Телефон зазвонил в половину восьмого утра, когда Нина Петровна ещё стояла у плиты и помешивала овсянку. Она посмотрела на экран, увидела имя дочери и почему-то сразу почувствовала что-то неладное. Марина никогда не звонила так рано без причины.
– Мам, ты дома?
– Дома, где ж мне быть. Завтрак варю. Что случилось?
Пауза. Нина Петровна убавила огонь под кашей.
– Мам, папа у тебя?
– Нет. Он ещё вчера вечером уехал, сказал, задержится у Гришина. Они же собирались в гараж.
Снова пауза. Более длинная, тягучая, как смола.
– Мам, он не у Гришина. Он позвонил мне час назад. Сказал, что не вернётся. Что у него… в общем, что он уже давно живёт другой жизнью. Я не знаю, как тебе сказать.
Нина Петровна поставила ложку на подставку. Аккуратно, потому что иначе останется пятно на скатерти. Она всегда так делала. Это было сильнее неё.
– Как это не вернётся?
– Мам, он сказал, что у него другая женщина. Уже два года. Он хочет развода.
Овсянка на плите начала тихонько булькать. Нина Петровна смотрела на пузырьки и думала о том, что надо выключить конфорку, иначе каша прикипит. Она выключила. Потом снова взяла телефон.
– Мариночка, подожди. Ты уверена, что правильно его поняла?
– Мам.
– Что «мам»? Может, он просто… может, у него что-то нашло? Ты же знаешь отца, он иногда говорит в сердцах.
– Он говорил спокойно. Очень спокойно. Он сказал, что уже снял квартиру. На Широкой улице, ты знаешь этот район. Он там живёт с ноября.
Ноябрь. Сейчас март. Четыре месяца.
Нина Петровна подошла к окну и посмотрела на улицу. Там было серо и мокро, как бывает в Саратове в начале марта, когда снег уже сошёл, а тепло ещё не пришло. Напротив, у булочной, стояла женщина с коляской. Нина Петровна смотрела на эту коляску и думала, что Виктор всегда любил весну. Говорил, что весной ему дышится легче.
– Мам, ты слышишь меня?
– Слышу, Мариночка.
– Я приеду вечером. Хочешь, сегодня приеду?
– Не надо. У тебя работа.
– Работа подождёт.
– Я сказала, не надо. Я в порядке.
Это была неправда. Но Нина Петровна произнесла эти слова так твёрдо, что почти поверила им сама.
После того как она положила трубку, она ещё несколько минут стояла у окна. Потом пошла в спальню, посмотрела на кровать, на сторону Виктора, где подушка была смята и не расправлена, потому что он уехал вчера вечером второпях. Она взяла эту подушку, подержала в руках и поставила обратно. Потом вернулась на кухню, вылила овсянку и поставила чайник.
Тридцать семь лет. Они прожили вместе тридцать семь лет.
Нина Петровна работала главным бухгалтером в строительной компании двадцать два года, и за эти годы она научилась одному важному правилу: когда не знаешь, что делать, начинай с того, что точно надо сделать. Составь список. Расставь приоритеты. Она и сейчас, наверное, попыталась бы составить список, но в голове было пусто и тихо, как в кабинете после рабочего дня.
Кошка Муся пришла из коридора, потёрлась о её ноги и мяукнула. Нина Петровна налила ей еды.
– Ну вот, Мусечка. Вот так вот.
Кошка уткнулась в миску. Нина Петровна смотрела на неё и думала, что кошку подарил именно Виктор. Пять лет назад, на день рождения. Сказал, что кошка в доме это уют. Муся была рыжей и ленивой, и спала исключительно на его стороне дивана.
Вот и думай теперь, что это значит.
Марина приехала всё-таки вечером. Без предупреждения, просто позвонила в дверь. Нина Петровна открыла и увидела дочь, которая была похожа на Виктора глазами и на неё саму скулами, и эта смесь сейчас почему-то казалась особенно болезненной.
– Я же сказала, не надо.
– Мам, пусти меня.
Они сидели на кухне. Нина Петровна заварила чай, поставила на стол варенье из крыжовника, которое сварила ещё в августе. Марина смотрела на мать и явно не знала, с чего начать.
– Мам, ты как вообще?
– Нормально. Ела сегодня, не падаю, голова не кружится.
– Я серьёзно.
– Я тоже серьёзно. Что ты хочешь услышать, Марин? Что я рыдаю? Не рыдаю. Пока нет.
Марина взяла чашку обеими руками, как делала всегда с детства.
– Он тебе сам позвонит, наверное. Хочет поговорить.
– Пусть звонит.
– Ты не хочешь знать… кто она?
Нина Петровна посмотрела на дочь.
– Хочу. Но не сейчас. Сейчас я не готова это слушать и делать вид, что мне от этого не хуже.
– Мам, он сволочь.
– Марина.
– Ну что? Ну сволочь же. Тридцать семь лет, и вот так, по телефону, дочери сообщить.
– Он, наверное, не знал, как иначе. Ты же знаешь папу, он не умеет в глаза говорить неприятное. Всегда так было.
Марина замолчала. Потом сказала тихо:
– Мам, ты его защищаешь.
– Я его объясняю. Это разные вещи.
Они посидели ещё немного. Варенье осталось нетронутым. Кошка пришла на кухню, запрыгнула на табуретку и стала смотреть в окно.
– Ты будешь жить одна?
– Муся со мной.
– Мам, я серьёзно.
– И я серьёзно. Марина, мне пятьдесят восемь лет, не тридцать. Я справлюсь. Я в этой квартире тридцать лет. Я знаю каждую трубу, каждый выключатель. Я справлюсь.
