— Дима, ты почему не отвечаешь? Я тебе три раза звонила, пока от метро шла. И почему в прихожей темно, как в подвале? Ты опять забыл лампочку купить?
Ольга с трудом вытащила ключ из замка, который в последнее время заедал, и толкнула тяжелую металлическую дверь бедром. В руках у неё были два туго набитых пакета из супермаркета — лямки больно врезались в онемевшие пальцы, оттягивая плечи вниз. Она шагнула в квартиру, ожидая привычного запаха жареной картошки или звуков телевизора, но её встретила плотная, вязкая тишина и абсолютная темнота.
Только из глубины комнаты, с дивана, пробивалось слабое, мертвенно-бледное свечение. Это был экран смартфона, выхватывающий из мрака часть лица её мужа: нахмуренный лоб, очки, сползшие на нос, и поджатые губы.
— А я зарядку берег, — раздался его голос, спокойный и даже какой-то обиженно-рассудительный. — У меня пятнадцать процентов осталось. Я же не знал, когда ты придешь, вот и перевел телефон в режим энергосбережения. Мало ли, вдруг что-то срочное, а я без связи.
Ольга замерла на пороге, не разуваясь. Грязь с осенних ботинок медленно стекала на ламинат, но ей было все равно. Глаза пытались привыкнуть к мраку.
— В смысле «не знал, когда придешь»? Я работаю до восьми, Дима. Как и последние пять лет. Почему света нет во всей квартире? У соседей на площадке горит, лифт работает. Мы за неуплату отключены?
Она сделала шаг вперед и тут же споткнулась о кроссовок, валяющийся посередине коридора. Пакет в правой руке опасно качнулся, звякнув стеклом.
— Аккуратнее там, — лениво предупредил Дмитрий, не отрывая взгляда от экрана телефона. Он даже не пошевелился, чтобы помочь ей или хотя бы посветить фонариком. — Нет, не за неуплату. Тут авария случилась. Я чайник включил и микроволновку одновременно, чтобы бутерброды разогреть. И тут — бах! И всё погасло. Какой-то хлопок был, искра, кажется. Страшно, жуть.
Ольга медленно опустила пакеты на пол. Пластик шуршал в тишине вызывающе громко. Она чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать холодная, тяжелая злость. Не истеричная, а такая, от которой сводит скулы.
— И когда это случилось? — тихо спросила она, расстегивая пальто.
— Ну… часа в четыре, наверное. Или в пять. Еще светло было на улице, я как раз перекусить хотел перед твоим приходом.
Ольга застыла с расстегнутой наполовину молнией.
— Ты хочешь сказать, что ты сидишь без света четыре часа? Четыре гребаных часа, Дима? Ты просто сидишь на диване и ждешь?
— А что мне было делать? — в его голосе прорезались нотки раздражения. Он наконец оторвался от телефона и посмотрел в её сторону, щурясь от темноты. — Там же замкнуло что-то! Я что, электрик? Полезу туда, а меня током шарахнет. Или проводка выгорит вся к чертям. Я решил ничего не трогать, чтобы хуже не сделать. Безопасность прежде всего, Оля. Ты же сама всегда говоришь — не лезь, если не умеешь.
— Я говорю это про ремонт двигателя в машине, а не про щиток в квартире! — её голос стал жестче, резче.
Она не стала снимать сапоги. Прямо так, в грязной обуви, Ольга прошла по коридору. Она знала эту квартиру наизусть, каждый угол, каждый скрип паркета. Она безошибочно миновала тумбочку, о которую муж вечно бился мизинцем, и подошла к встроенному шкафу в прихожей, где располагался электрический щиток.
— Оля, не лезь! — крикнул Дмитрий с дивана, и в его голосе прозвучала паника. — Там опасно! Вдруг искранет? Давай мастера вызовем завтра с утра! Ну посидим вечерок при свечах, романтика…
Ольга резко распахнула пластиковую дверцу щитка. Даже в темноте, на ощупь, её пальцы привычно легли на ряд холодных тумблеров. Она провела рукой: один рычажок, самый крайний справа, отвечающий за розеточную группу кухни, смотрел вниз. Выбило автомат. Обычный, стандартный автомат на шестнадцать ампер. Никакого запаха гари, никакого дыма. Просто сработала защита от перегрузки.
