— Ты опять открывала верхний шкаф? — Лидия остановилась в дверях кухни и сразу заметила, что дверца прикрыта не до конца.
Света стояла у стола с кружкой. Было без десяти семь утра. Дима уже обувался в коридоре, собираясь на работу, а его жена намазывала сыр на хлеб так спокойно, словно находилась у себя дома.
— Открывала, — ответила она. — Там сахар.
Лидия перевела взгляд на сахарницу.
— Я спрашиваю не что там, а зачем без разрешения полезла.
Дима вернулся на кухню с ключами в руке.
— Мам, этот сахар мы покупали.
— Стоит он в моём шкафу.
Лидия произнесла это ровно. Она давно поняла, что с молодыми нельзя говорить расплывчато. Скажешь «будьте аккуратнее» — сделают вид, что не поняли. Скажешь «это мой шкаф» — уже не отвертятся.
Квартира действительно была её. Двухкомнатная, честно заработанная и выкупленная после развода. В шестьдесят лет Лидия могла без бумажки перечислить, сколько стоили новые окна, сколько она платила за капитальный ремонт и в каком году поменяла трубы. Она не получила эту квартиру подарком и потому терпеть не могла людей, которые обращались с чужим как со своим.
Когда Дима после свадьбы попросился пожить у неё вместе со Светой, Лидия согласилась не сразу. Сын объяснил: год, максимум полтора; хотят накопить на первоначальный взнос, чтобы не отдавать деньги хозяину съёмной квартиры. Он сам предложил платить ей за проживание. Лидия назвала пятнадцать тысяч и половину коммунальных платежей — не потому, что нуждалась в их деньгах, как она говорила соседке Тамаре, а потому что взрослые люди не должны жить бесплатно.
Поначалу всё выглядело прилично. Света мыла ванную, иногда покупала продукты, Дима починил смеситель. В первый месяц Лидия даже старалась готовить на троих: суп, голубцы, запеканку. Но быстро заметила, что благодарность у молодых какая-то слишком лёгкая. Света говорила «спасибо», Дима целовал мать в щёку — и всё. Никто не удивлялся, что ужин появился после Лидиного похода в магазин, очереди, готовки и мытья посуды. Для них домашняя еда словно возникала сама собой.
Однажды Света принесла две большие сумки продуктов и сказала, что теперь будет покупать основное на неделю сама. Лидия приняла это почти как вызов. В сумках были дорогой кофе, сыр, индейка, овощи, орехи. «Могла бы взять попроще и больше отложить на квартиру», — подумала Лидия. Вслух она ничего не сказала, но позже пересчитала в уме стоимость покупок. Её раздражала сама Светина манера тратить: не сорить деньгами, нет, а позволять себе то, от чего Лидия в её возрасте отказалась бы ради цели.
С Димой всё было понятнее. Он с детства знал: если хочешь дорогую вещь, сначала накопи. В пятнадцать лет откладывал на велосипед, в институте подрабатывал по вечерам на складе, первую машину купил без кредита. Лидия считала это своей заслугой. И потому каждый раз, когда сын говорил, что они со Светой решили что-то вместе, внутри у неё появлялось неприятное чувство, будто кто-то взял её многолетнюю работу и переписал на себя.
Но уже через пару месяцев Лидия стала замечать то, чего сын будто не видел. Масло уходило быстрее. Чай заканчивался раньше. Яйца исчезали по два-три за раз. Света любила сыр, йогурты, яблоки, а всё это стоило денег.
Да, молодые часто покупали продукты сами. Но кто разберёт, чей сахар оказался в общей банке и чьё молоко налито в кофе? Если не считать, всё смешивается, а потом выясняется, что одна сторона постоянно докладывает, а другая только открывает холодильник.
— Записывай, что берёшь, — сказала Лидия.
Света замерла с бутербродом в руке.
— Что именно?
— Сыр, хлеб, сахар.
— Мы это купили вчера.
— Тогда тем более не вижу проблемы. Записала и пошла.
Дима нахмурился.
— Мам, мы не будем вести ведомость по бутербродам.