Марина уехала поздно. Нина Петровна вымыла чашки, вытерла стол, покормила кошку на ночь и легла спать. Лежала и смотрела в потолок. Слышала, как за стеной у соседки Тамары Ивановны работает телевизор, низкий бубнёж сквозь стену. Тамара Ивановна жила одна уже восемь лет, с тех пор как похоронила мужа, и всегда держала телевизор включённым, говорила, что так не так тихо. Нина Петровна её понимала теперь немного по-другому.
Виктор позвонил через два дня. Утром, когда Нина Петровна разбирала бумаги, которые привезла с работы, потому что ещё числилась на должности до конца апреля и доделывала кое-какие отчёты на дому. Она увидела его имя на экране и несколько секунд смотрела на него, потом взяла трубку.
– Нина.
– Слушаю тебя.
– Ты как?
– Витя, ты звонишь спросить, как я, или чтобы сказать что-то конкретное?
Пауза.
– Я хотел объяснить.
– Объясняй.
– Нина, мы с тобой давно… мы давно живём как соседи. Ты это сама знаешь. Нам не о чем говорить, мы ходим рядом, как по рельсам. Я не виню тебя. Я и себя не виню. Просто так получилось.
Нина Петровна смотрела на стопку бумаг перед собой. Там были акты сверки, оборотно-сальдовые ведомости, всё чисто и аккуратно, с закладками.
– Как её зовут?
– Нина…
– Как её зовут, Витя?
– Галя. Галина. Она… ей сорок четыре года. Она вдова, двое детей.
– Понятно.
– Нина, я не хотел тебя обидеть.
– Ты не обидел. Ты предал. Это другое.
Она сама удивилась тому, как это прозвучало. Спокойно. Как будто она читала вслух что-то написанное заранее.
– Нина, я понимаю…
– Нет, Витя. Ты не понимаешь. Но это ничего. По документам звони адвокату или как ты там хочешь решить. Я не буду устраивать скандал и делить скатерти. Квартира моя по документам, ты это знаешь. Пенсия у меня будет, пусть маленькая. Проживу.
– Нина, ты же…
– Всё, Витя. Я занята.
Она нажала отбой и аккуратно положила телефон на стол. Потом встала, подошла к плите, поставила чайник. Руки не дрожали. Она была сама себе немного удивлена.
Через неделю она вышла на улицу за хлебом и столкнулась у подъезда с Тамарой Ивановной, которая возвращалась из аптеки с большим пакетом.
– Нина! Ты что такая бледная? Нездоровится?
– Здорова, Тамара Ивановна. Просто так.
Тамара Ивановна была на три года старше Нины Петровны, полная, громкая, с крашеными в рыжий волосами, которые она не переставала красить даже в шестьдесят один год, говорила, что седина это не для неё. Они были знакомы двадцать лет, разговаривали на лестнице и иногда пили чай, но близкими подругами не были.
– Зайди ко мне, у меня пирог с капустой вчерашний, – сказала Тамара Ивановна и посмотрела на неё по-особому внимательно, как умеют смотреть люди, которые сами через многое прошли.
– Неудобно.
– Нина, не выдумывай. Зайди.
Они сидели у Тамары Ивановны на кухне, которая была обставлена совсем не так, как у Нины Петровны, здесь было много лишнего и цветастого, на стенах фотографии, на полках фигурки, на окне три горшка с геранью. Нина Петровна не любила такой беспорядок, но сейчас ей было почему-то уютно в этой пестроте.
– Виктор ушёл, – сказала она сама, без вступления. Просто сказала, потому что держать это в себе уже было тяжело.
Тамара Ивановна не охнула, не всплеснула руками. Налила ей чаю и отрезала большой кусок пирога.
– Давно?
– С ноября, оказывается.
– А ты не знала?
– Не знала. Ездил в гараж, к приятелям, в командировки. Он у нас коммерческий директор был до пенсии, ему и командировки, и встречи. Я верила.
– Бывает, – сказала Тамара Ивановна просто, без осуждения.
– Тамара Ивановна, вы как вот… когда одна остались, как вы первое время?
– Первый месяц плакала. Второй злилась. Третий не помню. А потом как-то привыкла. Не то чтобы хорошо стало, просто по-другому.
– Мне не плачется.
– Это тоже бывает. Значит, пока не доходит до конца. Дойдёт.
– Мне страшно, что дойдёт.
Тамара Ивановна посмотрела на неё.
– Нина, тебе пятьдесят восемь?
– Пятьдесят восемь.
– Я в пятьдесят девять осталась одна и думала, что это конец. А оказалось, что нет. Не говорю, что хорошо, не говорю, что рада. Но не конец.
Нина Петровна ела пирог. Пирог был хороший, с поджаристой корочкой.
– Что вы делаете, когда совсем… ну, когда не знаете, куда себя деть?
– Хожу на рынок. Там всегда народ, шум, жизнь. Смотришь на людей и как-то отпускает.
– А я всегда рынок не любила. В магазин, по списку, и домой.
– Ну вот, может, время попробовать то, что не любила.
Это было сказано без нажима, просто так, между прочим. Но Нина Петровна зачем-то запомнила эту фразу.
В апреле она официально вышла на пенсию. Это совпало с тем, что суд по разводу был назначен на начало мая. Адвокат, которого рекомендовала Маринина подруга, сказала, что всё пройдёт несложно, квартира оформлена на Нину Петровну ещё с девяностых, общего имущества немного, Виктор не претендовал ни на что, хотел только побыстрее.
