— Ты вообще слышишь, что я говорю, или мне нужно подключиться к твоему серверу, чтобы ты обратил на меня внимание?
Анна стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрела на существо, которое по паспорту числилось её мужем. Кирилл, сорокалетний мужчина с наметившимся животом и редеющей шевелюрой, сейчас больше напоминал гигантского кибернетического жука. На его лице громоздилась массивная VR-гарнитура последнего поколения, купленная вчера за сумму, равную их двухмесячному бюджету на продукты. Он хаотично размахивал руками, сжимая в потных ладонях контроллеры, и время от времени делал странные выпады корпусом, уворачиваясь от невидимых врагов.
— Сейчас, Ань, погоди, у меня тут сложный рейд, хилер тупит, — пропыхтел он, не снимая шлема. — Еще пару минут, мы почти завалили босса. Не сбивай прицел.
В комнате пахло нагретым пластиком и озоном — запах дорогой электроники, который Кирилл любил больше, чем запах свежего ужина. Вся квартира постепенно превращалась в склад цифровых игрушек. На полках вместо книг пылились коллекционные издания игр, фигурки персонажей из японских комиксов и коробки от видеокарт, которые он хранил как священные реликвии. На журнальном столике, где нормальные люди держат чашки с кофе или журналы, была разложена сложная система проводов, зарядных станций и портативных консолей.
Анна подошла к окну и дернула жалюзи, впуская в полумрак комнаты резкий дневной свет. Ей надоело жить в этой пещере, освещаемой лишь мерцанием мониторов и диодной подсветкой системного блока, переливающейся всеми цветами кислотной радуги.
— Рейд у него, — произнесла она сухо, без эмоций, словно констатируя диагноз. — Кирилл, нам нужно поговорить о планах на отпуск. И не только на отпуск. Я вчера смотрела календарь.
Кирилл наконец-то сделал резкий взмах рукой, видимо, добивая виртуального монстра, и стянул шлем на лоб. На его лице остались красные вмятины от поролоновой прокладки, глаза лихорадочно блестели, а зрачки были расширены от переизбытка искусственного адреналина. Он выглядел как наркоман, которого насильно выдернули из эйфории в серую реальность.
— Ну чего ты начинаешь? — он недовольно поморщился, моргая от солнечного света. — Нормально же сидели. Какой календарь? Мы же договаривались: живем в моменте. Carpe diem, детка. Зачем все усложнять этими графиками?
— Затем, что «момент» длится уже десять лет, — Анна села в кресло напротив, стараясь не задеть ногой коробку с квадрокоптером, который он запускал всего два раза. — Мне тридцать четыре, Кирилл. Тебе сорок. Мы живем как студенты в общежитии, только игрушки стали дороже. Я хочу обсудить, куда мы движемся. Мы откладывали этот разговор слишком долго.
Кирилл фыркнул, потянулся к банке с энергетиком и сделал жадный глоток. Его раздражало, когда Анна включала режим «училки». Ему нравилась она другая — легкая, веселая, готовая сорваться в кино на ночной сеанс. Но в последнее время эта версия жены появлялась все реже, уступая место какой-то скучной, приземленной женщине.
— Ты опять про свое «гнездование»? — он скривил губы в усмешке. — Ань, посмотри на себя. Ты такая серьезная, что у меня аж текстуры в глазах плывут. Тебе сорок? И что? Сейчас сорок — это новые двадцать. Посмотри на Маска, на Дурова. Люди меняют мир, создают метавселенные, летают в космос. А ты хочешь запереть нас в четырех стенах и обсуждать ипотечные ставки или, не дай бог, выбор обоев в детскую. Скука смертная.
Он снова начал натягивать шлем, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Для него любой серьезный разговор был багом в системе, ошибкой кода, которую проще проигнорировать, чем исправить.
— Положи шлем, — голос Анны прозвучал жестко, как удар хлыста. — Я не закончила. Мы не Маск и не Дуров. Мы — обычная семья, которая застряла в твоем пубертатном периоде. Ты потратил нашу «подушку безопасности» на этот шлем и новый процессор. Мы хотели обновить машину, Кирилл. Нормальную, безопасную машину, а не твой двухместный карт, в который не влезает даже пакет с продуктами.
Кирилл закатил глаза, но шлем все-таки отложил. Он откинулся на спинку дивана, широко расставив ноги, и с вызовом посмотрел на жену. В его позе читалось превосходство человека, который считает себя выше бытовых мелочей.