— Пока вы здесь живёте, порядок определяю я.
— За комнату мы платим.
— За комнату. Кухня от этого вашей не стала.
Света завернула бутерброд в салфетку и положила в сумку.
— Я на работе поем.
Она ушла, не попрощавшись. Лидия проводила её взглядом и почувствовала знакомое раздражение. Вот так Света делала всегда: не спорила до конца, не кричала, а уходила с таким видом, будто выше разговора. Лидию это злило сильнее открытой грубости.
Через день на холодильнике появился лист в клетку: три колонки — «что взяли», «сколько», «кто». Лидия даже привязала ручку к магниту, чтобы никто не говорил, что нечем записать.
Вечером лист лежал в мусорном ведре.
— Это ты? — спросила она сына.
— Я.
— Зачем?
— Потому что это ненормально.
— Ненормально знать, куда уходят продукты?
— Ненормально заставлять жену отчитываться за ложку сахара.
Лидия тогда промолчала. Спорить с Димой было бесполезно, когда он начинал говорить короткими фразами. В детстве он таким же становился перед дракой во дворе: лицо спокойное, а упрямство уже включилось.
На следующий день Лидия повесила новый лист.
Если они не хотели считать, считать будет она.
Она завела маленький блокнот. Не каждый день, только когда замечала расход: два яйца, чашка молока, кусок масла. Рядом иногда ставила примерную цену. Записи успокаивали. На бумаге всё выглядело объективно: не придирки свекрови, а цифры.
Особенно Лидию раздражало, что Света зарабатывала не так, как, по её мнению, должен зарабатывать человек, претендующий на отдельную квартиру. Администратор в частной стоматологии — разве это серьёзная профессия? Сидит за стойкой, отвечает на звонки, улыбается пациентам. Дима же ездил по объектам, возвращался поздно, иногда уезжал в командировки. Лидия видела, как он устает, и была уверена: ипотека ляжет прежде всего на него.
Однажды она осторожно спросила у Светы, сколько та получила за месяц.
— А зачем вам? — ответила невестка.
Вот именно это «зачем вам» Лидия потом вспоминала несколько дней.
Не «тридцать», не «пятьдесят», не «вот расчетный лист». Сразу защита. Значит, есть что скрывать.
Лидия не считала себя жадной. Жадный человек копит ради самого накопления. Она же всю жизнь экономила, потому что знала цену беспечности. Бывший муж мог потратить половину зарплаты на рыбалку и потом удивляться, почему до аванса пусто. После развода Лидия одна вытягивала Диму, брала подработки, откладывала на мебель, на учёбу сына, на ремонт. Никто не приходил и не говорил: «Лида, не считай, живи легко».
Даже теперь у неё были отдельные конверты: лекарства, коммунальные платежи, хозяйственные расходы, непредвиденное. Она заранее знала, сколько может потратить до пенсии, и редко ошибалась больше чем на несколько сотен. Когда Света однажды сказала, что не помнит точную цену продуктов из магазина, потому что платила картой, Лидия искренне не поняла, как взрослый человек способен так жить. Для неё сумма в чеке была не мелочью, а доказательством того, контролируешь ты собственную жизнь или позволяешь ей контролировать тебя. Именно поэтому любое Светино «потом разберёмся» звучало для Лидии почти как безответственность.
Поэтому, когда она видела, как Света вечером открывает холодильник и долго выбирает, что поесть, внутри у неё поднималось тяжёлое недовольство. Выбирает. В чужом доме. Среди вещей, за которые не отвечала годами.
Сначала Лидия разделила полки. Левая — её, правая — молодым. Потом купила пластиковые контейнеры и написала на крышках большую букву «Л». Масло, колбаса, яблоки, печенье — всё стало лежать отдельно.
Дима посмеялся.
— Мам, скоро паспортный контроль у кастрюль устроишь.
— Смейся. Зато потом никто не скажет, что я кого-то объедаю.
— Никто так не говорит.
— Пока.
Света в разговор не вмешалась. Она всё чаще приносила домой маленькие пакеты из кафе возле работы и ела у себя в комнате. Лидия это замечала и почему-то воспринимала как ещё одну демонстрацию: не нравится здесь — буду покупать готовое.