— Романтика… — процедила она сквозь зубы.
Одним коротким, уверенным движением большого пальца она щелкнула тумблером вверх.
Щелк.
В ту же секунду квартиру залил яркий, беспощадный электрический свет. Люстра в коридоре, которую они выбирали вместе три года назад, вспыхнула, мгновенно выхватывая из полумрака все детали их быта.
Ольга зажмурилась на секунду, а потом открыла глаза и посмотрела на мужа.
Дмитрий сидел на диване, поджав ноги под себя, укутанный в плед по самый подбородок. В ярком свете он выглядел нелепо и жалко: взрослый, сорокалетний мужчина с трехдневной щетиной, в растянутой футболке, испуганно моргающий, как крот, которого вытащили на солнце. Вокруг него на диване были разбросаны фантики от конфет — видимо, он нашел, чем перекусить в темноте, не разогревая.
— О, дала свет, — сказал он, убирая руку от глаз и сразу же расслабляясь. На его лице появилось выражение облегчения, смешанного с самодовольством, будто все произошло именно так, как он и планировал. — Ну вот видишь. А ты переживала. Я же говорил, ничего страшного, просто надо было знать, куда нажать. Я просто не стал рисковать. У меня гуманитарный склад ума, ты же знаешь.
Ольга смотрела на него и не узнавала человека, за которого выходила замуж. Перед ней сидел большой, рыхлый ребенок, который четыре часа играл в телефоне, пока у него садилась батарейка, просто потому, что боялся поднять руку и щелкнуть пластиковой кнопкой.
— Ты не гуманитарий, Дима, — сказала она тихо, глядя, как он, не вставая с дивана, тянется к пульту от телевизора. — Ты просто…
Она не договорила. Её взгляд упал на пол кухни, который просматривался из коридора. Из-под старого холодильника, который перестал гудеть четыре часа назад вместе с отключением электричества, медленно, но уверенно выползала темная, мутная лужа. Вода уже достигла середины кухни и подбиралась к плинтусам.
— Дима, — голос Ольги стал ледяным. — А почему ты не сказал, что у нас холодильник течет?
Дмитрий перевел взгляд на кухню, потом на жену, и беззаботно пожал плечами:
— Так темно же было, Оль. Я не видел. Я же говорю — сидел на диване, не отсвечивал. Откуда я мог знать?
Ольга почувствовала, как усталость, накопленная за день, сменяется чем-то другим. Чем-то темным и тяжелым, что сейчас начнет выплескиваться наружу, как та грязная вода из-под размороженного холодильника.
Ольга стояла в дверном проеме кухни, не в силах сделать шаг. Свет, который она только что вернула в квартиру одним движением пальца, теперь безжалостно высвечивал масштаб катастрофы. Старый «Атлант», служивший им верой и правдой еще со времен свекрови, стоял с приоткрытой дверцей морозильной камеры. Видимо, уплотнительная резинка окончательно рассохлась, и без гудения компрессора холод ушел мгновенно.
На линолеуме, растекаясь уродливой кляксой, блестела вода. Но это была не просто вода. Это была мутная, розоватая жижа с характерным запахом размороженного мяса, старого укропа и той специфической затхлости, которая живет в недрах любого, даже самого чистого холодильника. Лужа уже добралась до ножки кухонного стола и жадно облизывала плинтус, грозя просочиться к соседям снизу.
— Фу, ну и вонища, — поморщился Дмитрий с дивана. Он наконец-то соизволил опустить ноги на пол, но тут же, словно ошпаренный, поджал их обратно, подтянув колени к груди. — Оль, там, кажется, потекло. Я же говорил, какой-то запах странный был. Думал, из вентиляции тянет.
Ольга медленно повернула голову в его сторону. Внутри у неё что-то оборвалось. Тонкая струна терпения, натянутая до предела за пять лет брака, издала жалобный звон и лопнула.
— Ты думал, из вентиляции? — переспросила она неестественно спокойным голосом. — Дима, ты сидел в трех метрах от кухни. Ты слышал, как капает вода. Ты чувствовал этот смрад. И ты просто поджал ноги, чтобы не замочить носки?
Она швырнула пакеты с продуктами прямо на пол, не заботясь о том, разобьются ли яйца или помнутся помидоры. Сейчас это не имело значения. Ольга скинула пальто, бросив его на пуфик, и рывком стянула сапоги.