– Хочет побыстрее, значит, торопится устроиться, – сказала Марина, когда они говорили об этом по телефону.
– Марина, не надо так.
– Мам, ты его опять защищаешь.
– Я просто не хочу тратить злость на то, что уже не изменить.
– А ты злишься?
– Наверное. Не знаю. Всё перемешалось.
После пенсии стало труднее. Не потому что денег не хватало, пенсия была двадцать две тысячи, это мало, но Нина Петровна всегда умела считать, кладовка была полная, до лета дотянуть можно. Труднее стало от того, что исчезло расписание. Всю жизнь в восемь ноль-ноль надо было быть на работе. Это держало. А теперь она просыпалась, смотрела на часы, было семь утра, и понимала, что никуда не надо, и это ощущение было каким-то тревожным. Как будто под ногами не пол, а что-то мягкое и ненадёжное.
Она пыталась придумать себе распорядок. Записала на бумажке: восемь утра, завтрак. Девять, прогулка. Десять, чтение или домашние дела. Потом стирала и переписывала, потому что план не выполнялся. Она садилась с книгой и через двадцать минут замечала, что смотрит в окно и думает о том, где был Виктор в ноябре, когда говорил, что задержался на совещании.
Марина позвонила однажды и сказала:
– Мам, тебе надо чем-нибудь заняться. Запишись куда-нибудь.
– Куда, Марина?
– Ну, не знаю. На йогу.
– Марина.
– Ну что? Женщины ходят. Там и общение.
– Ты серьёзно? Я на йогу?
– Или на курсы какие-нибудь. Или в библиотеку запишись добровольцем, ты же любила книги.
– Я подумаю.
Она не думала об этом. Она думала о другом. Она разбирала шкафы и нашла коробку с фотографиями. Старые, ещё плёночные, некоторые с белёсыми краями. Вот Виктор молодой, ему лет двадцать пять, смеётся, у него тогда была густая тёмная шевелюра. Вот они вместе на какой-то турбазе, восемьдесят девятый или девяностый год. Вот Маринка маленькая, года три, сидит на коленях у Виктора и тянется к мороженому. Нина Петровна смотрела на эти фотографии долго. Потом закрыла коробку и убрала на верхнюю полку.
Она поняла, что злится, только тогда, когда разбила блюдечко. Просто так, поставила на край стола, оно упало, и она подумала, что зря купила в своё время такой хрупкий сервиз, надо было брать попрочнее. Потом нагнулась подбирать осколки и вдруг остановилась на корточках и стала дышать часто и неровно, потому что в горле стало тесно. Не заплакала. Просто сидела так минуты три, а потом встала, выбросила осколки, вымыла руки и пошла в магазин, потому что надо было купить гречку и постное масло.
В мае суд прошёл быстро, как и говорил адвокат. Виктор пришёл в синем пиджаке, который Нина Петровна купила ему пять лет назад на день рождения. Они не разговаривали. Только когда выходили, он задержался рядом и сказал вполголоса:
– Нина, я не хотел тебе плохого.
– Я знаю, – сказала она.
Это тоже была правда. Он никогда не хотел ей плохого, он просто хотел себе другого. Это разные вещи. Это она понимала умом, но где-то внутри это не облегчало ничего.
После суда она зашла в кафе неподалёку. Одна, что само по себе было для неё необычно, она никогда не ходила в кафе одна, это казалось ей странным. Заказала кофе со сливками и кусок медовика. Сидела у окна. За соседним столиком две немолодые женщины разговаривали о ценах на лекарства, одна жаловалась, что давление у неё скачет и доктор прописал новый препарат, а он в аптеке четыреста рублей за упаковку.
– Да ты в другую аптеку сходи, у меня знакомая брала за двести восемьдесят.
– Это где такая?
– На Рабочей улице, там маленькая аптека, неприметная, но цены лучше.
Нина Петровна слушала этот разговор и думала, что вот оно, настоящее, вот что остаётся, когда всё остальное уходит. Цены на лекарства и где дешевле аптека.
Она доела медовик, допила кофе и вышла. На улице было тепло, майское солнце грело спину. Она пошла домой пешком, хотя можно было сесть на автобус. Шла медленно, смотрела на витрины магазинов, на деревья, на людей. В сквере на лавочке старик кормил голубей. Мимо прошла женщина с маленькой собакой на поводке. Жизнь шла своим ходом, и это почему-то казалось правильным.
В июне позвонила Вера. Вера Семёновна Кондратьева, школьная подруга, с которой они не виделись лет пять, а перезванивались раз в полгода. Вера жила в другом районе, у неё была своя жизнь, муж, внуки, дача под Балаковом.
– Нинка! Ты живая? Я слышала от Любки Симоновой, что у тебя… что Виктор ушёл?
– Вера, ну и сарафанное радио у вас.
– Нинка, ты как?
– Так же спрашивают все. Нормально я.
– Нормально это не ответ. Нормально это значит терпишь.
– Ну и терплю. Что теперь?
– Слушай, я тебе говорю, давай приедешь ко мне на дачу. У меня там сейчас хорошо, огород, воздух. Отвлечёшься.
– Вера, какая дача. Я за всю жизнь на даче нормально не работала, ты знаешь. Виктор любил, я терпела.
– Ну и не работай. Приедешь, будем сидеть, разговаривать. У меня веранда хорошая. Я наварю окрошки.
– Окрошки.
– На кефире, как ты любишь. Нинка, ну что сидишь одна?
Нина Петровна посмотрела на кошку, которая лежала на диване и смотрела на неё с таким выражением, как будто тоже ждала ответа.
– Ладно. Приеду.