— Деньги — это энергия, Ань. Они должны работать на удовольствие. Зачем нам «безопасная» машина? Чтобы тошнить в пробках на дачу к теще? Я хочу драйва. Я хочу эмоций. Эта приставка дает мне больше впечатлений за час, чем неделя твоей «взрослой» жизни. Ты просто не понимаешь кайфа технологий. Ты застряла в прошлом веке со своими понятиями о правильной семье. Сейчас никто так не живет.
— Никто? — Анна обвела взглядом комнату. — Мои подруги живут. Твои бывшие однокурсники живут. Они растят детей, строят дома, путешествуют не только по виртуальным мирам. А мы? Мы копим впечатления? От чего? От того, как ты убиваешь пиксельных драконов?
— Это не драконы, это высокоуровневые боссы, — буркнул Кирилл, словно это имело принципиальное значение. — И вообще, не сравнивай меня с этим офисным планктоном. Они умерли внутри еще в двадцать пять. Ипотека, пеленки, родительские чаты… Бр-р-р. Я сохранил в себе внутреннего ребенка, и горжусь этим. Я умею радоваться жизни. А ты? Когда ты в последний раз искренне смеялась, а не пилила меня за траты?
Он встал и прошелся по комнате, поглаживая новенькую глянцевую панель игровой консоли, как будто это была породистая кошка. Его движения были резкими, дергаными. Он не умел просто стоять или сидеть спокойно, ему постоянно нужно было что-то вертеть в руках, переключать, нажимать.
— Внутренний ребенок хорош, когда он не управляет жизнью взрослого мужика, — парировала Анна. — Но у нас дома только один ребенок — это ты. И, похоже, ты не собираешься взрослеть. Я не пилю тебя, Кирилл. Я пытаюсь достучаться. Я хочу настоящего будущего. Реального. Где есть что-то живое, а не только микросхемы и кулеры.
— Опять ты про это, — Кирилл резко развернулся, и его лицо приняло выражение брезгливой усталости. — Ты же знаешь мою позицию. Я не собираюсь менять свою свободу на кабалу. Мы свободные люди, Аня. Мы можем завтра взять билеты и улететь на Бали, как в прошлом году. Серфинг, фрукты, закаты. Вспомни, как было круто! Зачем тебе портить эту идиллию разговорами о какой-то мифической ответственности? Тебе просто скучно, и ты ищешь проблемы там, где их нет. Займись йогой, запишись на курсы макраме, я не знаю. Развлекайся, пока молодая. Не грузи меня.
Он снова потянулся к шлему, уверенный, что этот аргумент — про свободу и Бали — железный и неотразимый. Он искренне не понимал, как можно хотеть чего-то другого, когда у тебя есть доступ к бесконечным развлечениям. Анна смотрела на него, и в её взгляде что-то неуловимо менялось. Словно линза в объективе повернулась, и картинка стала пугающе четкой.
Кирилл, заметив, что его обычная тактика игнорирования дала сбой, решил сменить стратегию. Он резко выдохнул, словно сбрасывая напряжение после тяжелого уровня, и, потерев переносицу, потянулся к планшету, лежавшему на горе неразобранной почты. Его лицо просветлело, приняв то выражение мальчишеского восторга, которое когда-то подкупило Анну, но теперь вызывало лишь глухое раздражение.
— Ладно, Ань, я понял. Тебе не хватает новизны. Тебе скучно. Я тоже об этом думал, — он быстро заскользил пальцем по экрану, разыскивая нужную закладку. — Мы закисли в бытовухе, согласен. Нам нужен мощный апгрейд. Смотри.
Он развернул планшет к ней. На экране, в лучах студийного света, хищно блестел хромом и черным пластиком спортивный мотоцикл. Он выглядел агрессивно, дорого и абсолютно неуместно в контексте их разговора о семейном бюджете.
— Это «Yamaha R1», лимитированная серия, — прошептал Кирилл с придыханием, словно говорил о святыне. — Двести лошадей под задницей. Разгон до сотни за три секунды. Я нашел вариант с минимальным пробегом, чувак срочно продает, улетает в Штаты. Цена — сказка. Как раз то, что лежит у нас на «черный день». Зачем ждать черного дня, когда можно купить день яркий, солнечный и быстрый? Представь: мы вдвоем, трасса, ветер, адреналин. Купим тебе кожаный комбез, будешь выглядеть как героиня боевика.