— Ну чего ты начинаешь? — заныл Дмитрий, поудобнее кутаясь в плед. — Темно же было, хоть глаз выколи! Я боялся вставать, вдруг поскользнусь, упаду, голову разобью. Ты бы пришла, а тут труп и вода. Тебе легче бы стало? Я соблюдал технику безопасности. В темноте передвижения по квартире запрещены, это в любой инструкции написано.
Ольга молча прошла в ванную, схватила половую тряпку — старую серую футболку Дмитрия, которую она пустила на хозяйственные нужды еще год назад, — и ведро. Вернувшись на кухню, она опустилась на колени прямо перед лужей. Холодная сукровица тут же пропитала ткань её домашних брюк, но она даже не скривилась.
Она начала методично, с остервенением собирать воду. Тряпка быстро намокала, становясь тяжелой и скользкой. Ольга выкручивала её в ведро, и звук льющейся грязной воды — плюх-плюх — был единственным, что нарушало тишину в квартире.
— Могла бы и попросить, — буркнул Дмитрий, наблюдая за ней с безопасного расстояния. — Я бы помог. Посветил бы, например. Или ведро подержал. Зачем ты из себя героиню строишь? Вечно ты любишь драму на ровном месте развести. Ну потек холодильник, ну бывает. Дело житейское.
— Посветил бы? — Ольга выпрямилась, стоя на коленях, и посмотрела на него так, что Дмитрий невольно вжался в спинку дивана. — Свет горит, Дима! Свет горит, потому что я его включила! А ты четыре часа сидел и нюхал, как тухнет наше мясо! Ты не мужчина, ты… ты плесень на этом диване!
Дмитрий обиженно надул губы. Это было его привычное выражение лица — выражение непонятого гения, которого заставляют заниматься низменным бытом.
— Опять оскорбления, — вздохнул он, демонстративно закатывая глаза. — Я, между прочим, о высоком думал. У меня проект на работе горит, я в голове алгоритмы прокручивал. А ты пришла и сразу с порога лаяться. Я не сантехник и не уборщик, Оля. Я интеллектуальным трудом зарабатываю. И вообще, это твоя зона ответственности — кухня. Ты же хозяйка. Я туда не лезу, чтобы твой порядок не нарушать.
Ольга с силой швырнула мокрую тряпку в ведро. Грязные брызги разлетелись во все стороны, попав на светлые обои и даже долетев до края дивана. Дмитрий брезгливо отдернул край пледа.
— Моя зона ответственности? — тихо прошипела она, поднимаясь с колен. Руки у неё были красные от ледяной воды и грязные. — А твоя зона ответственности где, Дима? Диван? Пульт от телевизора? Танчики в телефоне? Ты же даже не подумал подстелить что-нибудь! Газету, тряпку, старые трусы свои, в конце концов! Ты просто сидел и ждал, пока придет «мамочка» и подотрет за тобой лужу!
— Не ори! — вдруг рявкнул он, пытаясь вернуть себе главенствующую позицию. — Я не нанимался тут поломоем работать! И вообще, если бы ты нормальный холодильник купила, а не жалела деньги, ничего бы не потекло. Это всё твоя экономия боком выходит. Сама виновата, а на меня срываешься. Я жертва обстоятельств! Я сидел в темноте, в стрессе!
Ольга смотрела на него, и ей казалось, что она видит его впервые. Не того парня, с которым познакомилась в институте, веселого и подающего надежды, а обрюзгшее, ленивое существо, которое даже собственную беспомощность пытается выставить как достоинство.
Она вытерла руки о штаны, оставляя на ткани мокрые полосы.
— Жертва обстоятельств… — повторила она с горечью. — Ты не жертва, Дима. Ты паразит. Ты сидишь в моем доме, жрешь мою еду, спишь на моем диване и даже в туалет, наверное, ходишь с фонариком, только если я тебе батарейки поменяю.
— Это и мой дом тоже! — взвизгнул Дмитрий, чувствуя, что разговор заходит на опасную территорию. — Я здесь прописан! И я, между прочим, за интернет плачу!
— За интернет… — Ольга горько усмехнулась. — Чтобы играть в свои игрушки.