Она приехала в субботу, на электричке. Взяла с собой небольшую сумку и книгу, которую давно хотела прочитать, но всё не было времени. Вера встретила её у ворот, постаревшая, но с той же широкой улыбкой, что была у неё ещё в восьмом классе.
– Нинка, ты всё такая же.
– Вера, не ври.
– Ну, похудела немного. Зато глаза живые.
Они сидели на веранде, ели окрошку, потом пили чай с вишнёвым вареньем. Верин муж Петрович, которого все так и звали, копался в огороде и к ним не приходил, понял, видно, что женщинам надо поговорить.
– Расскажи мне всё, – сказала Вера.
И Нина Петровна рассказала. Впервые рассказала по-настоящему, не коротко и по-деловому, как дочери, а со всем. С тем, что в ноябре он говорил, что у него простуда и она ему носила чай в комнату, где он лежал и читал. С тем, что в феврале она заметила, что он стал более аккуратно одеваться, но решила, что просто стал следить за собой. С тем, что в последние два года они почти не разговаривали за ужином, сидели с тарелками и каждый в своё, и она думала, что это нормально, что так у всех в долгом браке.
– Это не так у всех, – сказала Вера.
– Ну как? Вы с Петровичем тоже небось…
– Небось. Но мы хотя бы кино вместе смотрим и обсуждаем. Ругаемся иногда из-за него, потому что у нас вкусы разные, но это же живо.
– Мы не ругались. Мы очень редко ругались.
– Может, надо было.
Нина Петровна подумала об этом.
– Вер, а ты думаешь, если бы мы больше ругались, он бы не ушёл?
– Не знаю. Но хотя бы было бы понятно, что там что-то живое. А то молчание, молчание, а потом раз и всё.
– Я думала, что у нас спокойные отношения. Что мы выросли из этого, из ссор и выяснений. Что это зрелость.
– Нинка, это не зрелость. Это когда двое привыкли настолько, что перестали замечать друг друга.
Нина Петровна смотрела на огород за верандой. Там росла клубника, кабачки, что-то ещё зелёное и полезное.
– Вера, а скажи мне честно. Ты думаешь, я виновата?
– Нинка.
– Нет, серьёзно. Ты скажи. Я могу.
Вера помолчала, налила себе ещё чаю.
– Я думаю, что вы оба виноваты и оба не виноваты. Жизнь так устроена, что пара либо работает над собой вместе, либо расходится. Вы не работали. Оба. Но он выбрал уйти по-тихому, и это его выбор. Ты не выбирала такой конец.
– Я не понимала, что есть что-то, что надо чинить. Мне казалось, что всё так и должно быть.
– Я знаю. Нас так учили. Главное, чтоб не ругались, не пили, работали. Остальное само собой.
– А оно само собой не идёт.
– Не идёт.
Нина Петровна вернулась домой в воскресенье вечером, немного загорелой и с банкой Вериного варенья. В квартире было тихо. Муся встретила её у двери с недовольным видом, потому что была на автокормушке весь уикенд и явно считала это несправедливым.
– Потерпела, и хорошо, – сказала Нина Петровна и погладила кошку.
В июле произошло кое-что неожиданное. Нина Петровна шла мимо районного дома культуры и увидела объявление на доске. Там был листок, напечатанный не очень ровно, с неизбежной опечаткой в слове «занятия»: «Клуб любителей акварели. Занятия по пятницам в 17:00. Для всех желающих. Материалы предоставляются». Она остановилась и прочитала это объявление дважды. Потом пошла дальше. Потом вернулась и сфотографировала на телефон.
Дома она показала Марине по видеосвязи.
– Мам, это же хорошо! Иди!
– Марина, я не умею рисовать. Вообще.
– Там написано для всех желающих.
– Ну, для всех желающих, которые хоть что-то умеют.
– Мам, иди. Что тебе терять?
Нина Петровна хотела сказать что-то возражающее, но вдруг остановилась. Что терять? Действительно, что?
В первую пятницу она пришла в дом культуры и нашла комнату на втором этаже. Там сидело семь человек, все пенсионного возраста или около того. За столами лежали листы бумаги, стояли баночки с водой, на подставках в центре были акварельные наборы. Преподавателем оказалась молодая женщина лет тридцати с хвостиком, Катя, которая улыбалась очень просто и сказала:
– Добро пожаловать! Мы сегодня рисуем яблоко.
Нина Петровна села, взяла кисточку и посмотрела на чистый лист. Сидевшая рядом с ней немолодая женщина в очках тихо сказала:
– Вы первый раз? Я тоже первый раз три недели назад была. Ничего, привыкаешь.
– Меня Нина зовут.
– А я Галина Фёдоровна. Бывший технолог с завода, теперь свободный художник, как видите.
Она усмехнулась, и Нина Петровна тоже улыбнулась. У Галины Фёдоровны были добрые глаза и уверенные руки, которые уже уверенно держали кисть.
Яблоко у Нины Петровны вышло кривоватое и слишком тёмное с одной стороны. Катя подошла, посмотрела и сказала:
– Хорошее начало. Вот здесь попробуйте чуть больше воды, видите, как красота открывается?
Нина Петровна добавила воды и увидела, как цвет стал мягче, прозрачнее. Это было неожиданно приятно.
После занятия они с Галиной Фёдоровной вышли вместе и немного постояли у входа.
– Куда вам, на какой автобус? – спросила Галина Фёдоровна.
– На семёрку. А вам?
– Мне пешком, я тут недалеко, на Некрасовской. Пойдёмте вместе кусок?