Анна смотрела на глянцевую картинку, и внутри у неё что-то окончательно остывало. Этот мотоцикл был не просто куском металла. Это был памятник его эгоизму, воздвигнутый на руинах их общего будущего.
— Ты предлагаешь потратить деньги, отложенные на первый взнос за расширение квартиры, на… игрушку? — спросила она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Кирилл, мы живем в евродвушке, где вторая комната — это твой кабинет-склад. Если у нас появится ребенок, ему даже кроватку поставить негде. А ты показываешь мне мотоцикл?
При слове «ребенок» лицо Кирилла исказилось, будто он раскусил лимон вместе с кожурой. Он с грохотом опустил планшет на стол, едва не сбив кружку с недопитым кофе.
— Опять двадцать пять. Ребенок, ребенок, ребенок… Ты как заезженная пластинка, — он вскочил и нервно прошелся по комнате, пиная разбросанные провода. — Ты хоть понимаешь, о чем просишь? Ты хочешь убить нашу жизнь. Ты хочешь превратить нас в тех зомби, которых мы видим в супермаркетах по выходным. С серыми лицами, с мешками под глазами, толкающих тележку с памперсами и дешевым пивом.
Он остановился напротив неё, и в его голосе зазвучали нотки искреннего, неподдельного отвращения.
— Ань, давай честно. Дети — это паразиты. В прямом, биологическом смысле. Это существо, которое живет внутри тебя девять месяцев, высасывая кальций из твоих зубов и витамины из твоей крови. Ты видела, во что превращаются женщины после родов? Растяжки, лишний вес, выпавшие волосы, обвисшая грудь. Ты хочешь превратиться в дойную корову? В инкубатор? Я — нет. Я женился на красивой, стройной женщине, а не на уставшей «яжематери» с пятнами от срыгивания на футболке.
Анна молчала, не перебивая. Ей было важно услышать это. Услышать всё до конца, без купюр. Она наблюдала за ним, как ученый наблюдает за редкой мутацией вируса.
— И это только физиология! — разошелся Кирилл, видя, что она молчит. — А быт? Ты понимаешь, что это конец всему? Конец путешествиям, конец играм, конец сексу. Вместо Бали — поликлиника в семь утра. Вместо вечера с приставкой — укачивание орущего свертка, который ничего не понимает и только требует, требует, требует. Это рабство, Аня! Добровольное рабство на восемнадцать лет. Ты хочешь надеть кандалы, когда мы можем летать? Я предлагаю тебе свободу и ветер в лицо, а ты выбираешь запах детской присыпки и дерьма.
Он снова схватил планшет и ткнул пальцем в изображение мотоцикла, словно это был последний аргумент в споре с безумцем.
— Вот это — жизнь! Скорость, драйв, технологии. А ребенок — это тормоз. Это якорь, который утянет нас на дно социальной ямы. Я не готов жертвовать своим комфортом ради продолжения рода. Планета и так перенаселена, без наших генов обойдутся. Я хочу жить для себя, Аня. Для нас. Я хочу тратить свои деньги на гаджеты, на стейки, на отели, а не на логопедов и репетиторов.
Кирилл перевел дух, его грудь вздымалась. Он был уверен, что его логика безупречна. Он искренне считал, что спасает жену от роковой ошибки, от гормонального помутнения рассудка.
— Значит, для тебя отцовство — это рабство и конец жизни? — уточнила Анна ледяным тоном. — А я — просто удобный аксессуар для твоих развлечений, который не должен терять товарный вид?
— Не передергивай, — отмахнулся он, снова усаживаясь на диван и беря в руки геймпад, всем видом показывая, что тема закрыта. — Я просто называю вещи своими именами. Я реалист. Я люблю комфорт и тишину. А дети — это хаос. Если тебе так приспичило о ком-то заботиться, давай купим собаку. Или нет, лучше робота-пылесоса нового поколения, у него есть функция голосового общения. Хоть какая-то польза будет. А мотоцикл мы все-таки возьмем. Считай это моим ультиматумом скуке.
Он нажал кнопку включения консоли, и экран телевизора озарился приветственной заставкой. Кирилл уже был там, в своем пиксельном мире, где у него было сто жизней и ни одной реальной обязанности. Он не заметил, как Анна посмотрела на него — не с обидой, не со злостью, а с тем страшным спокойствием, с каким патологоанатом накрывает простыней тело, в котором больше нет жизни. Она поняла главное: перед ней сидел не муж. Перед ней сидел чужой, инфантильный мальчик, с которым ей больше не по пути. И пропасть между ними была глубже, чем Марианская впадина.