Она наклонилась, подняла тяжелое ведро с мутной, вонючей жижей и пошла в туалет выливать. Ей хотелось вылить это ведро прямо на него, на его клетчатый плед, на его «интеллектуальное» лицо. Смыть с него эту спесь, эту уверенность в том, что мир должен вращаться вокруг его комфорта.
Вода с шумом ушла в унитаз. Ольга нажала на кнопку слива, глядя, как водоворот уносит грязь. Ей вдруг стало страшно. Страшно от мысли, что вся её жизнь с этим человеком напоминает вот эту борьбу с протекающим холодильником: она постоянно что-то чинит, вытирает, спасает, а он просто сидит рядом и рассуждает о том, что это не его профиль.
Она вернулась на кухню. Пол был мокрый, но лужи больше не было. Дмитрий, видя, что «грязная работа» закончена, уже потянулся к пакету с продуктами, который Ольга бросила у входа.
— Оль, а ты пельмени купила? — спросил он будничным тоном, будто и не было никакой ссоры. — А то я проголодался, сил нет. На нервной почве аппетит разыгрался. Сваришь по-быстрому? А то газ-то есть, слава богу.
Ольга замерла. Её пальцы сжались в кулаки так, что ногти вонзились в ладони.
Ольга смотрела на пакет с пельменями, который валялся у её ног. Красная упаковка «Сибирская коллекция», запотевшая от перепада температур, выглядела сейчас как насмешка. Дмитрий, заметив её затянувшийся взгляд, решил, что молчание — знак согласия, и бодро потер руки, сбрасывая с колен плед.
— Ну вот и отлично, — заявил он, поднимаясь с дивана и потягиваясь, хрустнув суставами. — Ты пока воду ставь, а я хлеб порежу. Только майонез не забудь достать, он там, в пакете, под яблоками был.
Он сделал шаг к ней, намереваясь, видимо, по-хозяйски заглянуть в пакеты, которые она принесла, но Ольга вдруг резко, с глухим стуком, пнула пакет ногой. Пельмени отлетели к стене, ударившись о плинтус. Пачка майонеза выскользнула и шлепнулась на мокрый линолеум, прямо туда, где минуту назад была лужа сукровицы.
Дмитрий отшатнулся, едва не наступив на пятку собственной ноги. Его лицо вытянулось, очки съехали на кончик носа.
— Ты чего? — он уставился на нее, часто моргая. — Оль, ты чего творишь? Продукты же!
— Я ничего не буду варить, — сказала она. Голос её не дрожал, он был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — И резать хлеб ты не будешь. И майонез ты жрать не будешь.
— Опять начинается, — Дмитрий закатил глаза и картинно всплеснул руками. — Я так и знал. Ты просто ищешь повод, да? Пришла с работы злая, на начальство там наорать кишка тонка, вот и срываешься на муже. Классика жанра. Вам, бабам, только дай волю — мозг вынесете чайной ложечкой. Я тут, между прочим, тоже не на курорте был. Я переживал!
— Переживал? — переспросила Ольга, чувствуя, как кровь стучит в висках, заглушая гудение включившегося холодильника. — О чем ты переживал, Дима? Что телефон сядет и ты уровень в игрушке не дойдешь?
— О нас переживал! — взвизгнул он, пытаясь перекричать её нарастающий гнев. — О проводке! О пожаре! Я проявил осторожность! А ты ведешь себя как истеричка. Вечно ты всем недовольна. Полку не так прибил — скандал. Лампочку не ту купил — трагедия. Ты меня просто задавила своим контролем! Я в этом доме слова сказать не могу, сразу виноват!
Это было последней каплей. Ольга шагнула к нему вплотную. От неё пахло холодной улицей и грязной водой, которой она только что мыла пол. Дмитрий инстинктивно попятился, упершись поясницей в подоконник.
— Я недовольна? — тихо, почти шепотом начала она, но с каждым словом её голос набирал силу, превращаясь в грохот камнепада.
— Ну… Да…
— В квартире выбило пробки, а ты сидел в темноте четыре часа и ждал меня с работы, потому что боялся лезть в щиток! Там просто нужно было нажать кнопку! Ты взрослый мужик или беспомощный ребенок?! Мне надоело быть электриком, сантехником и мужиком в этом доме!
Она ткнула пальцем в сторону коридора, где ровно гудел щиток.