Они шли по летнему тёплому Саратову и разговаривали. Галина Фёдоровна рассказала, что живёт одна, муж умер шесть лет назад, детей нет, есть племянница в Самаре, которая звонит по праздникам. Говорила об этом спокойно, без надрыва.
– Вы не скучаете?
– По мужу скучаю. По одиночеству, которое раньше пугало, уже нет. Привыкла. Нашла себе занятий. Вот акварель, вот книжный клуб в библиотеке по средам, вот соседская собака, которую выгуливаю, когда соседке плохо. Жизнь идёт.
– А вам не… не кажется иногда, что вы что-то упустили? Что могло быть иначе?
Галина Фёдоровна подумала.
– Кажется. Конечно, кажется. Я вот не была на море ни разу за последние двадцать лет. Всё некогда было, всё работа, муж болел, то одно, то другое. А теперь думаю, может, съезжу. Медленно, но думаю.
– Одна?
– А что, одной нельзя?
Нина Петровна не ответила. Они дошли до угла, где им было в разные стороны.
– Приходите в следующую пятницу, – сказала Галина Фёдоровна.
– Приду.
Нина Петровна шла к автобусу и думала о море. Они с Виктором ездили на море один раз, в девяносто третьем, в Адлер. Марине тогда было два года, она боялась волн и плакала. Больше они не ездили, всё было то некогда, то дорого, то Виктор хотел в другое место, а другое место всё откладывалось. Нина Петровна и не настаивала. Она вообще редко настаивала.
В августе позвонила Марина и сказала:
– Мам, приедь. У Артёмки день рождения в следующую субботу, ему пять лет.
Артём был Маринин сын, Нинин внук, живой и непоседливый мальчик с большими серыми глазами. Нина Петровна его обожала, хотя и виделась реже, чем ей хотелось бы. Марина жила в новом районе, на другом конце города, с мужем Сергеем, который работал в строительной компании.
– Конечно, приеду. Что подарить?
– Он хочет конструктор. Любой с машинами.
– Хорошо. Слушай, Марин, а отец… он будет?
Пауза.
– Мам, я его позвала. Он же дед. Ты как к этому?
– Нормально. Я же не буду делать вид, что его не существует. Артёмке дед нужен.
– Мам, ты точно нормально?
– Марина, уже достаточно времени прошло. Я не собираюсь устраивать сцены на детском дне рождения.
– Ты знаешь, что он её не приведёт?
– Знаю. И хорошо, что не приведёт.
На день рождения Нина Петровна пришла с конструктором в большой яркой коробке и с тортом, который испекла сама, медовик, потому что Артём любил медовик. Виктор уже был там, сидел в кресле и разговаривал с Сергеем. Они встретились взглядами. Виктор кивнул. Нина Петровна тоже кивнула. Потом она пошла на кухню помогать Марине, и всё прошло нормально.
За столом Виктор сидел напротив неё. Она посмотрела на него и подумала, что он похудел немного и выглядит немного растерянно. Не злорадно это отметила, просто заметила. Артём открыл конструктор и сразу начал его собирать прямо на полу, Сергей ему помогал. Марина суетилась с едой. Было шумно и тепло.
– Нина, – сказал Виктор тихо, когда все отвлеклись на именинника, – ты хорошо выглядишь.
– Спасибо.
– Нет, правда. Что-то в тебе другое.
– Акварелью начала заниматься.
– Да ты что? Серьёзно?
– Серьёзно. Каждую пятницу.
Он посмотрел на неё с чем-то похожим на искреннее удивление.
– Ты молодец.
– Я знаю, – сказала она просто.
Это не было самодовольством. Это была просто правда. Она сама это понимала и сама это ценила, и ей не нужно было его одобрение, чтобы это знать. Но всё равно было немного приятно, что он заметил.
В сентябре она записалась в книжный клуб. Тот самый, в библиотеке по средам, о котором рассказывала Галина Фёдоровна. Они оказались в одной группе. Книжный клуб собирал человек двенадцать, разного возраста, были даже двое мужчин, оба пенсионного возраста, один бывший учитель истории, другой врач на пенсии, тихий и внимательный.
Они обсуждали книги, и Нина Петровна обнаружила, что у неё есть мнение. Что она может его высказать и что другие слушают. В бухгалтерии это было не нужно: там была цифра, или она правильная, или нет. А здесь можно было говорить «мне кажется» и «я думаю, что», и никто не смотрел на тебя как на дилетанта.
– Нина Петровна, у вас интересная точка зрения, – сказал однажды учитель истории, которого звали Константин Борисович, сухощавый и аккуратный. – Вы прочитали его по-другому, чем все остальные.
– Ну, я не знаю, правильно ли по-другому.
– В литературе нет правильно и неправильно. Есть то, что откликается.
После клуба она шла домой вместе с Галиной Фёдоровной и иногда с ещё кем-нибудь. Это стало небольшим ритуалом. Они заходили в маленькое кафе на углу, брали по чашке кофе, и говорили. Не обязательно о книгах. О жизни, о том, что волнует, о ценах на продукты, о здоровье, о детях.
Однажды Галина Фёдоровна сказала:
– Нина, я смотрю на тебя и думаю, что ты сильно изменилась за эти месяцы.
– В каком смысле?
– В хорошем. Ты стала… не знаю, как сказать. Более своя. Как будто раньше ты всё время немного ждала чего-то или кого-то, а теперь просто живёшь.
– Ты прямо философ.
– Я технолог. У нас свой взгляд на вещи.
Нина Петровна засмеялась. Это был нормальный смех, не напряжённый.