Анна подошла к телевизору и, не обращая внимания на возмущенный вопль Кирилла, выдернула шнур питания из розетки. Экран погас, унося с собой красочный цифровой мир, и в комнате воцарилась тяжелая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь гудением остывающего кулера приставки.
— Ты что творишь?! — Кирилл вскочил с дивана, его лицо пошло красными пятнами. Он выглядел так, словно она только что перерезала капельницу, поддерживающую в нем жизнь. — Я не сохранился! Там чекпоинт был час назад! Ты вообще берега попутала?
— Сядь, — тихо, но с металлической твердостью произнесла Анна. Она не повышала голос, но в её тоне было столько властности, что Кирилл, вопреки желанию заорать, замер. — Игра окончена, Кирилл. В прямом и переносном смысле. Ты говоришь о молодости, о драйве, о том, что я стала скучной. А ты давно смотрел на себя в зеркало? Не в то, которое в ванной, с тусклой лампочкой, а в настоящее?
Кирилл злобно прищурился, сжимая кулаки.
— Не надо переходить на личности. Если у тебя комплексы по поводу возраста, не проецируй их на меня. Я чувствую себя на двадцать пять.
— Чувствовать ты можешь себя кем угодно, хоть эльфом восьмидесятого уровня, — Анна сделала шаг к нему, заставляя его невольно отступить к заваленному хламом столу. — Но реальность такова: ты сорокалетний мужчина с одышкой, который боится ответственности, как огня. Твоя «молодость» выглядит жалко, Кирилл. Это не свобода. Это инфантилизм, возведенный в культ. Ты носишь подростковые худи, чтобы скрыть живот, и играешь в игры, чтобы не видеть, как мимо проходит настоящая жизнь. Ты называешь меня «старой», потому что я хочу развития? Нет, милый. Старый здесь ты. Ты застыл. Ты закостенел в своем эгоизме, как муха в янтаре.
Слова Анны били точно в цель, сдирая с него защитную броню самоуверенности. Кирилл ненавидел, когда его тыкали носом в его несовершенства. Он привык считать себя бунтарем, идущим против системы, а не неудачником, прячущимся от взрослой жизни. Его защита мгновенно трансформировалась в агрессию.
— Заткнись! — рявкнул он, и его голос сорвался на визг. — Ты просто завидуешь! Завидуешь, что я умею получать кайф, а ты превратилась в унылую тётку с промытыми мозгами! Посмотри на себя! Ты же душная! С тобой невозможно находиться в одной комнате, не открыв форточку. «Развитие», «семья», «гнездование»… Тебя зомбировали, Аня! Общество навязало тебе программу размножения, и ты теперь пытаешься затащить меня в это стойло.
Он схватил со стола фигурку какого-то персонажа и с силой швырнул её обратно, едва не сломав пластиковую руку.
— Я не для того работал, не для того строил свою жизнь, чтобы всё спустить в унитаз ради твоих биологических часов! — продолжал он орать, брызгая слюной. — Ты хочешь запереть меня в клетку обязательств? Хочешь, чтобы я пахал на подгузники и слушал нытье? Не выйдет! Я никогда, слышишь, никогда не пожертвует своим комфортом ради кого-то еще. Мне плевать на твои инстинкты. Хочешь быть матерью — будь, но не за мой счет и не в моей квартире!
Анна смотрела на него с холодной брезгливостью. Теперь она видела не просто мужа, с которым у них разошлись взгляды. Она видела врага. Человека, который презирал саму суть её женской природы, её желаний.
— Значит, семья для тебя — это стойло? — спросила она, и от её спокойствия у Кирилла по спине пробежал холодок. — А забота о ком-то, кроме себя любимого — это деградация? Ты настолько пуст, Кирилл, что боишься отдать даже каплю своей энергии. Ты называешь это свободой, но на самом деле это одиночество. Ты один в своей виртуальной реальности, и тебе там самое место.
— Да, это свобода! — выкрикнул он ей в лицо, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах энергетика. — И я буду защищать её от таких, как ты. От баб, которые хотят привязать мужика пузом! Ты думала, я поведусь? Думала, я растаю при виде теста с двумя полосками? Я высмею тебя, Аня. Я куплю этот чертов мотоцикл и буду катать на нем молодых девчонок, у которых в голове ветер и веселье, а не планы на ипотеку и детский сад. А ты сиди и гний в своем желании быть «взрослой». Кому ты нужна со своим набором требований?