Потом Света стала задерживаться по вечерам. Лидия несколько раз сказала Диме, что жена слишком много времени проводит на работе.
— Она подмены берёт, — ответил он. — Мы копим.
— Ты и так копишь.
— Мы оба копим.
Слово «мы» он произносил всё чаще. Раньше говорил: «я машину чиню», «я в отпуск хочу», «я премию получил». Теперь — «мы смотрим квартиру», «мы решили», «мы хотим район ближе к метро».
Лидия понимала, что сын женился и это естественно. Но естественное тоже может быть неприятным. Иногда ей казалось, что Света не просто появилась рядом с Димой, а постепенно отодвигает мать на край его жизни. И самое обидное — делает это без открытой борьбы. Не запрещает звонить. Не спорит. Просто существует рядом, и Дима сам всё чаще выбирает её мнение.
В конце октября сын вернулся из командировки раньше и застал Лидию с блокнотом.
— Что пишешь?
— Свои дела.
Он протянул руку.
— Дай посмотреть.
— Ещё чего.
Но Дима уже увидел страницу. Лидия не успела закрыть записи.
— «Света — молоко, сто пятьдесят миллилитров». Мам, это что?
— Учёт.
— Ты молоко по миллилитрам считаешь?
— Примерно.
— Зачем?
Лидия выдернула блокнот.
— Затем, что деньги незаметно уходят на мелочи.
— Половину этих мелочей мы покупаем сами.
— Не половину.
— Какая разница? Ты серьёзно записываешь, сколько Света съела?
— Я хочу понимать расходы.
— Тогда записывай и наши покупки.
— Мне ваши покупки зачем?
Дима посмотрел на неё так, что Лидии на мгновение стало неловко. Но отступать было поздно.
— Ты просто не понимаешь, — сказала она. — Я вижу, как ты работаешь. Я не хочу, чтобы кто-то сел тебе на шею.
— Света работает больше тебя и меня вместе по выходным.
— Работает она.
— Да, мам. Работает.
— Посмотрим, что будет, когда ипотека начнётся.
— Она внесла больше половины наших накоплений.
Это Лидию задело. Она не знала точных цифр и была уверена в обратном.
— Значит, потом будет считать квартиру своей.
— Она будет считать её нашей. Потому что она и будет нашей.
Опять это слово.
— А ты уже совсем забыл, что семья у тебя была до Светы.
Дима молчал несколько секунд.
— Семья никуда не делась. Но Света — моя жена.
— Я в курсе.
— Тогда не говори о ней так, будто она случайный человек.
Он ушёл в комнату. Через стену Лидия слышала их приглушённый разговор. Слов не разобрала, но была почти уверена, что Света жалуется.
После этого Лидия решила прекратить бессмысленные объяснения. Если люди не понимают простых правил, нужны не объяснения, а границы, которые невозможно нарушить.
В субботу она отвезла дверцы двух шкафов знакомому мебельщику. К вечеру там стояли маленькие врезные замки. Один ключ Лидия повесила на шнурок, второй спрятала в спальне.
Дима увидел — и даже не улыбнулся.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Там крупы и кофе.
— И что?
— От кого ты это запираешь?
— Не хочу, чтобы брали без спроса.
Света стояла у мойки.
— Лидия Петровна, давайте мы поставим маленький холодильник в комнату. Купим сами.
— В комнате никакого холодильника не будет.
— Почему?
— Потому что это моя мебель, моя проводка и моя квартира.
— Мы же платим за комнату.
— Вы платите за возможность там жить, а не за право перестраивать мой дом.
Дима отодвинул стул.
— Мам, остановись.
— Я ничего не делаю.
— Замки на еду — это «ничего»?
— Мне так спокойнее.
— Мы платим пятнадцать тысяч, половину коммуналки, покупаем продукты. Света убирает. Я за свои деньги поменял смеситель и розетки. Что ты от нас ещё хочешь?
Лидия ответила раньше, чем успела подумать:
— Чтобы ты не забывал, кто тебе мать.