– Знаешь, Галь, я и сама думаю об этом. Я вот сейчас хожу на эти пятницы, на среды, читаю, гуляю. И мне не скучно. Мне не тоскливо, как я ожидала, что будет. Я думала, что без работы и без мужа я буду как потерянная. А я не потерянная.
– Это потому что ты нашла себе пространство. Своё.
– Я не понимала, что его не было. Думала, что оно есть, работа, семья, дом, но оно было не моим. Оно было общим, и я была в нём как деталь.
– Это очень точно.
– Страшно, что поняла только в пятьдесят восемь.
– Лучше в пятьдесят восемь, чем в семьдесят восемь.
Октябрь принёс неожиданность. На занятии по акварели Катя принесла листочки с объявлением о небольшой выставке работ учеников, которую планировали устроить в декабре в фойе дома культуры. Не что-то торжественное, просто несколько работ на стенд, открытый просмотр для всех желающих.
– Кто хочет участвовать, оставьте свои работы к ноябрю, – сказала Катя. – Это необязательно, но было бы очень хорошо.
Нина Петровна посмотрела на свои рисунки. За несколько месяцев их накопилось немало. Яблоки, груши, потом натюрморты, потом она попробовала нарисовать вид из своего окна. Окно у неё выходило во двор, там стояла старая берёза и детская горка, и это получилось не так плохо, как она ожидала. Катя сказала, что у неё хорошее чувство пространства.
– Нина Петровна, ваш вид из окна обязательно надо на выставку, – сказала Галина Фёдоровна.
– Ты думаешь?
– Там жизнь есть. Не как учебное упражнение, а как будто ты действительно смотришь в это окно и видишь что-то дорогое.
Нина Петровна долго думала над этим. Потом принесла рисунок.
В ноябре она поехала на море. Сама. Одна. В Анапу, на неделю, потому что это было не очень дорого и не так далеко. Марина сначала восприняла это с удивлением.
– Мам, одна? В ноябре?
– А что, нельзя?
– Ну, холодно уже там.
– Я не купаться. Я просто посмотреть. Я не была на море двадцать лет, Марина.
– Мам…
– Что «мам»?
– Ты изменилась.
– Хорошо это или плохо, по-твоему?
Марина помолчала.
– Хорошо. Просто непривычно. Ты раньше всегда спрашивала, что я думаю.
– Спрашивала. А теперь я думаю сама, а потом тебе рассказываю. Это немного другое.
Она купила билет на поезд, собрала небольшую сумку и поехала. В купе с ней ехала семья с маленьким ребёнком и пожилая женщина, которая сразу достала вязание и принялась за него с деловым видом. Нина Петровна смотрела в окно и видела, как мелькают поля и леса, небольшие станции, деревни, и думала о том, что давно не ехала поездом никуда. Всегда было что-то важное, что не позволяло уехать. Или казалось важным.
Анапа в ноябре была пустой и немного грустноватой, но это была своя, особая красота. Набережная без толп людей, море серого цвета с пенными гребнями, запах водорослей и сырости. Нина Петровна ходила вдоль берега по утрам, кутаясь в шарф, и смотрела на воду. Она думала о разном. О том, что было, о том, что сейчас, о том, что будет. Не тревожно думала, просто так, как думают, когда никуда не надо торопиться и некому ничего объяснять.
Она пошла в маленький ресторанчик, съела рыбный суп, запила чаем и поговорила с хозяйкой, немолодой женщиной с морщинистым загорелым лицом.
– Вы одна отдыхаете? – спросила хозяйка без всякого осуждения, просто интересуясь.
– Одна. Первый раз так.
– Ну и как?
– Непривычно. Но хорошо. Сама себе хозяйка.
– Это правильно, – сказала хозяйка и принесла ей ещё хлеба. – У меня подруга тоже вот так начала ездить, одна, после того как развелась. Сначала боялась, а потом говорит, что лучшие поездки в её жизни.
– Я верю.
На третий день она купила на набережной у старика акварельные открытки, морские виды, написанные явно любителем, но с душой. Купила три штуки. Одну потом отдаст Галине Фёдоровне, одну Тамаре Ивановне, одну оставит себе. Она смотрела на эти открытки и думала, что рисование акварелью, которое она считала странной затеей для чужих людей, оказалось самым своим из всего, что она делала последние месяцы.
Она вернулась домой в воскресенье вечером, немного уставшая от дороги и одновременно наполненная чем-то тихим и устойчивым. Муся встретила её у двери, понюхала сумку и отошла с независимым видом.
– Скучала? – спросила Нина Петровна.
Кошка не ответила, но легла ей на ноги, пока она разбирала вещи.
В декабре открылась выставка. Нина Петровна пришла с Галиной Фёдоровной, Тамарой Ивановной, которую позвала специально, и Мариной, которая приехала с Артёмом. Артём сразу побежал смотреть всё подряд и тыкал пальцем в картинки, говорил громко «вот эта красивая» и «а это что нарисовано», и люди вокруг улыбались.
Рисунок Нины Петровны, вид из окна с берёзой и горкой, висел в центре маленькой группы работ. Марина подошла к нему, посмотрела долго и сказала:
– Мам, это же наш двор?
– Наш.
– Ты нарисовала наш двор?
– Там горка, на которой ты каталась. Помнишь, ты её боялась сначала?
– Помню. – Марина смотрела на рисунок. – Мам, это правда хорошо.
– Катя говорит, что у меня есть потенциал. Я не знаю, так ли это, но мне нравится процесс.
– Тебе идёт это. Рисовать, я имею в виду.
– Что идёт, то идёт.
Тамара Ивановна подошла, посмотрела, поправила очки.