Кирилл торжествующе ухмыльнулся. Он чувствовал, что побеждает в этом словесном поединке. Он ударил по самому больному — по её женской востребованности, по её страху остаться одной. Он был уверен, что сейчас она сломается, начнет оправдываться или отступит, признав его правоту. Ведь он — мужчина, он добытчик (хоть и тратящий всё на себя), он диктует правила.
— Ты правда думаешь, что меня можно испугать одиночеством после десяти лет жизни с тобой? — Анна усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Я была одинока все эти годы, Кирилл. Я жила с подростком-переростком, который считал подвигом вынести мусор. Я обслуживала твой быт, пока ты «спасал миры». Я слушала твои бредни про вечную молодость, пока ты просиживал штаны на диване. Ты прав в одном: наши ценности не просто разные. Они из разных вселенных.
— Ну и вали! — Кирилл махнул рукой в сторону двери. — Ищи себе папика, который захочет возиться с твоими спиногрызами. Только учти: назад дороги не будет. Когда ты поймешь, что скучный быт — это ад, я дверь не открою. Я буду на Бали, или в новом рейде, или с новой подружкой, которая не грузит меня проблемами. А ты будешь кусать локти.
В комнате повисло напряжение, густое, как кисель. Кирилл тяжело дышал, чувствуя себя триумфатором, отстоявшим свою территорию от захватчика. Он ждал слез, ждал истерики, но Анна просто стояла и смотрела на него. В её глазах не было ни боли, ни сожаления. Там была пустота. Пустота, которая бывает на месте снесенного старого дома перед тем, как там начнут строить что-то новое.
— Ты всё сказал? — спросила она ровным голосом.
— Всё, — отрезал Кирилл, скрестив руки на груди. — И мотоцикл я куплю завтра же. Назло тебе. Чтобы ты видела, что я хозяин своего слова и своих денег.
Анна медленно кивнула, словно подтверждая какой-то свой внутренний диагноз. Она больше не спорила. Спорить с телевизором бесполезно, а Кирилл сейчас мало чем отличался от своих гаджетов — такая же запрограммированная на потребление машина, лишенная души.
— Хорошо, — произнесла она. — Тогда слушай меня внимательно. Это последний раз, когда я трачу на тебя слова.
Анна сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и произнесла слова, которые, казалось, висели под потолком этой квартиры уже несколько лет, ожидая своего часа. Она говорила спокойно, отчетливо артикулируя каждый слог, глядя не на Кирилла, а сквозь него, туда, где за его спиной мерцали светодиоды дорогого системного блока.
— Ты называешь детей спиногрызами и обузой! Тебе сорок лет, а ты все хочешь играть в приставку и ездить на Бали? Я устала жить с подростком-переростком! Мне нужен взрослый муж и отец для моих будущих детей, а не ты! Оставайся со своими игрушками!
Эта фраза прозвучала не как обвинение, а как медицинское заключение, не подлежащее обжалованию. Анна развернулась и направилась в спальню. Никаких резких движений, никакого заламывания рук. Она достала из шкафа дорожную сумку — ту самую, с которой они когда-то летали в свой первый, еще счастливый отпуск, — и принялась методично укладывать вещи.
Кирилл, опешивший на секунду от такой прямой формулировки, быстро пришел в себя. Он поплелся за ней, прислонился к дверному косяку и скрестил ноги, изображая максимальную расслабленность. На его лице играла кривая, самоуверенная ухмылка человека, который считает, что контролирует ситуацию, хотя на самом деле летит в пропасть.
— О, посмотрите на этот драматический театр одного актера! — с наигранным сарказмом протянул он, наблюдая, как в сумку летят джинсы, белье и документы. — Ну давай, давай. Собери свои тряпки. Далеко собралась? К мамочке? Или снимешь конуру на окраине и будешь там рыдать в подушку, вспоминая мой ортопедический матрас?
Анна не реагировала. Она работала как отлаженный механизм. Паспорт, диплом, ноутбук, зарядка. Ничего лишнего. Никаких сувениров, никаких совместных фотографий в рамках. Всё, что связывало её с этим местом, теперь казалось ей токсичным мусором. Она оставляла здесь не просто вещи, она оставляла здесь десять лет своей жизни, превратившихся в пыль.