— Ты помнишь ту полку, Дима? Ту самую, в прихожей? Ты её полгода обещал повесить. Купил перфоратор, который стоит как половина моей зарплаты. И что? Ты просверлил одну дырку, попал в арматуру, испугался, бросил всё и пошел пить пиво, потому что у тебя «стресс». А полку вешал сосед дядя Вася за бутылку водки!
Дмитрий покраснел пятнами. Его шея надулась, вены на лбу вздулись. Ему было стыдно, но признать это означало проиграть, поэтому он выбрал нападение.
— Не смей мне тыкать дядей Васей! — заорал он, брызгая слюной. — Я не разнорабочий! У меня руки для другого созданы! Я головой работаю! А ты… ты просто превратилась в мужика в юбке! Посмотри на себя! Ты же грубая, резкая, вечно командуешь! С тобой невозможно чувствовать себя мужчиной, ты же яйца любому открутишь!
— Ах, я не даю тебе быть мужчиной? — Ольга горько рассмеялась, и этот смех был страшнее любого крика. — Я не даю? Дима, когда у нас потек бачок в унитазе, ты неделю ходил и дергал за веревочку, которую сам же и привязал, пока я не вызвала мастера. Когда нужно было поменять колеса на машине, ты сказал, что у тебя спина болит, и я таскала эти покрышки на балкон сама! Я стала «мужиком в юбке» не потому, что я этого хотела, а потому что место мужика в этом доме вакантно! Ты его не занимаешь, Дима. Ты занимаешь место домашнего питомца.
— Заткнись! — Дмитрий ударил кулаком по подоконнику. Горшок с геранью опасно качнулся. — Ты унижаешь меня! Ты специально это делаешь, чтобы возвыситься! Я тонкая натура, мне нужна поддержка, а не твоя вечная критика! Да любая другая баба была бы счастлива — муж не пьет, не бьет, дома сидит! А тебе всё мало!
Он дышал тяжело, с хрипом. В его глазах стояли слезы обиды — искренней, детской обиды на то, что мир не хочет крутиться вокруг него.
— Не пьет и не бьет… — медленно повторила Ольга. — Какое великое достижение. Медаль тебе выдать? Или памятник поставить при жизни? «Здесь лежит Дмитрий, который не бил жену, но и палец о палец не ударил, чтобы ей помочь».
Она посмотрела на него с нескрываемым отвращением. Сейчас, при ярком свете, она видела каждую пору на его лице, каждую морщинку, каждую крошку в его трехдневной щетине. И за всем этим не было ничего. Пустота. Вакуум. Он был как тот холодильник — большой, занимающий много места, но внутри теплый и вонючий, потому что давно сломался.
— Я устала, Дима, — сказала она вдруг совершенно спокойно. Злость ушла, оставив после себя выжженную пустыню. — Я не хочу больше быть сильной. Я не хочу знать, где у нас перекрывается вода, как менять прокладки в кране и какой автомат отвечает за розетки. Я хочу приходить домой и не бояться, что если я задержусь на пять минут, квартира сгорит или утонет, потому что ты «побоялся» что-то сделать.
— Ну и вали! — огрызнулся он, чувствуя перемену в её тоне и принимая это за слабость. — Ищи себе сантехника! Пусть он тебе руки маслом пачкает и матом ругается! А я посмотрю, как ты без меня завоешь через неделю. В пустой квартире-то! Кто тебя встречать будет? Коту будешь рассказывать, как день прошел?
Он был уверен, что победил. Что сейчас она, как обычно, заплачет, пойдет на кухню, сварит эти несчастные пельмени, и они помирятся под бубнеж телевизора. Так было всегда. Пять лет подряд.
Но Ольга не заплакала. Она молча развернулась и пошла в спальню.
— Эй! — крикнул он ей в спину, чувствуя неприятный холодок под ложечкой. — Ты куда пошла? Я с тобой разговариваю! Мы не закончили! Пельмени кто варить будет?
Ольга вошла в спальню и включила верхний свет. Шкаф-купе с зеркальными дверями отразил её фигуру — уставшую женщину с грязными руками и решимостью во взгляде, которой он никогда раньше не видел. Она подошла к антресоли и потянула на себя большой дорожный чемодан на колесиках.