– Нина, вот это вот твоё?
– Моё.
– Ну ты дала. Я и не знала, что ты такое умеешь.
– Я тоже не знала.
Потом они все вместе пили чай в кафе при доме культуры, и Артём съел два пирожных и очень этим гордился, и Марина делала вид, что сердится, но смеялась. Галина Фёдоровна рассказывала что-то про книжный клуб, Тамара Ивановна её перебивала и добавляла от себя. Нина Петровна сидела в этом шуме и тепле и думала о том, что год назад в марте, стоя у плиты с ложкой над овсянкой, она не могла бы представить, что будет вот так сидеть в декабре и что ей будет… как? Хорошо? Не совсем то слово. Правильно. Ей будет правильно.
Перед новым годом позвонила Вера.
– Нинка, как ты? Слышала, что ты на выставке была. Марина написала в нашем чатике.
– Ой, Вера, у вас там чатик. Я про чатик не знала.
– Там все одноклассники, кого нашли. Ты б тоже зашла.
– Зайду, наверное. Слушай, Вер, я хотела спросить. Ты говорила летом, что к вам можно приехать зимой, не знаю, предложение ещё в силе?
– Нинка, ты что спрашиваешь? Конечно! Приедь после нового года, недельку поживи. У нас там тихо, снег, всё хорошо.
– Поеду. Правда.
– Вот это разговор!
Новый год она встретила у Марины. Они сидели вчетвером: Марина, Сергей, Артём и она. Виктор отмечал у себя, у Гали, как Нина Петровна понимала, и это было нормально. Это был его выбор и его жизнь. Артём не спал до полуночи, смотрел фейерверк в окно и кричал «ура», пока не свалился спать прямо на диване. Марина накрыла его пледом и вернулась за стол.
– Мам, ну что, как год прошёл, скажи честно.
– Честно? По-всякому. Плохого было много. Но и хорошего тоже.
– Что хорошее?
– Выставка. Море. Галина Фёдоровна. Тамара Ивановна с пирогами. Книжный клуб. И ты, Артём, всё это тоже хорошее.
– А плохое?
– Зачем перечислять плохое? Оно было. Прошло. Часть прошла.
Марина смотрела на неё.
– Мам, ты скучаешь по папе?
Нина Петровна подумала, прежде чем ответить.
– По тому, каким он был раньше. Когда мы были молодые. По тому, что было между нами, когда Маринка маленькая была. Это было настоящее. А то, что последние годы, по этому не скучаю. Там нечего было, Марина. Я только сейчас это понимаю. Нечего было.
– Тебе не больно это говорить?
– Немного. Но больно от правды лучше, чем удобно от неправды.
Сергей принёс шампанское, они выпили по бокалу, и разговор перешёл на другое.
В январе она поехала к Вере. Они сидели на веранде, укутавшись в пледы, потому что Вера настаивала на том, что зимний воздух полезен, и пили горячий чай с малиновым вареньем, которое Вера варила сама, малиновое было её коронным.
– Вер, я вот думаю, – говорила Нина Петровна, глядя на заснеженный огород, – я раньше всегда знала, что делать. У меня был план. Работа, пенсия, потом с Виктором стариться. Всё понятно, всё расписано.
– А теперь?
– Теперь плана нет. И мне не так страшно от этого, как я ожидала. Мне даже немного… интересно. Что дальше будет.
– Это очень хорошо, Нинка.
– Я не знаю, хорошо ли это. Может, это просто я не понимаю, что должно быть страшно.
– Нет, я тебе говорю, это хорошо. Страх будущего это когда цепляешься за прошлое. А ты уже не цепляешься.
– Цепляюсь немного. Вот за фотографии, например. Не могу выбросить.
– Не надо выбрасывать. Это же жизнь, это же было. Ты не должна делать вид, что не было.
– Ты думаешь, он счастлив? С ней?
– Не знаю. А тебе важно?
Нина Петровна помолчала.
– Раньше было важно. Злило бы. Сейчас думаю и понимаю, что… пусть. Пусть, если ему хорошо. Мне от его несчастья не лучше было бы.
– Ты повзрослела, Нинка.
– В пятьдесят восемь лет повзрослела. Поздновато.
– Взросление не по паспорту идёт.
Они засмеялись. Верин Петрович выглянул с улицы, спросил, не замёрзли ли они, Вера сказала, что нет, он покачал головой и ушёл обратно.
– Вера, а ты когда-нибудь жалеешь, что не пошла вот… по-другому? Ну, что-то не то выбрала, не туда повернула?
– Жалею. Я хотела учиться на архитектора. Не поступила, пошла в пед. Потом замуж, дети… нет, детей не было, но жизнь уже шла своим ходом. Жалею. Но не так, чтобы это меня ела. Вот сейчас рисуем с тобой, я думаю, может, что-то архитектурное и во мне есть, раз мне это нравится.
– Поздно.
– Нинка, ты опять про поздно. Что значит поздно? Поздно это когда уже совсем нет. А мы ещё есть.
Нина Петровна смотрела на заснеженный огород. Там стоял деревянный колышек с фанерной табличкой, на которой было написано «кабачки», видно было, что летом там что-то росло и радовало.
– Знаешь, что меня удивляет? – сказала она. – Что мне сейчас, в этот момент, хорошо. Просто вот сидим, чай пьём, разговариваем. Я в январе, в чужом огороде, в пледе. И мне хорошо. Я бы год назад не поняла, как это возможно.
– Возможно, как видишь.
– Возможно.
Они помолчали. Это было то молчание, которое не давит, а наоборот, дышит.