— Ты же понимаешь, что это смешно? — продолжал Кирилл, повышая голос, так как его игнорирование начинало выводить его из себя. — Ты уходишь от комфорта, от свободы, от мужика с деньгами ради какой-то фантазии о «нормальной семье». Да кому ты там нужна? Рынок отношений жесток, Аня. Там таких «ищущих взрослого мужа» — пруд пруди. А я — эксклюзив. Я умею жить в кайф.
Анна застегнула молнию на сумке. Звук «з-з-з-ыть» прорезал воздух, как финальный аккорд. Она выпрямилась, поправила волосы и, взяв сумку за ручку, прошла мимо Кирилла, даже не задев его плечом. Он был для неё теперь не более чем предметом интерьера, досадной помехой на пути к выходу.
— Ключи оставь, — бросил он ей в спину, когда она уже была в прихожей. — Я не собираюсь менять замки из-за твоих истерик. И учти: когда ты приползешь обратно — а ты приползешь через неделю, когда закончатся деньги на съем, — я подумаю, пускать ли тебя. Может, заставлю пройти испытательный срок.
Анна достала связку ключей из кармана. Металлический звон, с которым они упали на тумбочку рядом с его коллекцией фигурок, был единственным ответом. Она обувалась быстро, привычно, не оглядываясь по сторонам. Ей не было жаль оставлять эту квартиру, набитую техникой. Ей было жаль только саму себя — ту, прошлую, которая надеялась, что он изменится.
Кирилл вышел в коридор, держа в руках банку с энергетиком. Он чувствовал себя победителем. Она уходит — значит, он прав. Она сдалась, она не выдержала его свободы, его силы духа. Он вытеснил слабый элемент из своей системы.
— Купи себе кошку! — крикнул он, когда она взялась за ручку входной двери. — Это максимум, на что ты способна. Старая дева с сорока кошками — вот твое будущее без меня!
Анна на секунду замерла. Её рука сжалась на холодном металле ручки. Ей хотелось повернуться и сказать что-то едкое, уничтожающее, но она сдержалась. Зачем? Нельзя объяснить слепому, что такое рассвет. Она просто нажала на ручку и открыла дверь.
С лестничной клетки пахнуло прохладой и запахом чьего-то жареного лука — запахом обычной, реальной жизни, от которой Кирилл так старательно прятался. Анна шагнула через порог и аккуратно, без хлопка, закрыла за собой дверь. Щелчок язычка замка прозвучал сухо и окончательно.
Кирилл остался один.
Он постоял минуту в коридоре, прислушиваясь к звукам за дверью. Тишина. Ни шагов, ни звука вызываемого лифта. Она ушла. Реально ушла.
— Ну и вали, — пробормотал он в пустоту, отхлебывая приторно-сладкую жижу из банки. — Скатертью дорога. Меньше народа — больше кислорода.
Он вернулся в гостиную. Комната встретила его привычным гудением спящей техники. На полу валялись провода, на столе громоздились коробки. Впервые за долгое время он заметил, как здесь тесно и душно. Взгляд упал на пустое кресло, где еще десять минут назад сидела Анна. На секунду ему показалось, что квартира стала пугающе огромной и пустой, словно из неё выкачали воздух. Где-то внутри, под слоями самодовольства и инфантилизма, шевельнулся липкий, холодный страх. Страх того, что теперь никто не спросит, как прошел день, никто не приготовит ужин, никто не будет живым фоном для его виртуальных подвигов.
Но Кирилл был мастером подавления реальности. Он отогнал эту мысль, как назойливую муху.
— Зато теперь никто не будет ныть над ухом, — громко сказал он сам себе, чтобы заглушить тишину. — Свобода, наконец-то. Полная свобода.
Он подошел к столу, взял в руки тяжелый, теплый шлем виртуальной реальности. Это был его мир. Мир, где он был героем, где его уважали, где у него были сила и власть. Он надел шлем, отрезая себя от пустой квартиры, от грязной посуды в раковине, от ушедшей жены.
Темнота перед глазами сменилась яркой неоновой заставкой. Знакомая музыка ударила в уши, заглушая стук собственного сердца.
— Загрузить сохранение? — спросил приятный женский голос искусственного интеллекта.
— Да, — ответил Кирилл, удобнее перехватывая контроллеры.
Реальность перестала существовать. Он снова был в игре. Один. Навсегда…