Тот самый чемодан, который они покупали для поездки в Турцию три года назад. Поездки, в которой Дмитрий ныл, что море слишком соленое, солнце слишком жаркое, а еда слишком острая.
Она с грохотом опустила чемодан на пол и расстегнула молнию.
— Ты чего удумала? — Дмитрий стоял в дверях спальни, держась за косяк. Его лицо побледнело, самоуверенность начала сползать, как старая краска. — Оль, ты чего? Пугать меня решила? Не смешно.
Ольга не ответила. Она открыла его секцию шкафа. Первыми на дно чемодана полетели его джинсы. Следом — стопка футболок, некоторые даже не глаженые. Потом — свитера, которые вязала его мама. Она сгребала вещи грубо, без разбора, комкая их и утрамбовывая ногой.
— Ты что делаешь?! — голос Дмитрия сорвался на фальцет. — Это мои вещи! Положи на место! Ты не имеешь права! Это моя квартира тоже!
— Нет, Дима, — Ольга на секунду остановилась, держа в руках его любимую толстовку с надписью «Game Over». — Квартира — моя. Она досталась мне от бабушки за два года до свадьбы. Ты здесь просто зарегистрирован. Временно.
Она швырнула толстовку в чемодан.
— Собирайся. Спектакль окончен. Свет дали, но для тебя кино закончилось.
Дмитрий стоял, открыв рот, и воздух в комнате стал густым и тяжелым, как перед грозой. Он вдруг осознал, что кнопка в щитке была не самой большой проблемой сегодняшнего вечера. Настоящая кнопка была нажата только что. И это была кнопка катапультирования.
Ольга действовала с пугающей, механической точностью. Она больше не кричала, не размахивала руками и не пыталась достучаться до его совести. Все эти годы она была генератором энергии в их семье, вечным двигателем, который толкал, тянул и разогревал. Теперь топливо кончилось. Осталась только холодная инерция.
Она подошла к тумбе под телевизором — святая святых, алтарю его досуга. Там, опутанная проводами, как пациент в реанимации, мигала синим огоньком игровая приставка. Рядом лежали джойстики, наушники и стопки дисков в ярких коробках.
— Оля, не трогай! — взвизгнул Дмитрий, метнувшись к ней от дверного проема. — Стой! Там жесткий диск, если ты его стряхнешь, все сохранения полетят! Ты хоть понимаешь, сколько это денег стоит?!
Ольга молча выдернула шнур питания из розетки. Экран телевизора погас, погрузив комнату в полумрак, разбавляемый лишь светом из коридора. Она сгребла приставку одной рукой, второй подхватила ворох проводов и, не заботясь о том, как они перегнутся, швырнула всё это поверх мятых джинсов в чемодан.
— Ты сумасшедшая! — Дмитрий схватился за голову, его лицо исказилось, будто ему вырывали зуб без наркоза. — Ты мне HDMI-порт выломаешь! Это же техника! Оля, прекрати этот цирк немедленно! Я понял, ты злишься. Хорошо, я был неправ! Я завтра же вызову электрика, сантехника, кого хочешь! Я сам пол помою, прямо сейчас! Только оставь вещи в покое!
Ольга не ответила. Она с силой надавила коленом на крышку чемодана, утрамбовывая его содержимое. Молния зашипела, сопротивляясь, закусывая рукав свитера, но Ольга рванула собачку с такой силой, что ткань с треском ушла внутрь.
Вжик.
Чемодан был закрыт. Огромный, раздувшийся, похожий на сытое чудовище, проглотившее его комфортную жизнь.
— Оля, ну хватит, — голос Дмитрия дрогнул, в нем появилась неуверенность и тот самый липкий страх, который бывает у ребенка, когда он понимает, что мама не шутит и угол неизбежен. — Ну попугала и хватит. Куда я пойду на ночь глядя? У меня там даже зубной щетки нет. Давай сядем, поговорим нормально. Я же люблю тебя, мы же семья…
Ольга выпрямилась, отряхнула руки и посмотрела на него сухими, ясными глазами. В них не было любви. В них было то, что хуже ненависти — абсолютное равнодушие. Она смотрела на него как на старый стул, у которого подломилась ножка и который проще выбросить, чем чинить.
— Семья — это когда двое взрослых людей гребут в одной лодке, Дима, — сказала она ровно. — А у нас я гребу, а ты сидишь на корме и ноешь, что тебя укачивает.