– Нинка, ты думала, чем дальше будешь заниматься? Долгосрочно?
– Думала. Катя спросила, не хочу ли я помогать вести начальную группу. Объяснять новеньким базовые вещи. Она говорит, что я хорошо объясняю.
– Ты серьёзно?
– Ну, не преподавать официально. Просто помогать. Иногда.
– Нинка, это же замечательно!
– Я ещё не сказала, что согласна.
– Но думаешь об этом.
– Думаю.
– Вот это и есть ответ.
В феврале, когда Нина Петровна вернулась домой, в клубе акварели появился новый человек. Женщина лет шестидесяти трёх, по имени Ираида, высокая, с прямой спиной и растерянными глазами человека, который оказался в незнакомом месте и не очень понимает, правильно ли он сюда пришёл.
Нина Петровна помнила себя в первый день и пересела поближе.
– Вы первый раз?
– Первый. Дочь заставила, говорит, тебе надо куда-нибудь ходить. Я и пошла.
– Дочери часто правильные вещи говорят.
– Вы тоже так попали?
– Нет, я сама увидела объявление. Но тоже на дочь можно свалить, она меня убеждала.
Ираида чуть расслабилась и посмотрела на чистый лист перед собой.
– Я никогда не рисовала. Вообще никогда. Мне всегда казалось, что это для других людей, с талантом.
– Я тоже так думала. Оказалось, что всё немного не так устроено.
Катя начала занятие, и Нина Петровна объясняла Ираиде, как держать кисть, как разводить краску водой, что не надо бояться, что не так, потому что «не так» в акварели это часто интереснее, чем «так».
После занятия они вышли вместе. Ираида сказала:
– Вы очень хорошо объясняете. Вы раньше преподавали?
– Нет, я бухгалтер. Была бухгалтером.
– А выглядите как человек, который умеет передавать знания.
– Спасибо. Это приятно слышать.
Они шли по февральскому городу, и Нина Петровна думала, что год назад, в марте, она стояла у плиты и мешала овсянку. Телефон зазвонил, и её мир разлетелся на части, которые она потом долго собирала, и некоторые части она нашла только сейчас, в феврале, и некоторые, может быть, ещё не нашла. Но это уже не пугало так, как раньше.
– Скажите, – спросила Ираида, – вы давно сюда ходите?
– С июля прошлого года.
– И вам нравится?
– Да. Вам тоже понравится. Вот увидите.
Ираида посмотрела на неё немного недоверчиво, но в глазах было что-то такое, что означает «хотелось бы верить».
– Вы, наверное, думаете, что поздно уже начинать, – сказала Нина Петровна.
– Думаю.
– Я тоже думала. А потом перестала думать об этом и просто начала. Оказалось, что разница небольшая.
Ираида молчала несколько шагов, потом спросила:
– Вы живёте одна?
– Одна. С кошкой.
– Я тоже сейчас одна. Муж в прошлом году… нет, в позапрошлом. Дети в другом городе. Тихо очень.
– Тихо. Это поначалу трудно. Потом к тишине начинаешь относиться по-другому. Не знаю, как объяснить. Она перестаёт быть пустой.
Ираида снова помолчала.
– Вы знаете, я рада, что зашла на это занятие.
– Я тоже рада. Приходите в следующую пятницу.
– Приду.
Они разошлись на перекрёстке. Нина Петровна шла домой, и снег падал медленно, редкими хлопьями, и фонари светили жёлтым, и она думала о том, что завтра надо позвонить Марине, спросить, как там Артём, не болел ли в эту неделю. Надо ещё зайти к Тамаре Ивановне, она обещала принести ей рецепт капустного пирога. И надо решить насчёт Катиного предложения о помощи в группе. Это, наверное, надо сказать «да».
Дома её ждала Муся. Кошка сидела на пороге кухни и смотрела с тем видом, который означал: я голодна и недовольна, но рада, что ты вернулась. Нина Петровна покормила кошку, поставила чайник, достала чашку.
На холодильнике был прикреплён магнитом рисунок Артёма: человечек с большой головой и подписью «баба Нина». Человечек улыбался. Нина Петровна посмотрела на него, потом взяла телефон и написала Марине:
«Позвони, когда сможешь. Хочу поговорить».
Марина перезвонила через пятнадцать минут.
– Мам, всё хорошо?
– Всё хорошо, Мариночка. Я вот думаю, вы не хотели бы на весенних каникулах куда-нибудь поехать? Я читала, что в Казань хорошо, там Артёмке понравилось бы. Я бы с вами.
– Мам.
– Что «мам»?
– Ты предлагаешь нам поехать в Казань.
– Предлагаю. Я посмотрела, есть хорошие цены на жильё. Три-четыре дня, Кремль, интерактивные музеи для детей. Артём же любит всё такое.
Марина помолчала, и Нина Петровна почти слышала, как дочь улыбается.
– Мам, ты стала другой.
– Я та же.
– Нет. Ты стала собой.
Нина Петровна посмотрела в окно. За стеклом падал снег. Под берёзой во дворе горел фонарь, и в его круге было светло и тихо.
– Марина, насчёт Казани. Подумайте с Серёжей.
– Подумаем. Скорее всего, поедем.
– Хорошо.
– Мам?
– Ну?
– Я рада, что ты так… что тебе так.
– Мне тоже рада.
Она положила трубку. Муся запрыгнула на стул рядом и устроилась, свернувшись клубком. Чайник свистнул. Нина Петровна налила кипяток в чашку, взяла с полки книгу, которую хотела дочитать к следующей среде, и открыла на заложенной странице.
За окном падал снег.