Дима прищурился.
— И причём здесь шкаф с рисом?
Лидия почувствовала, что сказала лишнее, и разозлилась уже на себя.
— Напрямую. Пока я уступаю, вы всё больше считаете это место своим.
— Мы собираемся покупать квартиру.
— На твои деньги.
— На наши.
Лидия посмотрела на Свету.
— Вот. Уже научила.
Света тихо положила тарелку на сушилку.
— Дим, пойдём.
Они закрылись в комнате. Лидия осталась на кухне одна и долго переставляла контейнеры, хотя всё и так лежало ровно.
В тот вечер она впервые подумала, что молодые могут съехать раньше. Мысль была неприятной, но Лидия быстро нашла в ней выгоду: пусть попробуют платить сорок тысяч чужому хозяину, отдельно коммуналку, продукты. Тогда поймут, сколько на самом деле стоило жить у неё.
На следующий день они действительно ездили смотреть квартиру. Дима вернулся раздражённый, Света усталая. Лидия поняла: не нашли. Значит, пока останутся.
Она почувствовала облегчение, которое сама себе объяснила просто: не надо менять договорённости из-за одной ссоры.
Через четыре дня всё закончилось.
В четверг Света пришла почти в десять вечера. Лидия как раз жарила котлеты для Димы. Сын написал, что задерживается на объекте. Лидия купила хорошее мясо, сама перекрутила фарш, добавила лук, хлеб, перец. На столе уже стояла большая стеклянная чаша с румяными котлетами.
Света вошла на кухню бледная, с растрёпанными волосами.
— Добрый вечер.
— Добрый.
Она открыла холодильник, посмотрела на свою полку. Пусто.
— Дима, наверное, контейнер забрал, — сказала она скорее себе, чем Лидии.
Потом достала телефон, что-то нажала и села.
— Лидия Петровна, можно одну котлету? Я завтра куплю вам мясо.
Лидия посмотрела на чашу. Котлет было двадцать четыре. Она специально посчитала: Диме на ужин, часть на завтра, часть заморозить.
— Нет.
Света удивилась, будто всё ещё надеялась, что правила существуют только до первого неудобства.
— Хорошо.
Она заказала доставку. Лидия видела экран: сорок с лишним минут ожидания.
Телефон Лидии зазвонил в комнате. Тамара хотела уточнить, какого мастера она вызывала на окна. Разговор занял минуты три.
Когда Лидия вернулась, Света стояла возле стола и вытирала пальцы салфеткой.
Лидия сразу посмотрела на чашу.
Что-то изменилось. Не вид, не форма — количество.
Она взяла вилку и пересчитала.
— Ты взяла котлету?
— Да. Одну.
— Я тебе сказала нельзя.
— Я знаю. Извините. Я сегодня ничего не ела почти весь день. Я вам верну продукты.
Лидия пересчитала ещё раз.
— Двадцать три.
— Да, потому что одну я съела.
— То есть специально дождалась, пока я выйду?
— Нет. Я просто очень голодная.
— Голодная — и теперь можно воровать?
Света подняла глаза.
— Не называйте одну котлету воровством.
И вот тут Лидию словно толкнули. Не сам поступок — интонация. Спокойная, усталая, почти снисходительная. Будто Лидия была мелочной старухой, которая устроила трагедию из еды.
— А как мне это называть? Я сказала не брать. Ты взяла.
— Я предложила купить вам мясо.
— Мне не нужно твоё мясо. Мне нужно, чтобы в моём доме меня слышали.
— А мне нужно иногда поесть без отчёта.
— Вот как.
— Да. Именно так.
Лидия почувствовала, как лицо становится горячим.
— Ты живёшь в моей квартире, пользуешься моей кухней, холодильником, плитой и ещё условия мне ставишь?
— Я не ставлю условий. Я говорю, что это уже ненормально.
— Что ненормально?
— Замки. Списки. Подсчёты. И сейчас — скандал из-за одной котлеты.
— Скандал устраиваешь ты.
Света встала.
