сплевывая на пол. Прямо на ковер. — Ты за базаром следи. Я сейчас встану — тебе мало не покажется. Олежа, скажи ей! Или ты не мужик? Выкини её на кухню, пусть борщ варит молча.
Олег перевел взгляд с друга на жену. В его глазах боролись пьяная удаль и страх перед реальностью.
— Валера прав, — процедил он, выпячивая грудь. — Не нравится — вали сама. К маме, к подругам, куда хочешь. Это и моя квартира тоже. Валера останется. А если ты не заткнешься, мы тебя сами выставим. Да, брат?
— Да, брат, — гоготнул Валера, чувствуя, что сила на их стороне. — Бабу воспитывать надо.
Марина смотрела на них и понимала: всё кончено. Не будет никаких переговоров. Не будет ультиматумов. В этой квартире умерло всё человеческое.
Она молча подошла к шкафу в прихожей, открыла дверцу и начала выбрасывать вещи Олега. Куртки, ботинки, шапки — всё летело на пол в одну кучу.
— Что ты делаешь, дура?! — взревел Олег, кидаясь к ней.
— Собираю твое приданое, — спокойно ответила она, швырнув ему в лицо его же зимние ботинки. — Ты сделал выбор. Ты выбрал «брата». Вот и живи с ним. Но не здесь. Вон отсюда. Оба.
— Ты не имеешь права! — орал Олег, пытаясь собрать вещи. — Я никуда не уйду! Это мой дом!
— Твой дом там, где твоя водка и твой дружок, — Марина схватила стоящий в углу вонючий рюкзак Валеры и с силой швырнула его в открытую дверь подъезда. Рюкзак глухо ударился о бетонную стену лестничной площадки. — А здесь живу я. Я плачу ипотеку, я покупаю продукты, я делаю ремонт. Ты здесь — никто. Ты просто паразит, которого я терпела слишком долго.
Валера, увидев, как его имущество улетело, вскочил и, шатаясь, побрел к выходу.
— Ну ты и сука… — прошипел он, проходя мимо. — Олежа, пошли. Не унижайся перед этой шваброй. Найдем хату, у меня кореш есть на районе. Пошли, брат.
Олег стоял посреди коридора, сжимая в руках свои ботинки. Он смотрел на Марину, ожидая, что она одумается, заплачет, начнет умолять остаться. Но она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него, как на пустое место.
— Пошел вон, — тихо сказала она. — И забери свой мусор с дивана.
— Ты пожалеешь, — выплюнул Олег, натягивая куртку. Лицо его перекосило от злобы. — Приползешь еще. Одна останешься, никому не нужная, старая грымза. А мы с пацанами поднимемся.
— Проваливай, — Марина сделала шаг вперед, и Олег, испугавшись её ледяного спокойствия, попятился к двери.
Они вышли на лестничную площадку — два помятых, злых мужика, один с рюкзаком, другой с охапкой одежды в руках. Марина с грохотом захлопнула дверь. Лязгнул замок, отсекая прошлое.
Она осталась одна в прокуренной квартире с прожженным диваном. Тишина давила на уши. Марина медленно сползла по двери на пол, глядя на испорченную мебель. Жалости не было. Было только чувство брезгливости, словно она вынесла ведро с помоями, которое слишком долго стояло в тепле. Она знала, что завтра вызовет грузчиков, чтобы выкинуть этот диван, сменит замки и вызовет клининг. Но сейчас ей нужно было просто дышать, вытравливая из легких этот запах чужих людей, которых она по ошибке пустила в свою жизнь…