Она схватилась за ручку чемодана и потянула его к выходу. Колесики гулко загрохотали по ламинату. Дмитрий попятился, преграждая ей путь своим телом. Он стоял в своих растянутых домашних трениках и носках с протертой пяткой, раскинув руки, как вратарь, пытающийся поймать мяч.
— Я не уйду, — заявил он, пытаясь придать голосу твердость, но вышло жалко. — Это мой дом. Я здесь живу пять лет. Ты не можешь меня просто так выставить, как собаку. У меня права есть!
— Ключи, — коротко бросила Ольга, остановившись в метре от него.
— Что?
— Ключи от квартиры. Положи на тумбочку.
— Нет! — он скрестил руки на груди. — Ничего я не отдам. Ты перебесишься, и завтра тебе будет стыдно. Я тебе прощу эту выходку, так и быть, но ты должна извиниться.
Ольга вздохнула. Это был тяжелый, усталый вздох человека, вынужденного делать грязную работу. Она отпустила чемодан, шагнула к вешалке в прихожей, где на крючке висела его связка ключей с брелоком в виде персонажа из «Звездных войн». Одним движением она сняла их.
— Оля!
Она открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропахшую скандалом квартиру. На площадке было тихо, только где-то на верхнем этаже хлопала форточка.
Ольга вытолкнула тяжелый чемодан на бетонный пол подъезда. Он покатился и ударился о перила.
— Выходи, — сказала она, указывая на дверь.
— Ты серьезно? — Дмитрий смотрел на открытый проем, как на жерло вулкана. — Я в домашнем! Там холодно! Оля, ты ненормальная! Куда я пойду?! К маме? Через весь город?
— Куда хочешь, Дима. Хоть к маме, хоть в гостиницу, хоть в щитовую ночевать — там тепло и пробки рядом, потренируешься включать.
Она взяла с полки его куртку и ботинки, небрежно бросив их поверх чемодана. Ботинки глухо стукнулись о бетон.
Дмитрий стоял, вцепившись пальцами в косяк двери ванной, словно его пытались смыть потоком воды. Он не верил. До последней секунды он не верил, что его уютный мир, построенный на её терпении, может рухнуть вот так, за один вечер, из-за какой-то несчастной кнопки.
— Я не пойду, — прошептал он.
Ольга подошла к нему вплотную. В ней не было злости, только брезгливость. Она взяла его за плечо и с силой, которой сама от себя не ожидала, толкнула к выходу. Он не сопротивлялся по-настоящему. Он был слишком шокирован, слишком пассивен, слишком привык, что его двигают по жизни другие. Он по инерции сделал несколько шагов, переступил порог и оказался на холодном кафеле подъезда.
— Оля, подожди! — он обернулся, пытаясь шагнуть обратно. — У меня денег нет! Карточка в другой куртке!
— Найдешь выход, — ответила она. — Ты же мужчина. Вспомни об этом.
Она потянула на себя тяжелую металлическую дверь. Дмитрий попытался вставить ногу в проем, но Ольга толкнула полотно резче, и он инстинктивно отдернул стопу, чтобы не прищемило пальцы.
Клац.
Замок щелкнул. Один оборот. Второй. Третий.
Дмитрий остался стоять в подъезде. Один. В одних носках на ледяном полу, рядом с кучей своих вещей и чемоданом, набитым бесполезным пластиком.
— Оля! — крикнул он, ударив ладонью по железу. — Открой! Это не смешно! Мне холодно!
За дверью была тишина. Ни звука шагов, ни рыданий, ни шороха.
В подъезде сработал датчик движения, и тусклая лампочка под потолком замигала и погасла. Таймер был настроен всего на тридцать секунд. Дмитрий остался в полной темноте.
Он стоял перед закрытой дверью, зная, что там, внутри, тепло, светло и есть еда. Ему нужно было просто нажать на кнопку звонка. Просто протянуть руку и нажать маленькую черную кнопку.
Но он стоял, прижавшись лбом к холодному металлу двери, и не мог пошевелиться. Он ждал, что дверь откроется сама. Что свет включится сам. Что Ольга выйдет и спасет его.
Прошла минута. Вторая.
В темноте подъезда ничего не происходило…