— Я устала. Доставка скоро будет. Я заплачу вам за котлету хоть втрое дороже. Только не надо больше.
— Ещё и смеёшься надо мной?
В прихожей повернулся ключ.
Дима вошёл и сразу услышал голос матери.
— Что случилось?
Лидия почувствовала облегчение. Наконец появился человек, ради которого она вообще всё это терпела и объясняла. Сейчас сын увидит: Света сама признается, что взяла запрещённое, и хотя бы перестанет делать вид, будто мать выдумывает проблемы.
— Вот спроси у своей жены.
Дима посмотрел на Свету.
— Что?
— Я съела одну котлету, — ответила она. — Лидия Петровна сказала не брать. Я всё равно взяла. Была голодная. Всё.
Дима перевёл взгляд на чашу.
— Из-за этого крик?
«Из-за этого».
Лидии хватило двух слов, чтобы всё накопленное за месяцы поднялось разом: Светино «зачем вам», Димино «мы», мусорное ведро с её листом, смешки над контейнерами, разговоры за закрытой дверью, квартира, которую они собирались купить и в которой для неё наверняка будет только место гостя.
Она шагнула к холодильнику и уже не пыталась говорить спокойно.
— В этом доме еда распределяется мной! А ты взяла и съела котлету, которую я жарила для сына?! Ты, деточка, здесь никто, и звать тебя никак! Хочешь жрать — иди заработай и купи свою еду, а на то, что лежит в моём холодильнике даже смотреть не смей! Сынок, твоя жена нас объедает! Гони её в шею!
Света отступила к стене. На лице у неё появился такой страх, что Лидия на мгновение сама услышала, насколько громко кричит.
Дима снял куртку и аккуратно положил её на стул.
— Повтори последнюю часть.
— Димочка, я не хочу с тобой ссориться. Я тебе объясняю: я жарила это для тебя. Ты с работы голодный приходишь, а она…
— Она с утра работала.
— Все работают.
— Она платит тебе за жильё. Покупает продукты. Убирает здесь. В прошлое воскресенье два часа духовку отмывала, потому что ты попросила.
— Я могла бы и сама.
— Но попросила её.
Лидия почувствовала, что разговор опять уходит не туда.
— Какая разница? Речь о том, что она меня не уважает.
— Нет, мам. Речь о том, что ты сказала: моя жена здесь никто.
— Потому что она ведёт себя как хозяйка.
— В чём? В одной котлете?
— Сегодня котлета. До этого молоко. Сахар. Яблоки.
Дима замолчал.
— Ты опять записываешь?
Лидия отвела взгляд — и сразу поняла, что выдала себя.
— Ты не прекратила?
— Я имею право знать, куда уходят мои продукты.
— Ты полгода считаешь, сколько Света ест?
— Потому что иначе вы всё отрицаете!
— Что отрицать?
Лидия наконец сказала то, что давно считала очевидным:
— Что она тебе не пара. Ты пашешь, ездишь по объектам, машину убиваешь. А потом возьмёте ипотеку, и всё будет на тебе. Она привыкнет, что ты тянешь.
— Я работаю, — тихо сказала Света.
— Я с сыном разговариваю.
Дима шагнул вперёд.
— Нет. Ответь ей.
— Я не обязана перед ней отчитываться.
— А она, значит, обязана перед тобой за сахар?
Лидия сжала губы.
— Я защищаю тебя.
— От чего?
— От жизни, которую ты потом не вывезешь.
Дима усмехнулся без улыбки.
— Знаешь, сколько Света внесла в накопления?
— Мне всё равно.
— Четыреста семьдесят тысяч. Я — триста шестьдесят. Потому что ремонтировал машину и помог тебе с окнами. Она работает почти без выходных.
Лидия почувствовала неприятный укол. Цифры ей не понравились именно потому, что цифрам она доверяла.
— Деньги ещё не делают её хорошей женой.
— А что делает? Твои записи про молоко?
— Не смей со мной так говорить.
— А как? Ты довела взрослую женщину до того, что она боится открыть холодильник.
— Ничего она не боится. Вон как спорит.
Света стояла молча, и эта молчаливость вдруг снова разозлила Лидию. Получалось, что говорит только свекровь, а невестка выглядит пострадавшей.
Дима повернулся к жене.
— Свет, собирай вещи.
Лидия не сразу поняла смысл.
— Какие вещи?
— Наши.
— Куда вы собрались ночью?
— В гостиницу. Завтра снимем квартиру.
— Не выдумывай. Утром остынешь.
— Нет.
— Из-за котлеты мать бросать?
— Не из-за котлеты.
Света тихо сказала:
— Дим, может, завтра…
— Сегодня.
Они ушли в комнату.
Лидия осталась на кухне. Её трясло от возмущения. Вот и всё: она готовила сыну ужин, пыталась сохранить порядок, а в результате её же делают виноватой. Она несколько раз прошла по коридору, слышала, как открываются ящики, как молнии застёгиваются на чемоданах.
Наконец не выдержала и вошла.
Дима складывал рубашки. Света держала стопку одежды.
— Можно тебя на минуту? — спросила Лидия.
— Говори здесь.
— Я хочу с тобой без неё.
— Тогда не о чем говорить.
Лидия посмотрела на сына и вдруг почувствовала настоящий страх. До этого ей казалось, что уход — демонстрация. Сейчас два раскрытых чемодана выглядели слишком убедительно.
— Ты потом пожалеешь.
— Возможно.
— Я вас приютила. Дала возможность копить. Терпела чужого человека в квартире.
Света вздрогнула, а Дима медленно застегнул чемодан.
— Вот за это мы и уходим. Ты всё время считала её чужой, которой можно напоминать, что она здесь никто.
— А кто она мне?
— Моя жена.
— Тебе жена. Мне она никто.
— Тогда и я здесь больше не живу.
Лидия растерялась.
— При чём здесь ты?
— Вот в этом и проблема, мам. Ты думаешь, что можешь отделить меня от неё. Будто я останусь твоим сыном в прежнем виде, а Свету можно выдавливать по кусочку.
— Я никого не выдавливала.
— Замки на шкафах — это что?
— Порядок.
— Блокнот?
— Учёт.
— «Гони её в шею»?
Лидия не ответила.
Дима сел на край кровати.
— Скажи нормально: зачем ты это делала?
Она хотела повторить про деньги, про ипотеку, про ненадёжных женщин. Но впервые за весь разговор эти объяснения показались слишком маленькими.
— Я боялась, что ты уйдёшь, — сказала она.
Сын поднял глаза.
Лидия уже не могла остановиться.
— Ты женился, стал приезжать реже. Потом переехал сюда с ней, но даже здесь всё «мы». Вы квартиру смотрите, район выбираете, отпуск планируете. Я сижу рядом и понимаю, что тебе больше не нужно моё мнение.
— Мам, я взрослый.
— Я знаю.
— Нет. Ты знаешь цифру в паспорте. А жить мне отдельно не разрешаешь даже в голове.
— Неправда.
— Правда. И вместо того чтобы сказать мне, что тебе одиноко, ты решила сделать Свете плохо. Потому что думала, что она будет терпеть ради экономии.
Лидия почувствовала унижение. Ей хотелось возразить, но Света стояла рядом, и при ней признавать одиночество было невыносимо.
— Делайте что хотите, — сказала Лидия. — Только потом не приходите жаловаться.
Она вышла.
Через двадцать минут в прихожей стояли два чемодана и спортивная сумка. Дима зашёл на кухню один. Большая чаша с котлетами всё ещё была на столе.
— Ключи оставлю. Завтра приедем за остальным.
— Один приезжай.
— Со Светой.
— Ей здесь делать нечего.
— Тогда заберу всё с грузчиками.
— Угрожаешь матери?
— Я просто не хочу ещё одного скандала.
Он положил ключи на стол.
— И за следующий месяц не переведу. Мы выехали сегодня.
— Подавитесь своими деньгами.
Дима посмотрел на неё долго и устало.
— Вот видишь. Даже сейчас ты говоришь только про деньги.
— Иди уже. Тебя ждут.
Дверь закрылась тихо. Без удара, без последней реплики.
Лидия вернулась на кухню и села перед чашей. Котлеты остывали. Она поймала себя на том, что снова их считает: двадцать три.
На следующий день молодые приехали за вещами. Лидия почти всё время просидела в спальне. В кухне она заранее поставила пакет с банками варенья — Дима любил её сливовое. Когда они ушли, пакет остался на столе.
Неделю сын не звонил. Лидия тоже. Потом пришла коммунальная квитанция, и она не удержалась: написала, что сумма почему-то вышла выше обычного, хотя молодые уже съехали. Дима не ответил.
Через месяц Лидия отправила сообщение: «К Новому году приедете?»
Ответ пришёл через час: «Будем вдвоём».
Она позвонила сразу.
— Значит, всё-таки решили меня наказать?
— Нет, мам. Просто не приедем.
— Сколько можно обижаться?
— Мы не обижаемся. Мы живём отдельно.
— Я могла бы извиниться, если бы вы дали мне нормально поговорить.
— Извинись сейчас.
Лидия молчала. Слово «прости» стояло где-то совсем близко, но за ним ей чудилось поражение: будто она признает, что все эти месяцы была не предусмотрительной матерью, а человеком, который мучил невестку из страха остаться в стороне.
— Я не собираюсь унижаться за то, что переживала за тебя.
— Тогда не надо.
Дима отключился.
После Нового года Лидия узнала от Тамары, что молодые снимают однокомнатную квартиру. Потом — что снова копят. Тамара однажды осторожно сказала, что видела Свету у метро и та выглядела хорошо. Лидия ответила, что не интересуется, но вечером долго думала именно об этом. Ей почему-то хотелось услышать, что молодым тяжело, что аренда съедает деньги, что они поняли её правоту. Не потому, убеждала себя Лидия, что желает сыну плохого, а потому что человеку полезно понимать цену чужой помощи.
Но никаких жалоб от Димы не было. Он не просил занять до зарплаты, не спрашивал, можно ли вернуться, не рассказывал о бытовых трудностях. Это задевало сильнее, чем если бы они открыто ругались. Выходило, что жизнь без её контроля не рухнула. Более того, сын как будто специально перестал делиться подробностями, которые раньше рассказывал сам: сколько получил премии, куда поедет на выходных, что сломалось в машине.
Весной Дима коротко написал, что они выбрали новостройку в другом районе. Никаких советов не спрашивал.
Лидия несколько раз набирала ему сообщение и стирала. «Можно приехать посмотреть?» — слишком навязчиво. «Поздравляю» — слишком сухо. «Надеюсь, вы рассчитали платеж» — она сама поняла, что это прозвучит как прежнее давление.
В итоге отправила только: «Понятно».
На день рождения сына она с утра пошла за мясом. Продавец предложил готовый фарш, но Лидия отказалась. Дима всегда любил, когда она сама перекручивала свинину с говядиной. Она нажарила двадцать четыре котлеты, как раньше, и поставила на стол большую стеклянную чашу.
Потом достала три тарелки.
Посмотрела на них и одну убрала.
К четырём часам никто не приехал. В шесть она позвонила, но Дима не ответил. В семь пришло сообщение: «Спасибо за поздравление. Мы сегодня с друзьями».
Лидия положила телефон экраном вниз.
Котлеты давно остыли.
Она переложила их в пластиковые контейнеры с буквой «Л», закрыла крышками и открыла кухонный шкаф. Замок всё ещё висел на дверце. Ключ — тот самый, на тонком шнурке — лежал в ящике рядом с ложками.
Лидия взяла его, покрутила в пальцах и вдруг поняла, что уже несколько месяцев не запирает шкафы. Это больше не имело смысла.
Никто не пил её чай. Никто не брал сахар. Яблоки иногда портились, потому что она забывала их съесть. Молоко приходилось покупать маленькими пакетами. В холодильнике всё лежало там, где она оставила, и можно было точно знать, куда делся каждый кусок.
Она получила тот порядок, которого требовала.
Только теперь даже спорить о нём было не с кем…
